Yorik

Древние о болтливости Плутарх писал, что "...семя мужей, склонных к блуду, бесплодно, речь же болтливого человека бесцельна и бесполезна". Басня про гусей В Греции была популярна басня про гусей, которым надо было перелететь из Киликии в Африку, минуя горы Тавра, в которых водилось множество орлов. Эти гуси взяли каждый в клюв по камню подходящего размера, которые послужили им пробкой для голоса, и ночью молча перелетели через Тавр. Аристотель и болтун_1 Один человек как-то измучил Аристотеля своими нелепыми рассказами и своими многочисленными присказками: "Ну, разве не удивительно это, Аристотель?" На что раздраженный философ ответил: "Не это удивительно, а то, что кто-то, имея ноги, еще стоит рядом с тобой". Аристотель и болтун_2 Другой человек после долгой и пустой болтовни заявил Аристотелю: "Заговорил я тебя, философ". На что тот ответил: "Нет, клянусь Зевсом, я и не заметил". Биант на пиру Когда на одном пиру некий болтун обвинил молчаливого Бианта в глупости, тот воскликнул: "Да разве глупец смог бы молчать за чашей вина?" Зенон на пиру Однажды в Афинах был устроен обед для послов персидского царя, на который пригласили и философов. Вскоре на пиру разгорелись оживленные беседы, все рассказывали о себе и своих успехах, и лишь Зенон хранил молчание. Один из послов благожелательно поднял чашу за здоровье Зенона и спросил: "А о тебе, Зенон, что рассказать царю?" Философ ответил: "Ничего, кроме того, что есть в Афинах старик, умеющий молчать во время попойки". [Речь здесь шла о Зеноне элейском ученике Парменида, который жил в V веке до Р.Х.] Лисий и клиент Однажды великий афинский оратор Лисий передал своему клиенту, имевшему какую-то тяжбу, написанную для него речь для произнесения ее в суде. Через некоторое время клиент пришел к Лисию с унылым видом и сказал, что он прочитал его речь несколько раз и после первого прочтения она показалась ему превосходной, а после третьего раза - вялой и никчемной. Лисий рассмеялся: "А разве не один раз собираешься ты говорить ее перед судьями?" Анахарсис у Солона однажды во время обеда выпил немного лишнего и заснул, ног все обратили внимание, что левой рукой он прикрыл срамное место, а правой - рот, ибо он полагал, что более крепкая узда требуется языку. Взятие Афин Суллой Когда в 87 году до Р.Х. Сулла осадил Афины, он очень торопился, так как у него было много неотложных дел: в Риме власть опять захватили марианцы, а на Востоке Митридат захватил всю Малую Азию. Однако стены города были надежны и защитники неуязвимы. Время шло... Однажды в городской цирюльне старики разболтались о том, что Гептахалк (это проход в городской стене возле Пирея) совсем не охраняется. Лазутчики Суллы, услышав это, тотчас же донесли своему полководцу. Тот быстро стянул свои войска и ночью ввел их в город (это случилось уже в 86 году). Город был сильно разрушен и разграблен и буквально залит кровью. А обрушился с такой яростью на Афины Сулла из-за слов, так как во время осады граждане города поднимались на стены и распевали оттуда обидные куплеты про Суллу и Метелла. Философ Зенон под пыткой откусил себе язык и выплюнул его в лицо элейскому тирану Неарху, в заговоре против которого он участвовал, чтобы его измученное пытками тело против его воли не выдало какой-нибудь тайны. [Речь идет о Зеноне из Китиона, который в 308 году до Р.Х. основал в Афинах школу стоиков.] О сдержанности_1 Царь Антигон на вопрос сына о том, когда же они выступят, ответил: "Боишься, что ты один не услышишь трубы?" Так он учил своего наследника сдержанности и умению хранить тайну. О сдержанности_2 Когда такой же вопрос задали престарелому Метеллу, он сказал: "Если бы я подозревал, что эта тайна известна моей тунике, то я бросил бы ее в огонь, как только снял с себя!"

Многие наши соотечественники, я уж не говорю об иностранцах, до сих пор уверены в том, что Россия внесла очень маленький вклад в дело открытия неизвестных земель. Это не совсем так. Да, Россия значительно позже, чем другие страны, вышла в мировой океан. Да, у нас не было знаменитых пиратов и работорговцев. А, что? Разве это так уж плохо. Просто подвиги наших мореплавателей очень слабо освещались литераторами. Вместо тропических островов с кокосами и бананами они открывали суровые северные берега и острова. Вместо блестящих империй и прочих государств, они находили скудные поселения эскимосов и прочих северных народностей. А трудности при освоении северных территорий значительно превышали трудности, возникавшие при изучении тропических морей. Для примера рассмотрим историю одной из сравнительно благополучных российских экспедиций, которая присоединила к империи Алеутские острова. Первые из Алеутских островов были открыты еще капитаном Берингом за время его второй экспедиции в 1740-41 годах. Может быть, неугомонный Беринг и открыл бы и исследовал все Алеутские острова, но его преждевременная смерть в 1741 году помешала этому. К тому же вопрос об этих очень далеких от С.-Петербурга территориях на некоторое время перестал волновать столицу империи. Нет, местные моряки, рыбаки, купцы и охотники продолжали свои плавания и промысел в этих северных водах... Но вот в марте 1764 года в Петербург из Тобольска прибыл курьер с секретным пакетом для императрицы от сибирского губернатора Дениса Ивановича Чичерина. На пакете была сделана надпись: "Везти денно и ношно со всяким поспешением нигде не удерживав". В своем послании губернатор Чичерин сообщал, что еще в 1758 году камчатские купцы снарядили бот "Иулиан" под началом морехода Глотова и казака Пономарева для "изыскания неизвестных мест". В 1762 году экспедиция вернулась в Охотск. Глотов сообщал, что они достигли дальних Алеутских островов Умнак и Уналашка, на которых обнаружили богатый пушной промысел, привели жителей в российское подданство и собрали большой ясак. Чичерин поздравлял императрицу с приобретением новых мест с богатым промыслом и предлагал новую экспедицию, которая должна была отправиться из Охотска на судах местных промышленников, но под командованием морских офицеров, для составления точной карты Алеутских островов. Екатерина II с пониманием отнеслась к возникшей проблеме. Она сразу же оценила открывающиеся возможности, и уже 4 мая 1764 года был издан указ, который обязывал Адмиралтейств-Коллегию срочно организовать экспедицию, не считаясь ни с какими затратами. Предлагалось немедленно отправить из Петербурга "сколько надобно офицеров и штурманов", которые должны были провести исследование и опись Алеутских островов (особенно дальних), привести "американцев" (т.е. алеутов) в российское подданство и организовать сбор ясака. Таким образом, данная экспедиция должна была закрепить за Россией вновь открытые земли, что упрочивало владения империи на Аляске и в северной части Тихого океана. Особо подчеркивалось в указе, что следует "производить оное предприятие секретным образом". Почему, спросите вы, уважаемые читатели, секретным образом? Да потому, что на эти территории зарились уже и англичане, в особенности власти компании Гудзонова залива, а позднее и Северо-американские Штаты. Для лучшего сохранения секретности было принято решение именовать эту экспедицию "Комиссией, посланной для описи лесов по рекам Каме и Белой". Дело тоже государственной важности! Для ускорения организации экспедиции, а также для лучшего обеспечения ее секретности было решено отправить из столицы только командный состав экспедиции, а рядовых участников экспедиции набрать в различных городах Сибири и Дальнего Востока. Организация экспедиции в Петербурге была возложена на известного гидрографа адмирала Александра Ивановича Нагаева. Он, кстати, был первым крупным российским гидрографом. [Помните у Высоцкого Нагайскую бухту? На берегу бухты Нагаева, названной в честь этого самого адмирала, и расположена "столица Колымского края" город Магадан.] А. И. Нагаев разработал секретную инструкцию для экспедиции, подобрал необходимые карты, предложил удобные маршруты следования к месту назначения и удобные стоянки. Он также представил список офицеров, в основном из числа своих бывших учеников. Этот факт не следует рассматривать, как проталкивание адмиралом своих ставленников на теплые местечки. Нет! Просто Александр Иванович был уверен, что его ученики смогут выполнить те обширные и сложные задания, которые были заложены в разработанной им для экспедиции инструкции. Адмиралтейств-Коллегия рассмотрела предложенный адмиралом Нагаевым список и постановила назначить командующим экспедиции капитан-лейтенанта Петра Кузьмича Креницына, а его помощником - лейтенанта Михаила Дмитриевича Левашова. Креницыну было уже 36 лет, из них 20 лет он служил на флоте, плавал под началом Нагаева, братьев Лаптевых (Дмитрия и Харитона), имел боевой опыт. Левашов на нескольких кораблях служил вместе с Креницыным, также имел боевой опыт, но на общем высоком уровне российских морских офицеров он выделялся большими познаниями в различных областях наук, был отличным картографом и рисовальщиком, что было очень важно в научных экспедициях того времени. Секретность экспедиции повлияла на рекордно короткие сроки ее организации. Уже 1 июля 1764 года шестнадцать участников экспедиции на сорока двух подводах покинули Петербург и отправились подальше от любопытных глаз. Им предстояло пересечь всю Россию вплоть до берегов Тихого океана, но, опережая экспедицию, в Охотск была отправлена депеша с указанием начать строительство необходимых кораблей. Путь был далеким и долгим, и только в конце октября 1765 года экспедиция прибыла в Охотск. Там уже строились два судна, бригантина и гукор, и участники экспедиции во главе с Креницыным приняли самое деятельное участие в их достройке. Довольно скоро корабли были спущены на воду, Креницын добавил в состав экспедиции еще два корабля из состава флотилии охотского порта, бот и галиот, и набрал экипажи кораблей. Вскоре экспедиция отправилась из Охотска на Камчатку. На восьмой день плавания начался свирепый шторм, который чуть было не сорвал всю экспедицию. Бригантину выбросило на мель у берегов Камчатки и разбило о береговые камни. Команде удалось перебраться на берег и спасти казну и секретные документы. Потерь в людях удалось избежать. У гукора был сломан руль и оторвало якорь. Команде удалось благополучно сойти на берег и надежно закрепить неуправляемый корабль. Бот успел укрыться в устье реки Большой, а судьба галиота сложилась трагически. Шторм изорвал на судне все паруса и поломал мачты. Были потеряны все якоря, так что потерявшее управление судно целых три месяца носило по волнам, пока оно не разбилось о береговые утесы где-то на Курильских островах. Из сорока одного члена экипажа галиота погибло двадцать семь человек. В этих условиях Креницын решил продолжать экспедицию и приказал немедленно приступить к ремонту уцелевших кораблей. Но их было недостаточно для целей экспедиции, и пришлось из состава камчатской флотилии взять галиот "Св. Екатерина". У местного населения были закуплены необходимые продукты. Кроме того, Креницын организовал специальные команды для заготовки мяса, рыбы, соли и ягод, а также для строительства байдар. Были заказаны у камчатских мастеров якоря для судов из местного железа. Пока шли сборы и подготовка экспедиции, Креницын много ездил по Камчатке и общался с людьми, которые уже бывали на Алеутских островах. Ему удалось много узнать об этих островах, местных течениях и условиях плавания в Тихом океане в разные сезоны. К подготовке экспедиции, а также к участию в ней Креницыну удалось привлечь некоторых из первооткрывателей Алеутских островов: М. Неводчикова, С. Глотова и С. Пономарева. В мае 1768 года на корабли начали грузить продовольствие, но отправиться в путь экспедиция смогла только 20 июля, так как из-за стоящих штилей корабли не могли выйти из устья реки Камчатка. Галиотом "Св. Екатерина" командовал Креницын, а гукором "Св. Павел" - Левашев. 10 августа корабли попали в густой туман и разлучились. 13 августа со "Св. Екатерины" заметили птиц, а не следующий день показались и Алеутские острова. Экспедиция, наконец, достигла своей цели и начала исследование островов. С алеутами русские встретились только тогда, когда "Св. Екатерина" вошла в пролив между островами Умнак и Уналашка. Алеуты поинтересовались, зачем они сюда пришли и мирно ли будут жить. Креницын заверил алеутов, что жить будут мирно, и одарил их подарками. "Св. Павел" после разлуки со "Св. Екатериной" тоже быстро достиг Алеутских островов. В отличие от Креницына Левашев стал двигаться вдоль дуги островов с северной стороны. Он уже успел нанести на карту пятнадцать островов, когда, подойдя к острову Уналашка, увидел "Св. Екатерину". Три дня корабли лавировали вокруг островов Умнак и Уналашка, описывая острова и делая различные зарисовки. Затем экспедиция двинулась дальше и вскоре открыла самый дальний и самый крупный остров архипелага - Унимак. Обогнув Умнак с юга, с кораблей увидели землю, которую промышленники, бывшие в составе экспедиции, опознали как остров Аляска. Узкий и длинный полуостров Аляска тогда ошибочно считали островом. Вскоре корабли вошли в узкий Исаноцкий пролив, отделявший Унимак от Аляски, и стали на якорь. Моряки на байдарах стали искать удобное для зимовки место, но не нашли такого. Креницын принял решение идти зимовать в район островов Умнак и Уналашка. Во время этого перехода корабли опять попали в шторм и разлучились, теперь уже до лета следующего года.

Англия и Нормандия накануне завоевания. Герцог Вильгельм Вначале, уважаемые читатели, мы кинем ретроспективный взгляд на состояние Англии к 1066 году, а потом: Потом я еще не знаю, куда меня занесет, но в Нормандию мы обязательно заглянем, хотя бы ненадолго. А пока взглянем на наш остров. Когда Гарольд вступил на престол, Англия уже несколько царстований представляла собой единое государство. Король, хоть и не был самодержцем, но был верховным повелителем, гарантом внутреннего спокойствия и исполнения законов, которые издавались от его имени, имел значительные денежные средства и постоянную, пусть и не очень многочисленную, армию. Владычество датчан, а также их поселение в Данло оказали на общественную жизнь и устройство Англии гораздо меньшее влияние, чем можно было ожидать. В Данло оно ярче всего выразилось в географических названиях: те названия, которые оканчивались на "-by", обозначали датские земли, а названия оканчивавшиеся на "-ham" или "-ton", обозначали английские поселения. Разделение Англии Кнутом на элдорменства (ealdormanats) было лишь урегулированием уже существовавших и сложившихся порядков. Разделение некоторых графств на более мелкие единицы приписывается датчанам без достаточных оснований. А сами датчане в большей своей части смешались с англо-саксонским населением, усвоив их религию и учреждения. Заметим, что в Нормандии, кстати, произошло практически то же самое. Я не буду подробно останавливаться на развитии прав землевладельцев, так как эта тема интересна, в основном, специалистам. Отмечу только, что к описываемому времени король уже окончательно захватил все народные земли (folcland), которые превратились в королевские земли (terra regis). Частью этих земель король жаловал своих знатных сторонников, которые становились его ленниками, исполняли почетные обязанности при дворе и служили в армии. Кроме того, короли поделились с крупными землевладельцами и частью судебных полномочий, так что уже при Этельстане в Англии вполне сложилась феодальная система. Я также не буду касаться вопросов государственного устройства, финансов, просвещения, церковной жизни и т.д. Отмечу только, что в 1052 году король Эдуард официально отменил сбор danegeld'а, чтобы облегчить положение населения, но на самом деле этот сбор взыскивался даже некоторое время и после смерти этого короля. Следствием такого распоряжения был отказ Эдуарда содержать на английские деньги датские корабли и датских наемников. Датский флот и датские отряды были распущены, желающие могли отправиться на родину, а часть датчан окончательно осела в Англии. Однако по могуществу английского флота это решение Эдуарда нанесло смертельный удар. Вот в чем причина того, что английский флот никак не помешал нормандскому вторжению, - его попросту уже не было. Да и постоянная армия сократилась до размеров немногочисленного отряда телохранителей (housecarls), а для того, чтобы собрать более значительные силы, требовалось какое-то время. Эдуард, правда, умер в своей постели, но Гарольду это уже аукнулось. Надеюсь, что я не очень вас утомил, уважаемые читатели, и взглянем теперь через Канал. Что же к описываемому нами времени представляла собой Нормандия? Длинной истории от меня пока не ждите, но вот вам краткий очерк ее истории. Действительно краткий! Итак, Рольф Странник, такой же датский морской разбойник, какими были Гутрум и Гастинг, захватил земли по обеим берегам Сены в районе ее устья и в 911 году добился от короля Карла Простоватого утверждения своих прав на эту землю. А что было делать Карлу? Сила была на стороне захватчиков, а кроме того король в этом же 911 году захватил Лотарингию: Напомню, что в Англии в это же время сыновья Альфреда начали покорение Данло. Договор, по которому король Франции уступил часть своих земель на побережье, очень напоминал Уэдморский мир. Как и Гутрум, Рольф крестился, женился на дочери короля и стал его вассалом по землям, которые с того времени и стали называться "страной норманнов" или Нормандией. Однако христианская вера и вассальные отношения в первое время очень мало сдерживали норманнов. В отличие от Англии, норманнов с французами не связывали ни родство языка, ни узы крови. Сын Рольфа, Вильгельм Длинный Меч, хотя внешне и старался внешне быть христианином и подданным французского короля, в глубине души оставался северным язычником, да и сына своего он воспитывал среди викингов в Байе, где крепче всего сохранялись датский язык и обычаи. Вильгельм Длинный Меч призвал так много датчан в свои земли, что сумел полностью заселить ими полуостров Котантен. После смерти Вильгельма наступила языческая реакция. Большинство норманнов, во главе с юным герцогом Ричардом, который позднее получил прозвище Бесстрашного, на время отпали и от христианства, и от Франции. В это время новые флотилии морских разбойников появились у берегов Франции и входили в Сену. Так что еще в начале XI века французы называли норманнов "пиратами", Нормандию - "страной пиратов", а их герцога - "герцогом пиратов". Но Ричард Бесстрашный правил очень долго, так долго, что к концу его правления нравы норманнов очень сильно переменились. Из свирепых язычников они превратились в верных ленников французской короны и чуть ли не примерных христиан. Датский язык еще некоторое время сохранялся в Байе, а память о нем осталась в некоторых географических названиях. В Нормандии же вдруг закипела религиозная жизнь: строились монастыри и церкви, по дорогам шли паломники и пилигримы, основывались школы и проводились философские исследования. Словом, полная противоположность полусонному существованию в Англии. Пилигримами становилось все-таки меньшинство нормандцев. Часть нормандских рыцарей ставала под знамена Святого Креста, другая часть рыцарей приняла участие в борьбе христиан с мусульманами на Пиренейском полуострове, а цвет рыцарства подался на Сицилию и юг Италии, где на стороне византийцев принялись воевать с арабами. Вначале они служили византийцам, но потом в их среде появился доблестный рыцарь Роберт Гвискар, который отправился из своих владений на Котантене с одним только оруженосцем, но вскоре стал во главе всех нормандских сил в Сицилии и на Юге Италии. В битве при Каннах нормандцы разбили византийцев и отняли у них Апулию, а затем и Калабрию. Последователи Гвискара захватили всю Южную Италию и Сицилию и основали блестящее Сицилийское королевство. Рассказы о подвигах Гвискара и других нормандских рыцарей в Италии и их несметной добыче только раздражали остававшихся в Нормандии рыцарей, подвигали их на поиски новых предприятий и воспламеняли честолюбие нормандских герцогов. А герцогом Нормандии к описываемому времени был Вильгельм, которого современники называли Великим, а в историю он вошел, как Вильгельм Завоеватель. Вильгельм был побочным сыном герцога Роберта Великолепного (другое его прозвище было Роберт Дьявол) и Арлетты, дочери фалезского скорняка Фулберта. Герцог однажды увидел Арлетту, которая стирала белье в ручье, пленился юной девушкой, увез ее с собой, и 1027 году в Фалезе у нее родился сын Вильгельм. Других сыновей у Роберта не было, так что мальчик, хоть и имел прозвище "бастард", которое долго еще ходило за ним, воспитывался возле отца. Правда, недолго, так как в 1035 году Роберт Великолепный скончался в Никее во время обратного пути от святых мест. Так что детство выдалось у Вильгельма трудным, он видел множество интриг, измен и предательств, но все эти трудности только закаляли его характер, который с самых ранних лет смело можно было назвать железным. Бароны охотно признали Вильгельма своим герцогом, и он правил Нормандией под их опекой. Такое положение вещей устраивало всех до 1047 года, когда Вилли стукнуло двадцать лет, и он решил править самостоятельно. Многих баронов такое решение юного герцога решительно не устраивало. Ведь за прошедшие годы они привыкли к самовластию, а тут "бастард" решил ими командовать! В восточной части Нормандии, однако, все было тихо, а вот на западе герцогства, в округах Бессен и Котантен созрел заговор против Вильгельма, причем в герцоги наметили двоюродного брата Вилли Ги (Gui) бургундского, вскоре переросший в открытый мятеж. Мятеж так тщательно готовился и вспыхнул столь неожиданно для Вилли, что застал его врасплох в его охотничьем домике. Мятежные бароны чуть не схватили своего юного герцога, но он сумел ускользнуть от них, выпрыгнув в реку в чем был. Вильгельму удалось заручиться поддержкой французского короля, собрать свои силы и в битве при Валь-де-Дюн разбить мятежников. Союз с французским королем, впрочем, оказался не очень продолжительным. Я думаю, что целесообразно сейчас набросать обобщенный портрет Вильгельма Великого, перескакивая временами через временные рамки, чтобы полнее оценить незаурядную личность Завоевателя. Начнем с внешности Вильгельма, который был одним из самых последних и самых грозных представителей северной расы. Он был гигантом, обладавшим огромной физической силой. Отчаянная храбрость дополнялась диким взглядом, а бешеный гнев сочетался с беспощадной мстительностью. Летописец утверждал, что в нем воплощался дух "морских волков, так долго живших грабежом всего мира". Даже его враги утверждали, что "Вильгельм не имел во всем свете равного себе рыцаря". Еще в сражении при Валь-де-Дюне люди и кони падали под ударами его копья. Бешенство и неукротимость его характера выражалась и в других приключениях его юности. Так, например, он с пятью солдатами принял бой с пятнадцатью анжуйцами: И победил! Или когда анжуйский граф Жоффруа Мартелл предъявил свои претензии на часть его владений, Вильгельм с соколом на руке вызывающе проехался по спорным землям, как будто война или охота были для него одним и тем же делом. И Мартелл отступился: Как, согласно Гомеру, никто не мог натянуть лук Одиссея, так никто из современников не мог натянуть лук Вильгельма, настолько он был силен физически. Своею палицей он мог проложить себе путь сквозь строй английских воинов, или своим громовым голосом остановить начинающееся бегство своих солдат. Его характер и сила проявлялись в наибольшей степени тогда, когда другие приходили в уныние или отчаяние. И во время зимнего похода к Честеру он шел пешком во главе своих измученных войск и собственноручно помогал расчищать дорогу сквозь сугробы. Но и его безжалостность не знала пределов. Когда жители Алансона в насмешку над его происхождением вывесили на городских стенах сырые кожи и начали кричать: "Вот работа для скорняка!" - он приказал ослепить пленников, отрубить им руки и ноги и побросать их в город. Потом он взял город штурмом и наказал шутников. После победы при Гастингсе он запретил хоронить тело Гарольда. Сотни жителей Гемпшира были выгнаны из своих домов, потому что Вильгельм решил в этих краях организовать свои охотничьи угодья. А когда Нортумбрия попыталась сопротивляться ему, он на несколько десятилетий превратил ее в пустыню. Жестокими и беспощадными были даже его шутки. Когда он состарился, то в 1087 году его старый враг французский король Филипп I подсмеивался над неуклюжей уже полнотой Вильгельма, а когда болезнь уложила его в постель в Руане, сказал: "У Вльгельма такие же долгие роды, как у женщины". Вильгельм тогда дал обет: "Когда я встану, я отслужу обедню в стране Филиппа и щедро одарю церковь за счастливые роды. Я принесу ей тысячу свечей. Этими свечами будут пожары, при свете которых заблещет сталь". И он сдержал свое слово, несмотря на приближающуюся смерть. В пору жатвы даже вдали от французской границы запылали города и села во исполнение обета Вильгельма. Суровость характера Вильгельма сказывалась и в его любви к уединению. Он мало обращал внимания на ненависть или любовь людей, а его суровый взгляд, молчаливость и дикие порывы гнева наводили жуткий страх на его приближенных. Летописец отмечает: "Он был так могуч и свиреп, что никто не осмеливался противоречить его воле". Такого человека трудно любить, но ему легко подчиняться. Сам он был любезен только с настоятелем аббатства в Бете Ансельмом. Только в лесной глуши Вильгельм становился другим человеком. Летописец отмечал: "Он любил диких оленей и ланей как будто был их отцом, и человек, виновный в их убийстве подвергался ослеплению". Одиноким прошел Вильгельм свой жизненный путь, и смерть застала его таким же одиноким. Когда король испустил свое последнее дыхание, вельможи и священники, окружавшие его, разбежались, а его обнаженное тело долго оставалось распростертым на полу. Вот каков был наш герой.

Анекдоты о писателях Бернс и богач Однажды Роберт Бернс гулял по берегу Клайда и увидел, как местный батрак кинулся в воду и вытащил оттуда известного богача. Когда тот пришел в себя, он сунул своему спасителю один фартинг (мелкая медная монетка в 1/4 пенса). Собравшиеся жители возмутились и хотели сбросить богача обратно в воду, но тут подошел Бернс: "Оставьте его, он лучше знает свою цену". Брандес и орден Датский король наградил литературного критика Георга Брандеса орденом "За заслуги" второй степени. Когда его спросили, как он поблагодарил короля, Брандес ответил: "Я сказал, что этот орден - единственное, что у меня есть второй степени". Брехт и молодой драматург Однажды Бертольд Брехт получил посылку, в которой была пьеса неизвестного писателя и письмо следующего содержания: "Господин Брехт! Я нигде не ставлю запятых, так как убежден, что они не нужны. Если вы придерживаетесь иного мнения, то расставьте их там, где сочтете необходимым". Брехт ему ответил: "Я считаю запятые необходимыми, поэтому прошу вас в следующий раз прислать одни запятые, а текст я и сам как-нибудь сочиню". Брехт и посылки Однажды Брехт получил объемистую посылку от своего приятеля, которая была заполнена оберточной бумагой с приложением короткой записки: "Дорогой друг! Я жив и здоров, чего и тебе желаю". Через некоторое время приятелю пришлось на почте получать от Брехта тяжеленный ящик. Вскрыв его, он обнаружил большой камень и записку: "Дорогой друг! Вот тот камень, который свалился с моего сердца при получении твоего письма". Совет Брехта Один молодой человек осаждал Брехта с просьбой дать ему совет: "У меня в голове полно творческих замыслов. Я могу написать хороший роман... Мне мешает только одно обстоятельство - я не знаю, как начать". Брехт усмехнулся: "Возьмите чистый лист бумаги и начните, как все, с левого верхнего угла". Буаст и дама Французский лексикограф Пьер Буаст составил полный толковый словарь французского языка, из которого исключил все неприличные слова. Одна знатная дама решила похвалить его за это. Буаст съехидничал: "Мадам! Как же вы узнали, что этих слов там нет? Вы их искали?" Мнение поэта Один из приятелей французского поэта Никола Буало с восхищением отзывался о стихах некоего маркиза. Он дал эти стихи Буало для ознакомления и ждал оценки поэта. У Буало оказалось несколько отличное мнение: "Если вам так нравятся стихи этого маркиза, то я буду вам очень признателен, если вы будете считать мои стихи никуда не годными". Молодой Бальзак и редактор Когда Бальзак только еще начинал свою литературную карьеру, он часто страдал от отсутствия денег. Каждую неделю он приходил к своему издателю, известному своей скупостью, и просил у него денег в счет своего будущего гонорара. Однажды секретарь остановил его у дверей кабинета редактора: "Извините, господин Бальзак, но издатель сегодня не принимает". Бальзак весело ответил: "Это ничего, главное, чтобы давал". Бальзак и мастер Однажды к Бальзаку пришел мастер, который занимался ремонтом и благоустройством его квартиры, и стал требовать деньги за проделанную работу. Бальзак ответил, что сейчас у него нет ни сантима, и попросил мастера зайти в другой раз. Тот возмутился и начал кричать: "Всякий раз, как я прихожу к вам за деньгами, то вас или нет дома, или у вас нет денег". На это Бальзак сказал: "Ну, это же вполне понятно! Если бы у меня были деньги, то, наверное, теперь меня не было бы дома". Бальзак и вор Однажды ночью в квартиру к Бальзаку забрался вор и стал рыться в ящиках его стола. Вдруг вор услышал громкий смех: "Дружище, ты напрасно в темноте ищешь то, что я не могу найти днем".

Эдуард Исповедник и Годвин Король Эдуард, получивший за свои монашеские выходки прозвище Исповедник, был несколько странной личностью среди множества воинственных королей, занимавших английский престол до него. С самых юных лет он жил в изгнании при дворе нормандских герцогов и усвоил норманнские вкусы и обычаи лучше, чем английские. Эдуард обладал хрупким, почти женственным, телосложением и слабым здоровьем. О личности этого короля слагались легенды: о его набожности, кротости, простоте и веселости слагались песни. В них также воспевались долгий мир во время его царствования, славные дела, якобы совершенные этим королем, вспоминались в песнях и его мудрые помощники, и храбрые военачальники, подчинившие валлийцев, скоттов и бриттов. После смерти Эдуарда причислили к лику святых. Но следует заметить, что эти легенды были сложены в первые десятилетия после нормандского завоевания, когда мечты и воспоминания о свободе и независимости англо-саксов были воплощены в личности последнего англо-саксонского короля. Да, во время многочисленных бунтов против нормандских поработителей англичане требовали свободы и вспоминали о старых добрых временах короля Эдуарда и его справедливых законах. Но реальный король Эдуард был личностью совершенно неприспособленной для управления государством. Так что дело управления государством должно было попасть в более сильные руки или стать предметом раздоров. К счастью для Англии такие сильные руки нашлись - это были руки уже упоминавшегося в нашем повествовании Годвина. Слабость короля сделала Годвина реальным правителем страны, и надо сказать, что он воспользовался предоставленной ему возможностью с мудростью и осторожностью, но правил твердо. Впрочем, воспоминаниям о славном царствовании Эдуарда способствовала и внешнеполитическая ситуация, сложившаяся к царствованию Эдуарда. Она же облегчила и правление Годвина, и укрепление его власти в дальнейшем. Напомню, что еще в 1014 году ирландцы при Клонтарфе разгромили норвежцев и полностью и окончательно изгнали их со своего острова. Так что угрозы с запада для Англии больше не было. Дания и Швеция, отделившись от Англии, погрязли в междоусобной борьбе, истоки которой лежали еще в середине X века, и им было пока не до Англии. В Шотландии в 1040 году власть узурпировал Макбет, убивший во время войны за Оркнейские острова своего короля Дункана. Да, тот самый Макбет, про которого написал старик Вилли! А вы, небось, думали, что это такая же легенда, как и про короля Лира? Как бы не так! Но я немного отвлекся. Итак, в Шотландии тоже начались внутренние разборки, и шотландцы на юг пока не смотрели. Нормандия тоже пока занималась своими, а также и французскими делами. Тишь и гладь вокруг! В начале царствования Эдуарда страна находилась в руках трех элдорменов или эрлов (графов): Сиуорд Нортумбрийский правил страной к северу от Хамбера, Леофрик Мерсийский правил в Восточной Англии и Мерсии, а остальная часть страны управлялась уже упоминавшимся Годвином Уэссекским. Казалось, что после смерти Кнута верх возьмут центростремительные тенденции и страна снова развалится на части, но честолюбивые устремления Годвина и его твердая рука помешали этому. Годвин потихоньку распространял свое влияние по Англии, пристраивая своих родственников на теплые местечки. Собственные владения Годвина охватывали всю Англию к югу от Темзы. Его средний сын Гарольд стал графом Восточной Англии, а старший сын Свен (или Свейн) стал элдорменом и управлял Глостером, Херефордом, Оксфордом, Берксом и Сомерсетом. Даже своему племяннику Бирну (Беорну) он добыл должность и звание элдормена средней Англии. Любимую дочь Эдит Гарольд выдал замуж за самого короля, а самого младшего сына Тостига он женил на Юдифи Фландрской, чтобы противопоставить усиливавшемуся влиянию в стране нормандских любимцев короля союз с Фландрией. Под влиянием Годвина оказалось большая часть страны, враги боялись открыто выступать против него... Казалось бы, что он сможет проглотить всю страну, а словно загипнотизированные враги будут только наблюдать за этим процессом. Но неожиданный удар по могуществу Годвина нанес его собственный сын, любимый сын Свен. Нет, сынок не участвовал в заговоре против папаши и не плел никаких интриг. Он лишь соблазнил игуменью из Леоминстера, потом отослал ее домой и сделал довольно оскорбительное, по тем временам, предложение: он предложил ей вступить с ним в брак (чтобы скрыть следы своего преступления). Ну, разумеется, не игуменье он сделал такое предложение, а ее родственникам, а также попросил разрешения короля на такой брак. Но тут оказалось, что мальчик слегка зарвался: король решительно ему отказал, а родственники женщины ему даже не ответили. Пришлось Свену бежать во Фландрию, благо там жил его братец Тостиг. Но влияния Годвина хватило на то, чтобы вначале замять этот скандал, а потом и выпросить у короля помилование для своего непутевого сына. Но, как только Свен вернулся в Англию, он тут же совершил новое преступление. Он поехал выяснять отношения со своим кузеном Бирном, который был против его помилования и осуждал его проступок. Во время братской беседы Свен вспылил и хладнокровно убил своего кузена. Это был не поединок, что современники бы смогли понять, а хладнокровное убийство. Пришлось Свену опять бежать во Фландрию. Страна всколыхнулась от негодования, и собравшийся уитенагемот признал Свена "негодяем", "никуда не годным" и приговорил его к смерти, если он ступит на землю Англии. Через год, правда, Годвину удалось выхлопотать у короля новое помилование для Свена и возвращение графства. Однако такое скандальное заступничество Годвина за злостного преступника оттолкнуло от него почти всех сторонников. А тут надвинулось столкновение с королем, в котором Годвин оказался почти без поддержки. Я напомню, что Эдуард в своем королевстве был по существу иностранцем. Он с детства воспитывался в Нормандии и, естественно его симпатии склонялись к его друзьям юности и по изгнанию. Он предпочитал говорить по-нормандски, прикладывал к документам свою печать, сделанную по нормандскому образу, а также роздал своим нормандским любимцам множество высоких государственных и церковных должностей. Все эти иностранцы не пользовались особой симпатией в стране, и поэтому они держались за короля. Кроме того, эти нормандцы люто ненавидели могущественного Годвина и радовались каждой его неудаче. Однажды они решились выступить против Годвина, но их никто в стране не поддержал, король еще не был готов к противостоянию с Годвином, и последний легко расправился со смутьянами. Но вот и у короля нашелся повод выступить против Годвина. В Англии гостил шурин Эдуарда граф Булонский Эвстафий, который, погостив у короля, прибыл перед отплытием домой в Дувр. Здесь он потребовал квартир для себя и своей свиты, горожане ему в этом отказали, и начались беспорядки, в ходе которых погибло несколько человек, как со стороны горожан, так и из свиты Евстафия. Король в гневе приказал Годвину наказать горожан за оскорбление своего родственника, а, следовательно, и самого короля, но Годвин отказался выполнить это распоряжение короля и осмелился потребовать справедливого суда над горожанами. Эдуард хоть и был слабым королем, но он все же был королем в своей стране, и этот отказ он расценил как личное оскорбление. Да и нормандцы подначивали Эдуарда против Годвина. Дело пошло к открытому столкновению. Годвин собрал свои силы и двинулся к Глостеру, потребовав от короля изгнания иностранных фаворитов. Он не без основания полагал, что именно они разожгли вражду короля к нему. Однако страна отнеслась к этому конфликту довольно спокойно, Сиуорд и Леофрик стали на сторону Эдуарда, а уитенагемот в Лондоне тотчас же подтвердил старый декрет об изгнании Свена и лишил самого Годвина покровительства законов Англии. Это произошло 21 декабря 1052 года. Поняв, что сила сейчас не на его стороне, Годвин благоразумно уклонился от борьбы и отбыл со своими немногочисленными сторонниками во Фландрию. Падение Годвина на некоторое время успокоило страну. Но англичане быстро поняли, что как бы ни был виновен Годвин в совершенных и приписываемых ему преступлениях, он все же был единственным могущественным человеком в Англии, который боролся с засильем иностранцев в стране. Поддержка Годвину в стране скоро была обеспечена, так что не стоит удивляться тому, что не прошло и года, как Годвин со своими сторонниками и большим флотом появился на Темзе. Доводы Годвина были признаны уитенагемотом такими убедительными, что он тут же принял целый ряд законов, угодных просителю. Годвину позволили принести очистительную клятву, и он обрел прежнюю власть. Услужливый уитенагемот вернул всем его сыновьям и родственникам должности элдорменов (кроме Свена, который к этому времени уже умер) и их владения, а также изгнал всех иностранных прелатов и епископов. Среди них был и Роберт Жюмьежский, которого король недавно назначил архиепископом кентерберийским. Вместо Роберта на эту должность был назначен Стиганд, но большинство жителей страны посчитали такое смещение Роберта противозаконным, а в Европе, а особенно в Риме, его и вовсе никто не признал. Это обстоятельство еще аукнется для Англии, но несколько позднее. А пока... Торжество Годвина было полным, но непродолжительным, и воспользоваться плодами своей победы он не успел, так как 15 апреля 1053 года умер от апоплексического удара прямо за королевским столом. Тут все было чисто! И власть плавно перешла в руки его сына Гарольда. Гарольд был высок ростом, силен и имел привлекательную наружность. Он был приветлив, энергичен и справедлив, чем легко привлекал людей на свою сторону. Храбрость, ловкость и административный талант сочетались у Гарольда с хитростью и честолюбием, но он вел себя без того высокомерия, которое отталкивало людей от его отца. Кроме того, Гарольд не был замешан в тех преступлениях и вероломных поступках своего отца, которые вызывали всеобщее возмущение в стране. Несмотря на свою огромную власть, Гарольд старался во всем угождать королю, и в точности исполнял все его распоряжения, так что Эдуард не чувствовал себя униженным. Однако, подобно своему отцу, Гарольд использовал назначение своих родственников на высшие государственные должности для укрепления своей власти. Так после смерти Сиуорда в 1055 году он отдал Нортумбрию своему брату Тостигу в обход законного наследника этой должности сына Сиуорда Вальтеофа. После смерти Леофрика в 1057 году он передал Восточную Англию своему другому брату Гурту, а своему третьему брату Леофвину он передал графство, занимавшее всю юго-восточную часть Англии. Так что к 1058 году три четверти страны находились в прямой или косвенной зависимости от Гарольда. Во внутренней политике он следовал принципам своего отца, избегая, однако, его крайностей. Он следил за соблюдением мира в стране, заботился о правосудии и росте благосостояния народа путем поддержки сельского хозяйства и ремесел. Страна богатела, а английские вышивки и золотые изделия славились на многих рынках Европы. Немногочисленные внешние нападения легко и быстро пресекались. Военный талант Гарольда проявился во время войны с валлийцами. В 1063 году валлийцы совершили несколько нападений на Англию. Тогда Гарольд быстро собрал армию, вооружил ее всем необходимым для ведения боевых действий в горах (вот у кого поучиться бы советским и российским военачальникам!) и стремительно вторгся в самое сердце Уэльса. Он разгромил все крупные отряды в горах и опустошил побережье Ирландского моря, чем привел валлийцев к полной покорности. Но не все так уж благополучно было в делах английских. Во-первых, назначение Стиганда архиепископом кентерберийским не было утверждено Римом. Стиганд стал на сторону антипапы, и был отлучен Римом. Ситуация с церковной жизнью в Англии стала неопределенной, а сама церковь впала в спячку. Во-вторых, у Гарольда в Англии неожиданно обнаружился соперник по влиянию. Это был его брат Тостиг. Но своим поведением в Нортумбрии Тостиг вызвал мятеж местной знати и вынужден был бежать. Куда? Ну, конечно же, во Фландрию! Гарольд воспользовался этим для того, чтобы сместить Тостига, а на его место он назначил Моркера, который был братом мерсийского графа Эдвина. Тем самым Гарольд привлек на свою сторону дом Леофрика, но нажил себе смертельного врага в лице Тостига. Думал ли Гарольд о короне? Несомненно. При бездетном короле Эдуарде такому могущественному вельможе трудно было не задуматься о достижении верховной власти. Но он вел себя очень осторожно. Еще в 1057 году он вызвал из Венгрии Эдуарда, сына Эдмунда Железнобокого. Но будущий наследник Эдуарда умер почти сразу же после своего прибытия в Англию, оставив, правда, после себя малолетнего сына. Но за этим младенцем никто больше не стоял, так что он не мог быть серьезной помехой на пути Гарольда к престолу. Так и вышло, что Гарольд получил престол без всякой борьбы. Когда 6 января 1066 года Эдуард Исповедник скончался, собравшиеся у его смертного ложа вельможи и епископы сразу же после его смерти приступили к избранию Гарольда королем и проведению его коронации. "Саксонская хроника" гласит, что Гарольд "принял корону и был помазан в королевский сан с исполнением таких же формальностей, как его предместник". Но, судя по дальнейшему развитию событий в стране, его избрание далеко не было единодушным. А многие важные вельможи даже не сочли нужным присутствовать на коронации. Возможно, что страну ожидал бы период феодальной раздробленности, так как некоторые крупные правители, вроде Эдвина мерсийского и Моркера нортумбрийского, считали себя ничуть не ниже нового короля. Они, конечно, не могли сами претендовать на корону, но были вполне в состоянии обеспечить независимость своих земель. Так что Старый Ворчун полагает, что хотя вторжение нормандцев и не было подарком для Англии, но, по крайней мере, оно предотвратило возможную феодальную раздробленность Англии и последующие смуты. Но это я отвлекся в сторону гипотез. Возвращаясь же в Англию, отметим, что со смертью Эдуарда пресеклась династия англо-саксонских королей. В самой Англии никто не считал, по крайней мере, открыто восшествие Гарольда на престол узурпацией. Но в мире были и другие мнения...

Герой, убивающий дракона, является одним из самых распространенных сюжетов в европейской литературе и мифологии. Наиболее известен, конечно же, Святой Георгий, убивающий дракона. В православной традиции он поражает гада копьем, но известны варианты легенды, в которых герой рубит дракона мечем в капусту, или нарезает, как колбасу, если вам так угодно. В рыцарской литературе образ героя, сражающегося с драконом, стал даже литературным штампом. Очень симпатичная пародия на эти сюжеты была сделана Дж. Б. Пристли в его сказочной повести "31-го июня". Но герои сражались не только с драконами. Я не буду перечислять всех этих чудовищ и страшилищ, ибо это не очень важно для целей моего рассказа. Русские сказания также не обходятся без Змея Горыныча и прочей нечисти, вроде Соловья Разбойника, Кощея Бессмертного и т.д. Но европейские сюжеты о сражениях с чудовищами восходят к античным сюжетам. Если вспомнить Персея, Геракла и других древних героев, то практически каждый из них должен был за свою жизнь убить хотя бы одно чудовище. Но настоящие герои одним чудовищем, естественно, не ограничивались и изводили их почем зря. До наших дней ни одно из этих замечательных чудовищ так и не дожило - вывели всех! Многих ученых волнует вопрос о происхождении этих легенд. Однозначно ответить на этот вопрос достаточно трудно, так как древнейшие из сохранившихся литературных памятников относятся к III тысячелетию до Р.Х. Я имею в виду литературу древних шумеров. Так вот, имеются достаточно серьезные основания предполагать, что многие детали античных и раннехристианских легенд о сражениях героев с чудовищами (возможно, что и с драконами) берут свое начало от шумерских источников. Заглянем же в них... В одном из сохранившихся отрывков повествуется о сражении бога Энки, владыки водных пространств, с Куром, который был свирепым драконом, державшем в повиновении подземные воды. По крайней мере, так трактовал эту историю С. Крамер. Этим же термином Кур обозначалось и пространство между земной корой и первозданным океаном, то есть царство мертвых, а также и древний бог этого царства. Это случилось сразу вскоре после акта творения: "Когда небеса отошли от земли, вот когда, Когда земля отошла от небес, вот когда, Когда семя человечества зародилось, вот когда, Когда Ан забрал себе небо, вот когда, Когда Энлиль забрал себе землю, вот когда..." Тогда-то и произошло подлое злодеяние. Злой Кур похитил богиню Эрешкигаль и утащил ее к себе. [Должен заметить, что такое истолкование этой истории я нашел только у С. Крамера. Другие историки считают, что Эрешкигаль была подарена Куру, или, вообще, обходят эту историю молчанием, ссылаясь на сильно поврежденный текст.] Энки возмутился таким поступком, сел на корабль и поплыл к Куру. Чего он добивался понять из этого отрывка невозможно. То ли он хотел вернуть богиню назад, то ли хотел потребовать за нее выкуп, то ли собирался покарать Кура, в общем, из текста этот вопрос не ясен. Ну, и "Когда Энки миром подземным поплыл", - вот тогда и начались для него настоящие неприятности. Кур кидался в ладью Энки громадными камнями и натравил на него всю силу подвластных ему подземных вод: "Перед носом ладьи господина Вода, словно волк, все пожирает, За кормою ладьи Энки Вода, словно лев, свирепствует..." Жуткая, в общем-то, история, но ее итог нам так и остался неизвестным. Полный текст этой истории так и не попал еще в руки историков. Наш текст на этом тоже обрывается. Мы можем только гадать, что же там случилось. Во всяком случае, в более поздних сказаниях имя Кура в качестве бога уже не упоминается, а подземным царством заправляет эта самая Эрешкигаль вместе с Нергалем, но известно, что Нергаль прибыл в этот подземный мир уже после Эрешкигаль. [Для полноты картины отмечу, что некоторые шумерологи вообще не видят в этих описаниях никакого сражения, а приведенные выше строки просто призваны описать стремительный бег ладьи Энки.] Более сохранившийся вариант героического сражения имеется в мифе о деяниях бога Нинурты. Нинурта, сын бога Энлиля, вначале был богом южного ветра, потом стал богом дождей и гроз, а потом и богом воинов. Но в мифе он выступает и в качестве героя-предка. Начинается все с того, что Шарур, который является олицетворением личного оружия Нинурты, по каким-то неизвестным нам причинам возненавидел Асага, которого принято называть демоном. Этот самый Асаг жил себе в подземном мире (по некоторым версиям, в горах). Про него известно, что он был злым и жестоким, но в чем это проявлялось конкретно, мы пока еще не разобрались. А Шарур долго воспевает доблесть Нинурты, перечисляет его различные подвиги и подбивает его на убийство Асага. Нинурта соглашается, нападает на Асага, но не может с ним справиться и убегает от своего врага. Верный Шарур не бросил своего господина в трудную минуту, а стал поднимать его боевой дух, ободрять его и взывать к его мужеству. Старания Шарура не пропали даром. Нинурта ободрился, собрался с силами и снова напал на Асага. На месте их битвы стоит ужасный грохот, сверкают молнии, грохочет гром, шумят сильные ветры и дрожит сама земля. Нинурта несколько раз меняет свое оружие, которое ему обеспечивает Шарур, и, наконец, наносит Асагу смертельный удар. Ура! Злой демон убит и все в порядке. Как бы не так! Воды подземного царства поднимаются и затапливают всю страну. Нинурте еще долго пришлось заниматься ирригационными работами, но это уже выходит за рамки нашего рассказа. Третий сюжет содержится в шумерском эпосе, восстановление которого начал С. Крамер и назвал его "Гильгамеш и Страна живых". Нам больше известен Гильгамеш аккадских и вавилонских преданий, но все основные линии этих преданий, как оказалось, восходят к шумерским легендам. В одном из сказаний рассказывается о том, что шумерский герой Гильгамеш решил прославиться и прославить имена богов, и не нашел ничего лучшего, чем отправиться в Страну живых, которая также называется иногда Страной срубленных кедров. Своим планом герой поделился с верным слугой и товарищем Энкиду, который посоветовал ему сначала обратиться к богу солнца Уту. Ут поинтересовался причинами, побудившими героя собраться в такую рискованную экспедицию, посомневался в его способности совершить задуманное, но был удовлетворен поднесенными жертвами и согласился помочь Гильгамешу. Он предоставил герою семь чудесных помощников для свершения его подвига. Гильгамеш набрал себе вооруженный отряд из пятидесяти холостяков, получил созданный кузнецами топор "Богатырская сила" и отправился в далекий путь через горы. Отряду пришлось преодолеть на пути, с помощью бога Уту, разумеется, семь горных хребтов. За седьмым хребтом Гильгамеш нашел "кедр своего сердца" и срубил его, а Энкиду и остальные помощники обрезают с дерева листья, ветви и складывают их в кучу. Поднятый отрядом шум разбудил стража кедрового леса Хуваву. А лес этот принадлежал каким-то богам. Это чудовище обладало семью волшебными лучами-молниями, сила которых пропадала, если удавалось срубить семь определенных кедров. Разгневанный Хувава вместо того, чтобы истребить незваных гостей, насылает на Гильгамеша глубокий сон. Энкиду после долгих усилий с трудом удалось разбудить героя. Такой подлый поступок со стороны чудовища очень сильно рассердил Гильгамеша. Он вскочил на ноги и поклялся матерью своей Нинсун и отцом Лугальбандой, что не вернется в Урук, пока не победит свирепое и коварное чудовище! Энкиду удалось каким-то образом взглянуть на чудовище, очевидно, во время сна героя или в предыдущих своих приключениях, поэтому он принялся уговаривать героя отказаться от планов мести и предложил закончить это путешествие. Он так описывает Хуваву: "Меня, видевшего этого мужа, охватывает страх: Это воин, его зубы - зубы дракона, Его лик - морда льва, Его [глотка, пасть?]... - это разбушевавшийся потоп, От его пасти, пожирающей деревья и тростник, никто не уйдет". Энкиду обещает, что при возвращении расскажет всем о славных подвигах Гильгамеша и обессмертит его имя, но остановить Гильгамеша уже невозможно. Он уговаривает Энкиду помочь ему, Гильгамешу, и прогнать свой страх. Уговорил. Они углубились в кедровый лес и увидели дом Хувавы: "А Хувава в кедровом лесу своем затаился. Взглянул на них - во взгляде смерть! Чело повернул - гибель в челе! Крик издал - проклятия крик!" Полный кошмар! Чего только не вытворял подлый Хувава, но Гильгамеш не подпустил к себе страх. Тогда Хувава стал бросать в Гильгамеша и его спутников свои волшебные лучи ужаса, которых было тоже, естественно, семь. Кстати, а не старинное ли это, но утраченное впоследствии психотропное оружие, над которым работают наши современники?! Тут в тексте какая-то неясность. Но герою и его спутникам, удается как-то срубить семь кедровых деревьев и обезвредить, таким образом, всю мощь Хувавы. Гильгамеш своим великолепным бронзовым топором рубил эти кедры, а остальные обрубали ветви и сносили их к подножию горы. Цель этих поступков нам не совсем ясна, но это не так уж и важно. Будем, по крайней мере, так считать! Теперь уже ничто не могло остановить Гильгамеша: "... в покои Хувавы вступил Гильгамеш. Лик Хувавы подобен змее, что в винограднике свернулась. Как огнем палящим, Гильгамеш пощечиной его ожег. Хувава лязгает зубами". После этого наш герой скрутил Хуваву: "Как пойманному дикому быку, заложил кольцо в нос, Как пойманному воину, накинул сеть". В другом списке легенды (их найдено уже два) Хуваве скрутили ноги, как быку, и, как пленному воину, скрутили локти. Вот тут уже Хувава перепугался! Он стал молить Гильгамеша о пощаде, просит не причинять ему вреда, заклинает его именем Уту и просит вернуть ему свободу. Гильгамеш был добрым человеком. Его сердце смягчили просьбы поверженного врага, и он обратился к Энкиду с предложением: "Пусть, Энкиду, плененная птица к гнезду своему вернется, Воин плененный к материнскому лону вернется!" Энкиду очень не понравилось это предложение Гильгамеша, и он начал возражать ему: "Если самый высокий не сознает деяний, Если самый огромный не сознает деяний, Если самый мудрый не сознает деяний, Судьба пожирает его, судьба, что не знает различий. Если плененная птица к гнезду своему вернется, Если воин плененный к материнскому лону вернется, То к матери, тебя породившей, ты не вернешься!" Хувава понял, что Энкиду его раскусил и обрушился на него с гневными словами: "Злые речи сказал обо мне Энкиду! Наймит, что за пищу себя продает, Позади соперника идет, Сказал обо мне злые речи!" Но Гильгамеш уже очнулся от наваждения, вызванного речами Хувавы. Судьба чудовища была уже предрешена: сам Энкиду в гневе отрезал Хуваве голову, обернул ее тканью и поднес богу Энлилю и богине Нинлиль. Энлиль вначале разгневался на наших героев за убийство Хувавы, но потом простил их и даже наградил. А чего тогда было сердиться? На этом история борьбы Гильгамеша с чудовищем заканчивается. Но это был не единственный поединок героя с чудовищем. Когда Гильгамеш отказался ответить взаимностью на любовные чувства богини Инан(н)ы, бог неба Ан по ее настоятельной просьбе насылает на Урук небесного быка (самолет, что ли?), который начинает опустошать город. Этот бык должен был погубить и Гильгамеша, но герой с помощью верного Энкиду справляется и с этим чудовищем. На этом мы заканчиваем краткий обзор о борьбе древнейших героев с чудовищами.

Анекдоты о Юрии Карловиче Олеше "Девочка" Суок Большинство из вас, уважаемые читатели, наверно читали повесть-сказку Юрия Олеши "Три толстяка" и помните одну из главных героинь этого произведения девочку-циркачку Суок. Однажды Юрия Карловича спросили: "А девочка Суок из "Трех толстяков", где вы встречали эту маленькую очаровательную циркачку? Более поэтического образа вам еще не удалось создать!" Олеша грустно усмехнулся: "Если я вам расскажу, вы мне не поверите". И он рассказал, что у маленькой девочки Суок была реальная предшественница. Это была золотоволосая девочка-акробатка, в которую Олеша-гимназист влюбился, увидев ее в цирке во время представления. Впоследствии к ужасу Олеши, оказалось, что это не девочка, а циничный мальчишка, длинно сплевывавший сквозь зубы. О процессе создания "Трех толстяков" Юрий Олеша в молодости работал в газете "Гудок", писал стихотворные фельетоны и подписывал их псевдонимом Зубило. А жил он в маленькой комнатке при типографии "Гудка". Позднее Олеша вспоминал: "Веселые были времена! Рядом с моей койкой был огромный рулон газетной бумаги. Я отрывал по большому листу и писал карандашом "Три толстяка". Вот в каких условиях иногда создаются шедевры". Минкус Однажды Олеша и Эйзенштейн вместе побывали в Большом театре на балете Людвига Минкуса "Дон-Кихот". Им так понравилась фамилия автора балета, что они затеяли некую игру, в которой наделяли некоторые явления или людей этим словом. Часто можно было видеть, как они наблюдали за окружающими людьми или прохожими, и, время от времени, Олеша наклонялся к Эйзенштейну и таинственно шептал: "Минкус". Эйзенштейн в ответ так же таинственно отвечал: "Абсолютный Минкус". Олеша и наборщики Как-то Олеша правил опечатки в верстке одной из своих пьес и возмущался: "Кошмар! С наборщиками невозможно бороться! Выправил все в гранках, но вот, пожалуйста, в верстке опять то же самое. В моей пьесе Улялюм говорит:"У тебя руки круглые, как перила". А здесь, полюбуйтесь: "У тебя руки круглые, как перина". А что они сделали с репликой: "В кого мне стрелять за то, что распалась связь времен?" Они напечатали: "В окно мне стрелять за то, что распалась связь времен?" И, наконец, вместо фразы: "Ты пришла из детства, где был город Ним, построенный римлянами", - стоит сверхбессмысленность: "Ты пришла из детства, где был город Рим, построенный римлянами". Олешу утешали: "Юрий Карлович, но вы ведь все это сейчас выправили?" Он ворчал: "Конечно! Ну и что же?" Его продолжали успокаивать: "Будем надеяться, что все исправят". Олеша взорвался: "Оставь надежду всяк сюда входящий! С наборщиками бороться невозможно!.." Олеша оказался прав, так как книжка вышла с теми же самыми искажениями. Получение гонорара Однажды Олеша пришел в одно издательство получить довольно крупный гонорар. Паспорт Олеша забыл дома, и он стал уговаривать кассиршу выдать ему гонорар без паспорта. Кассирша отказалась: "Я вам сегодня выдам гонорар, а завтра придет другой Олеша и снова потребует гонорар". Олеша выпрямился во весь свой небольшой рост и с величественным спокойствием произнес: "Напрасно, девушка, волнуетесь! Другой Олеша придет не раньше, чем через четыреста лет..." Олеша и Лернер Однажды в купе поезда оказались вместе Олеша и писатель Николай Лернер. Олеша обратился к нему: "А вы знаете, Лернер, я видел вашу пьесу "Поэт и царь". Она произвела на меня большое впечатление. Мне даже запомнились некоторые места. Например, Николай I говорит Пушкину:"Послушай, Пушкин, отныне я буду твоим цензором". А Пушкин отвечает ему: "Ваше величество, а не слишком ли это для меня большая честь?" Да".Лернер изобразил на своем лице довольную улыбку, а когда Олеша вышел из купе недоуменно сказал: "Нет этого у меня в пьесе..." Подумал немного и добавил: "А жаль..." Олеша и Шостакович Когда Шостакович вернулся из поездки в Турцию, Олеша стал расспрашивать его о полученных впечатлениях. Шостакович с увлечением рассказывал, что особенно на всех советских артистов произвел впечатление прием у президента Кемаля Ататюрка, который подарил всем мужчинам золотые портсигары, а женщинам - браслеты. Олеша вдруг огорошил Шостаковича вопросом: "Скажите, Митя, когда Кемаль кемарит, в Анкаре тихо?" Олеша и дерево Однажды утром Олеша вышел в дворик одесской гостиницы, куда летом ресторан выставлял свои столики, и увидел, что огромное дерево, которое росло около фонтанчика рухнуло и загораживает половину дворика. Олеша стал рассуждать: "Ведь ночью не было никакой бури... Мы поздно легли... Было тихо - ни дождя, ни ветерка... В чем же дело - почему рухнуло дерево?" Ему никто не смог ничего ответить. Олеша пожал плечами и уткнулся в первую страницу "Известий". Пробежав глазами несколько строк, он воскликнул: "Ах, вот что! Умер Мичурин. Великий садовод. Теперь мне понятно, почему вчера здесь рухнуло дерево. Природа откликнулась на смерть своего гениального помощника. Он был очень старым и тоже напоминал могучее дерево..."

Известный историк Сэмюэл Крамер озаглавил одну из своих книг "История начинается в Шумере". Вот давайте и заглянем немного в эту древнейшую страну, где начиналась древнейшая, из записанных, история, где было масса любопытного для сегодняшнего человека, и где жил и трудился первый известный реформатор. Идея различных реформ, которые могли бы существенно улучшить условия жизни людей, красной нитью проходит через всю историю человечества. Мы в России уже семнадцать лет слышим про различные реформы. Нам известны имена многих великих реформаторов во все мире от Античности и до наших дней. Но самый древний, из известных нам реформаторов, оказывается жил в XXIV веке до Р.Х. в Шумере. Для начала я позволю себе несколько поясняющих слов. Шумер не представлял собой единого государства. Так называют совокупность из множества мелких государств и городов-государств, существовавших на территории Древнего Двуречья, то есть на территории от Персидского залива к северу вдоль рек Евфрат и Тигр. Тогда эти реки еще не сливались между собой, а воды Персидского залива были выше (севернее) теперешних границ на несколько сотен километров (до 850 км). Эти мелкие государства современные историки называют номами. Вначале власть в этих государствах принадлежала Верховному жрецу, но мало-помалу военные руководители стали играть все большую роль в государственных делах. Они обзавелись дружиной, своей землей и хозяйством, создали свою собственную бюрократию, а потом посягнули и на верховную власть жрецов, а, следовательно, на их доходы и привилегии. Правитель нома носил титул энси , а если он получал верховную власть в двух или более номах, то он присваивал себе титул лугаль , то есть царь. В XXIV веке до Р.Х. правители многих номов, таких как Лагаш, Киш, Акшак, Ур и многих других, носивших титулы энси или лугаль, боролись за гегемонию в стране. Шли постоянные войны, заключались и распадались различные союзы. Словом кипела активная жизнь. Мы оказываемся в одном из самых южных номов, в Лагаше. Это был довольно крупный ном, состоявший из двух главных городов, Лагаш и Нгирсу, и нескольких более мелких. В середине интересующего нас XXIV века до Р.Х. энси Лагаша был Энметена (раньше это имя неверно читали как Энтемена), но он не обладал всей полнотой власти. Не меньшим влиянием располагал и верховный жрец главного бога Нин-Нгирсу по имени Дуду. Об этом говорит тот факт, что среди дошедших до нас документов многие имеют двойную датировку, по годам правления как Энметены, так и Дуду. Но Энметена не только воевал. Он занимался и храмовым строительством, так на вновь освоенных землях он возвел храм богу Энлилю, и пытался немного улучшить жизнь своих подданных. Он, возможно, что и несколько раз, возвращал свободу тем, кто стал рабом из-за долговой кабалы, отменял долги и недоимки. Энметена правил около двадцати лет и умер около 2340 года до Р.Х., после чего правителем Лагаша стал его младший сын Энанатума II. Несколько ранее умер верховный жрец Дуду и ему наследовал сын Энентарзи. Энанатума II не обладал ни воинскими, ни политическими талантами своего отца и вскоре лишился своей власти. Лагашем с титулом энси стал править жрец и ставленник жрецов Энентарзи. В его правление произошло очень важное события, последствий которого жрецы явно не просчитали. Энентарзи решил, что верховная власть военными руководителями отныне и навсегда утрачена, и объединил храмовые хозяйства верховных богов Лагаша - Нин-Нгирсу, его жены Бабы и их детей Игалима и Шульшагана, а также богини Нгатумду - с личным хозяйством энси и его жены. Не менее 2/3 от всего количества храмовых хозяйств перешло теперь в руки нового энси, который сосредоточил в своих руках власть и верховного жреца и правителя. Ряд жреческих должностей, даже несколько крупных, были устранены, а назначение на другие стало целиком зависеть от воли энси. Такое решение вызвало недовольство в широких кругах лагашского общества, а особенно среди новой бюрократии и дружинников, которые для роста своего благосостояния должны были опираться на мощь военного руководителя и желательно одного. Но ни Энентарзи, ни его сын Лугальанда ничего не делали для укрепления военной мощи своего государства. Они занимались только храмовым хозяйством, храмовым строительством и контролировали сбор налогов. Лугальанда, правда, отказался от всех пышных титулов, которые носили его предшественники, и именовался просто "энси Лагаша". Пока крупные жрецы набивали свои карманы, в обществе зрело недовольство. Ведь в Двуречье продолжалась война за гегемонию в стране, а жители Лагаша оставались в стороне и были лишены военной добычи. В таких условиях совет знати Лагаша воспользовался своим правом и в 2318 году до Р.Х. низложил Лугальанду. В должность энси был возведен свойственник Лугальанды Уруинимгина (раньше его имя читали как Урукагина). Сохранилась надпись, согласно которой он был избран "рукой бога Нин-Нгирсу из 36000 мужей" (Надо помнить, что в Шумере была в ходу шестидесятеричная система счисления.) Как установил наш соотечественник В. К. Шилейко, между прочим, он был вторым мужем Анны Андреевны Ахматовой, Лугальанда вовсе не был убит во время этого переворота, а вместе со своей женой мирно прожил остаток своих дней. Правда, в стороне от общественной жизни. На следующий год Уруинимгина получил какие-то чрезвычайные полномочия, возможно, что для войны с Уммой, но об этом ниже, присвоил себе титул лугаля и начал отсчет годов своего правления заново. Уруинимгина с первых же дней активно занялся оборонными мероприятиями. Стало активно вестись строительство и ремонт городских стен и других укреплений. Рылись новые и восстанавливались старые каналы, строились новые храмы. Но главным итогом его правления считаются реформы проведенные Уруинимгиной, которого теперь называют "первым реформатором" . Сохранившиеся надписи, к сожалению, не дают нам текста законов, но описывают реформаторскую деятельность нового правителя, которая началась в обстановке всеобщего недовольства, вызванного многочисленными и тяжелыми поборами, взимавшимися различными чиновниками. А чиновники свирепствовали всюду, и буквально за все надо было платить. За белого ягненка или за право остричь белую овцу надо было платить в дворцовую или храмовую казну серебром. Но чиновники в своем стремлении побыстрее сколотить состояние шли еще дальше и у гребцов они отнимали лодки, у пастухов - скот, у рыбаков - рыбу. Вот как говорится в надписях о таких поборах и других несправедливостях: "С прежних дней корабельщик пользовался ладьями (в смысле извлекал доход), ослами пользовался главный пастух, баранами пользовался главный пастух, рыболовными сетями пользовался надзиратель рыбаков; жрецы-гуду отмеряли установленное зерно; пастухи рунных баранов за белого барана должны были выкладывать серебро; волы богов возделывали огород энси, на лучшем поле богов были бахча и огород энси; жрец-санга в саду соседа мог рубить из его деревьев и забирать его плоды". Утомительно перечислять все эти поборы. Упомяну лишь, что еще взимались налоги при свадьбе и разводе, при полиандрии, при рождении ребенка и смерти человека, при различных правонарушениях и т.д. Но вот к власти пришел Уруинимгина и восстановил справедливость под предлогом восстановления старых законов. Он изгнал большинство сборщиков налогов и установил справедливые законы: "Когда Нин-Нгирсу воитель Энлиля, дал Уруинимгине лугальство Лагаша, ... судьбу былую он восстановил; слово, которое Нин-Нгирсу, его хозяин, ему сказал, он воспринял". Что же сделал наш герой? Обратимся опять к тексту надписи: "От ладей он отстранил корабельщика, от ослов, от баранов он отстранил главного пастуха, от рыболовных сетей он отстранил надзирателя рыбаков. От "установленного зерна" жрецов-гуду он устранил начальника житницы. Сборщиков уплаты серебра за белого барана и ягненка он устранил. В доме энси и в поле энси он поставил Нин-Нгирсу их хозяином". Перечисляется очень большое количество отмен различных несправедливостей. Некоторые поборы отменяются совсем, некоторые значительно уменьшаются, но некоторые и возрастали, правда, это касалось только мелких жрецов, которые были обделены при прежнем государственном устройстве. Так, например, когда в гробнице хоронили покойника, надо было жрецу заплатить 7 кувшинов пива, 420 хлебов, 1/2 меры зерна, 1 одеяние, 1 козленка и 1 ложе, и еще 1/4 меры зерна помощнику жреца. По новому закону устанавливался максимальный размер этого платежа в 3 кувшина пива, 80 хлебов, 1 ложе и 1 козленка. Вводились и важные ограничения самовластия чиновников: "Если дом начальника прилегает к дому шуб-лугалы (сельскохозяйственного работника, владевшего землей) и этот начальник скажет:"Я хочу у тебя купить", - то когда он будет у него покупать, пусть (шуб-лугала) скажет: "Отвесь мне хорошее серебро по моему желанию, ...ячменя за это насыпь мне". А когда он у него не сможет купить, то этот начальник на шуб-лугалу не должен гневаться". Причем текст закона распространяет ограничение таких сделок не только на дом шуб-лугаля, но и на его скот и прочее движимое имущество, которое раньше могло быть просто конфисковано зарвавшимися чиновниками. Были также установлены законы против долгового рабства, грабежа, воровства и убийства, были отменены многие долги и все сделки, когда человек продавал себя в рабство. Оставшиеся чиновники под страхом сурового наказания могли взимать только положенные налоги в пользу храма или энси и ни зернышком больше. В конце надписи стоит: "Чтобы сироте и вдове сильный человек ничего не причинил, он заключил с Нин-Нгирсу этот завет". Вот так в общих чертах выглядит это древнейшее законодательство и первый известный истории случай снижения налогов! Но новые законы преподнесены стране, как возвращение к былому веку справедливости. Судя по всему, Уруинимгина навел в стране порядок не только в сфере налогов, но и сделал жизнь в городах более спокойной для обывателей, резко понизив уровень преступности. Такими законами были недовольны и жрецы, и чиновники и дворцовый персонал, словом, все, кроме простых людей, мнения которых никто и не спрашивал. Кроме простых людей от этих реформ выиграла только часть жречества и дружинники. Однако древние законы Уруинимгина восстановил не в полной мере. Все прерогативы энси были сохранены, или ограничены чисто формально, а то и расширены. О внешнеполитической деятельности Уруинимгины нам практически ничего не известно, но не вызывает никаких сомнений тот факт, что его законы вызвали сильное раздражение правителей других номов. Уруинимгине не довелось долго править. В это время в Шумере выдвинулся энси Уммы Лугальзагеси, которому после множества кампаний удалось, пусть и на короткое время, объединить всю страну. Лугалю Лагаша пришлось выступить против внешнего врага. Но силы Лагаша значительно уступали силам Лугальзагеси, которому удалось довольно быстро до этого покорить Урук, Киш, Ниппур, Ур и другие города. Уже в 2313 году до Р.Х. война шла только на территории Лагаша. Были разрушены и разорены все общины и храмы от границы с Уммой до пригородов Лагаша. Но крупные города Нгирсу и Лагаш Лугальзагеси или не смог взять штурмом или просто пощадил, добившись важных уступок. Сохранился документ, условно называемый "Плач по Уруинимгине". В нем перечисляются храмы и селения, разрушенные Лугальзагеси. Из него следует, что северная часть территории нома Лагаш, примерно половина от общей территории, была присоединена к ному Уммы. Столица в целях безопасности была перенесена из Нгирсу в небольшой городок Э-Нинмар поближе к морю. После 2312 года до Р.Х. имя Уруинимгины в документах больше не встречается, но виной тому был, скорее всего, уже не Лугальзагеси, а некий Шаррумкен, более известный нам под именем Саргон Великий.

Герцог же Анжуйский уже очень сильно беспокоился о своей безопасности и присматривал себе какое-нибудь надежное убежище в стране или за границей. Шале стал его посредником в переписке с губернатором Меца маркизом де Лавалетом, губернатором Парижа графом де Суассоном и любимцем эрцгерцога маркизом де Леском в Брюсселе. Де Лавалет отказал, де Суассон обещал оказать поддержку, если Гастон немедленно прибудет в Париж, а письмо к де Леску продолжило интригу. Тем временем некий Лувиньи поссорился с Шале и послал кардиналу письменный донос, в котором не только сообщал о переписке Шале от имени герцога Анжуйского с де Лавалетом, де Суассоном и де Леском, но и утверждал, что Шале обязался убить короля, а герцог Анжуйский с друзьями обязался при этом стоять у дверей спальни для поддержки. Обвинения против де Лавалета и де Суассона не интересовали кардинала, так как здесь начисто отсутствовала королева. А вот действуя через де Леска можно было попытаться вовлечь в дело испанского короля, брата Анны Австрийской. Тогда дело превращалось из заговора против кардинала в заговор против короля и Франции... Чтобы подловить своих врагов кардинал отправил Рошфора (да, того самого Рошфора, с которым так часто дрался д'Артаньян!) в Брюссель под видом капуцина с необходимыми рекомендациями. Рошфор отправился в путь пешком и без денег, в пути он просил милостыню и питался тем, что Бог пошлет. Он так хорошо вжился в свою роль, что в Брюсселе он был принят в монастырь капуцинов, где мог следить за маркизом де Леском, который часто посещал монастырь. Рошфор играл в монастыре роль врага кардинала де Ришелье, рассказывал о нем много дурного и приводил столько неизвестных слушателям фактов, что все, включая де Леска, поддались обману. Через некоторое время де Леск попросил Рошфора отвезти во Францию очень важные письма. Рошфор отказывался, но его уговорили. Какой актер пропадал! Настоятель монастыря отпустил Рошфора на воды в Форж, а де Леск просил, чтобы Рошфор сам не возил письма в Париж, ибо это очень опасно. Кому надо сами за ними приедут. Как только Рошфор оказался во Франции, он сразу же сообщил обо всем кардиналу. Кардинал прислал за письмами гонца, который доставил их кардиналу. Там со всех бумаг были сняты копии, а сами письма вернули Рошфору, который продолжал тем временем свой путь в Форж, прибыв в который он дал знать адресату. За письмом прибыл некий адвокат Пьер, который с момента получения сигнала от Рошфора уже находился под постоянным наблюдением людей кардинала. Пьер доставил письма Шале, который прочел их и написал какой-то ответ. Какой это был ответ, никто до сих пор не знает, ибо это письмо видели потом только кардинал и король. Судя по дальнейшим обвинениям кардинала, в письме предлагались убийство короля и последующий брак герцога Анжуйского с королевой Анной. Этим, кстати, можно было объяснить и сопротивление Гастона браку с м-ль де Монпансье. Узнав о заговоре, король хотел немедленно арестовать Шале, а также отдать под суд королеву и герцога Анжуйского. Однако Ришелье успокоил короля и просил немного обождать, пока заговор дозреет. Дозревание заговора заключалось в том, что кардинал ожидал ответа от короля Испании, которому Шале написал письмо с просьбой заключить договор с недовольным французским дворянством. А это уже была государственная измена! Король согласился отложить свою месть, а пока отправился в путешествие по Бретани, куда за ним последовал весь двор, а с ним и ничего не подозревающий Шале. Ответ от испанского короля пришел, когда Шале находился в Нанте. Кардинал нашел такое же средство для прочтения этого письма, как и в случае с письмом от де Леска, и прежде чем оно достигло адресата. В день после получения ответа от испанского короля Шале имел свидания с Анной Австрийской и герцогом Анжуйским, и довольно долго оставался у мадам де Шеврез. Наутро Шале был арестован - король решил, что заговор уже созрел. Узнав об аресте Шале, королева и Гастон были обеспокоены. Еще бы, ведь в письме шла речь о призвании испанцев во Францию, а это уже заговор против государства, а тем самым, и против короля, Но они даже и предположить не могли, что их будут обвинять в покушении на жизнь короля. Впрочем, Шале своими необдуманными словами и поступками дал кардиналу повод для таких обвинений. Началось следствие по этому делу, а двор, прибывший в Нант для увеселений, впал в уныние, ибо далеко не у всех совесть была чиста. Королева и Гастон совсем пали духом, правда, он подумывал о бегстве, но, видя массовое предательство близких ему людей, так и не нашел, кому бы он смог довериться в таком предприятии. Только мадам де Шеврез сохранила присутствие духа и деятельно искала союзников в борьбе за освобождение заключенного. Союзников ей найти не удалось... Тогда она вызвала в Нант мать Шале. Следствие, тем временем, не спеша катилось к неизбежному финалу. Шале признавал подлинность письма от испанского короля, но отвергал копию собственного письма, утверждая, что он писал совсем не то. Также он утверждал, что в письме к де Леску не было ни слова ни об убийстве короля, ни о женитьбе Гастона на Анне Австрийской, которая на восемь лет старше его. А затем Шале и вовсе объявил предъявленные ему письма подделкой людей кардинала. Если бы дело было только в Шале, то предъявленных доказательств вполне хватило бы для его казни, но тут были замешаны королева и герцог Анжуйский. И как бы ни был доверчив король, какие бы чувства он ни испытывал к своей жене и своему брату, но даже ему требовались более веские доказательства вины обвиняемых. А король начал сомневаться, так как на него оказывали противоположное влияние некоторые придворные. Секретарь кабинета Тронсон и старший камергер Советер, объясняли королю, что идея женить непокорного Гастона на м-ль де Монпансье является не такой уж удачной, как она казалась вначале. Ведь в этом случае герцог Анжуйский получит поддержку семьи де Гизов и их многочисленных сторонников, а, получив в свое распоряжение огромные богатства невесты, он станет богаче самого короля. Все эти события и рассуждения очень беспокоили короля и пагубно сказывались на его здоровье. Видя это, кардинал решил действовать. Однажды вечером он вошел в камеру к Шале и в течение получаса оставался там наедине с ним. Выйдя из тюрьмы, он направился прямо к королю и, несмотря на поздний час, добился, чтобы король его принял. Войдя к королю, он подал ему лист с полными и подробными признаниями Шале. Но Шале признался не только в том, что он в действительности совершил, но он также обвинял королеву и герцога Анжуйского. После прочтения такого ужасного письма, король назвал кардинала своим лучшим и единственным другом, а также назвал ему имена Тронсона и Советера, как своих неудачных советчиков. Утром следующего дня весь двор уже знал об ужасных признаниях Шале. Гастон явился к королю и попросил у него позволения отправиться в морское путешествие: он надеялся укрыться в Ла-Рошели. Король любезно его принял, сказал, что не видит никаких препятствий к такому путешествию, но окончательно этот вопрос надо согласовать с кардиналом. Однако у кардинала беседа о морском путешествии быстро заглохла, ибо кардинал показал герцогу Анжуйскому письмо с полным признанием Шале. Герцог прочел письмо, побледнел и полностью капитулировал. Он согласился жениться на м-ль де Монпансье в обмен на личную свободу и увеличение своих земель. Гастон также настаивал на помиловании Шале, но кардинал заявил, что Шале будет осужден. Однако он намекнул, что король может его помиловать. Позднее Гастон утверждал, что кардинал определенно обещал ему, что сохранит жизнь Шале, а кардинал категорически это отрицал. Вечером того же дня герцог Анжуйский в присутствии короля, кардинала и королевы-матери подписал признание в том, что граф де Суассон предлагал ему поддержку, что королева в нескольких записках отговаривала его от брака с м-ль де Монпансье, и что савойский посланник аббат Скалья участвовал в этой интриге. О Шале не было сказано ни слова, и успокоенный Гастон покинул Нант. Через несколько дней состоялась очень скромная церемония бракосочетания Гастона, который теперь становился герцогом Орлеанским, и м-ль де Монпансье. В брачный контракт Гастон внес пункт о спасении жизни Шале, но король собственноручно его вычеркнул. После свадьбы Гастон покинул Нант, а суд продолжил свои прерванные на время свадьбы заседания. Тщетно мать Шале добивалась аудиенции у короля, пыталась письмами смягчить его и добиться отмены сурового приговора. Король только пообещал ей, что смягчит казнь осужденного. Тогда бедная женщина попыталась подкупить обоих нантских палачей. Они отказались освободить Шале, но в день казни оба таинственным образом исчезли из города. Шале тем временем отказался от всех своих показаний, утверждая, что он сделал их кардиналу при условии дарования ему жизни. Потом он потребовал очной ставки с Лувиньи, во время которой последний отказался от большей части своих показаний, но все было бесполезно, так как решение о казни Шале было уже принято на самом высоком уровне. Палачей в утро казни не нашли, но удалось уговорить выступить в роли палача одного солдата, который был приговорен к смертной казни, пообещав за это сохранить ему жизнь. Перед казнью матери Шале разрешили свидание с сыном. Шале начал плакать, но, увидев твердость матери, успокоился и сказал: "Я готов". Казнь графа де Шале была ужаснейшим зрелищем. Неопытный палач не сумел прикончить свою жертву не только с первого удара, но и с десятого. После двадцатого удара он простонал: "Иисус! Мария!" После тридцать второго удара все было кончено. Мадам де Шале подняла руки к небу и произнесла: "Благодарю тебя, Создатель! Я считала себя только матерью осужденного, но я - мать мученика!" По ее просьбе ей было передано для захоронения тело ее сына. Гастон узнал о смерти Шале за карточным столом и невозмутимо продолжил свое занятие. Мадам де Шеврез было велено оставаться в Верже. Королеву вызвали в Совет и прочли ей донос Лувиньи и признание Шале. Ее обвиняли в намерении убить короля и выйти замуж за его брата. Услышав это, королева встала и с презрительной улыбкой произнесла: "Я мало бы выиграла от перемены!" Король так до конца жизни и был уверен в том, что Гастон, королева и Шале были в заговоре с целью его убийства. Но только один кардинал Ришелье знал всю правду об этом деле.

Смягчающее обстоятельство Известный итальянский шахматист Алессандро Сальвио (157? - 164?) писал в своей книге: "Каноническим законом подтверждено, что папским писцам в Ватикане разрешается играть в шахматы". В Риме уже совсем другое отношение к этой игре! А дальше он пишет нечто любопытное: "Если в ходе игры возникнет ссора и один из играющих убьет другого, то этот поступок должен рассматриваться как непредумышленное убийство при смягчающих обстоятельствах. (Sic!) Ибо, хотя шахматы и являются одной из мудрейших из всех существующих игр, ни в одной другой игре проигрыш не сопряжен со столь мучительными переживаниями, а потому, если проигравший и теряет над собой контроль, к нему следует отнестись со всяческим снисхождением". Пострадавший за веру Преподобный Джордж МакДоннел был одним из сильнейших английских шахматистов в конце XIX века. Однажды он пообещал своему разведенному приятелю, что повторно обвенчает его (что противоречило церковным установлениям), если уступит ему победу хотя бы в одной из десяти партий, давая вперед ладью. Преподобный проиграл пари и выполнил свое обещание, за что был лишен прихода. Впоследствии он называл себя "пострадавшим за веру", правда, уточняя: "Я имею в виду преувеличенную веру в свои шахматные способности". Архиепископские нравы В 1837 году каноник собора святого Павла в Лондоне Сидни Смит был милостиво усажен архиепископом Кентерберийским для игры в шахматы. Каноник впоследствии жаловался, что архиепископ после проигрыша партии его "в ярости ударил шахматной доской по голове, да еще и должности лишил..." Старинный арабский совет В арабской рукописи от 1261 года, хранящейся в Британском музее, содержится следующий совет игрокам: "Если же кто берет вперед больше ладьи и все-таки проигрывает, ему вообще не следует садиться за доску, чтобы не позорить себя и род свой". Совет из XVII века Английский поэт XVII века Николас Бретон в одном из своих стихотворений рекомендовал при игре в шахматы со слабым партнером воздерживаться от насмешливых замечаний в его адрес, ибо может оказаться, что тот владеет шпагой с большим искусством, чем шахматными фигурами. Свою рекомендации он заканчивает следующими словами: "А потому веди себя скромно, поставь ему мат и иди своей дорогой". Шахматы Карла XII Знаменитый шведский король Карл XII почти всегда имел под рукой шахматную доску. Так как он был, мягко выражаясь, женоненавистником, то он приказал своим подданным переименовать Даму (так тогда назывался ферзь) в... фельдмаршала. При игре король активно использовал свою одноименную фигуру и лез ею в самую середину доски, не признавая рокировок. Его приближенным приходилось проявлять большую предусмотрительность, чтобы случайно не заматовать своего повелителя. О Иоанне Безземельном Англичанин Джордж Уокер в своей книге "Новый трактат о шахматах" написал, что король Иоанн Безземельный получил известие о бунте баронов, играя в шахматы. Вскоре он получил письмо от одного из своих читателей, в котором тот писал: "Вы сможете убедить меня в достоверности этого факта, если предоставите текст партии, играной королем". Уокер на это ответил: "Уважаемый сэр! Как человеку, проявляющему повышенный интерес к истории, Вам следовало бы знать, что король Иоанн безземельный был совершенно неграмотен, а потому не мог записывать свои шахматные партии". Алехин в Исландии Когда чемпион мира А.Алехин в 1931 году прибыл в Исландию и давал там сеансы одновременной игры, парламент этой страны был распущен на внеочередные каникулы, настолько был велик у жителей этой страны интерес к шахматам. Шахматы и Война за независимость Английский историк Джордж Бэнкрофт утверждает в одной из своих книг, что шахматы сыграли важную роль во время войны США за независимость. Это произошло следующим образом. В 1776 году перед решающей битвой при Трентоне войска повстанцев под командованием Джорджа Вашингтона неожиданно начали переправу через реку Делавер. Сообщение об этом было немедленно доставлено командующему британскими войсками генералу Роулу, который как раз в это время играл в шахматы. Генерал был очень увлечен этой партией, поэтому он рассеянно сунул полученное донесение в карман и благополучно забыл о нем. Британские войска продолжали оставаться в бездействии на своих старых позициях, а на стороне повстанцев оказался фактор неожиданности, что и решило исход сражения в их пользу. Текст злополучной для генерала Роула партии не сохранился. На магию нет времени В 1897 году во время матча между командами Оксфорда и Кембриджа, на первой доске за последних играл Элистер Кроули, который потерпел единственное поражение в своей команде. Он уже был известным специалистом в области белой и черной магии, а впоследствии написал множество книг по этим вопросам. Когда его спросили о причинах поражения, он ответил: "Вначале я хотел победить, не прибегая к черной магии. Когда же мое положение стало трудным, я попал в такой сильный цейтнот, что на магию уже не было времени".

Луи XIII не очень повезло с ближайшим окружением. Его мать Мария Медичи не смогла преодолеть свою страсть к власти даже тогда, когда стала вдовствующей королевой. Она стала стравливать детей между собой, мужей с женами, и с помощью подобных интриг пыталась сохранить свое политическое влияние в стране. Реально влиять на события она в описываемое время не могла, но через своих сторонников распускала по стране выгодные ей слухи. Великий министр короля, знаменитый герцог Ришелье, стремился править страной единовластно, для блага Франции, разумеется, поэтому он тоже был заинтересован в том, чтобы король как можно меньше вмешивался в реальную суть событий. И министр, и мать решили, правда, каждый в своих интересах, что им выгодно посеять неприязнь между королем и его женой, Анной Австрийской. Они справедливо решили, хорошо зная характер Луи XIII, что чем больше король будет подозревать королеву в супружеской неверности, тем меньше он будет заниматься государственными делами. Так и произошло. Вы все хорошо знаете про историю с подвесками королевы, которую так красочно вставил А. Дюма в свой бестселлер "Три мушкетера". Конечно, реальные события протекали не совсем так, как описывал их автор знаменитого романа, но случай с подвесками имел место в действительности. Конечно, нельзя сказать, что после этой истории король совершенно снял свои подозрения с герцога Бэкингема, но он успокоился и примирился со своей женой. Такое развитие событий совсем не устраивало ни Марию Медичи, ни герцога Ришелье. Поэтому нет ничего удивительного в том, что к королю с разных сторон стали поступать слухи о якобы намечающемся сближении между королевой Анной и братом короля Гастоном, герцогом Анжуйским. Ревность короля вспыхнула с новой силой, тем более что в донесениях сообщались сведения, которые могли бы вывести из себя и более хладнокровного человека, чем король Луи, естественно Тринадцатый. Сообщалось, что молодая испанка встречает со стороны мужа только холодность, что она устала от бесплодия, а это влияло на ее положение в глазах общества. Сообщались и более ужасные вещи, например, о том, что королева мечтает о смерти своего мужа, а в видах такой смерти уже заключила более приятный для нее тайный союз. Естественно, что в таких условиях Луи XIII тут же стал считать себя со всех сторон окруженным заговорщиками. Недоставало только какого-нибудь заговора, и он не заставил себя ждать. В истории Франции он, возможно, что и благодаря А. Дюма, известен как заговор Шале. Правда, этот заговор был направлен против кардинала, но ведь и время тогда было такое, что все интриговали и устраивали заговоры исключительно против всесильного первого министра. Ришелье сосредоточил в своих руках всю реальную власть, а король был только красивой вывеской. Ведь даже старый архиепископ Бертран де Шо, которого очень любил король, примерно в эти годы сказал: "Ах, если бы король был в милости, я был бы кардиналом!" Главными идеологами этого заговора были Великий приор Франции Александр Бурбон и его брат герцог Сесар де Вандом. К 1626 году герцог Анжуйский еще не потерял своей репутации (всю свою низость он проявит несколько позже), так что заговорщики привлекли Гастона на свою сторону, а вскоре и вовсе поставили его во главе всего предприятия. А как же, ведь он брат короля! Кому же еще, как не ему устранять могущественного кардинала. Но для любого заговора требуются и рядовые исполнители, поэтому высокопоставленные вельможи привлекли к заговору нескольких молодых дворян, которым тоже не нравилось всесилие кардинала. Среди них оказался и граф де Шале, который был внуком маршала де Монлюка, а в Париже прославился своей недавней дуэлью. Ему было около тридцати лет, известность вскружила ему голову, поэтому он с легкостью примкнул к тем молодым людям, участвовавшим в заговоре, которые поклялись убить кардинала. Кардинал Ришелье в это время находился на своей вилле Флери, куда он уехал под предлогом болезни, но государственных дел при этом не забрасывал. Было решено, что герцог Анжуйский со своими приближенными под предлогом охоты окажутся невдалеке от виллы кардинала и попросят там гостеприимства. Оказавшись же на вилле, они сумеют найти удобный случай для того, чтобы расправиться с кардиналом. Прекрасный план! Главное, что он детально проработан, не правда ли? Но это нам с вами, уважаемые читатели, теперь кажутся смешными такие заговоры. А в те времена подобные заговоры удавались довольно часто. Достаточно вспомнить хотя бы сравнительно недавние убийства Генриха III, Генриха IV, маршала д'Анкра, фаворита королевы-матери... Я уж не говорю о других странах. Так что заговорщики не только были полностью уверены в успехе своего заговора, но, зная неприязнь короля к своему первому министру, они не сомневались и в своей полной безнаказанности. Но тут у них случился прокол. Шале стал колебаться и поделился своими сомнениями с командором де Валансом, который уговорил его лично во всем признаться кардиналу. Ришелье очень спокойно выслушал признания Шале. Он пообещал ему не наказывать никого из заговорщиков, после чего Шале не только изложил ему все подробности заговора, но и назвал все известные ему имена заговорщиков. В свою очередь кардинал довел эти сведения до короля, но просил его быть снисходительным к заговорщикам, сохранив свою суровость для заговоров против короля, если они будут иметь место. А уж в этот-то король нисколько не сомневался! Луи XIII позволил кардиналу довести до конца дело с заговорщиками и прислал во Флери 60 вооруженных всадников, так как тогда у кардинала еще не было своей стражи. Солдат тайно разместили на вилле и стали ожидать дальнейшего развития событий. И вот как-то в четыре часа утра на виллу прибыли официанты от герцога Анжуйского и сообщили, что после окончания охоты герцог расположится на вилле кардинала, а они должны приготовить ему обед и избавить тем самым кардинала от излишних хлопот. Кардинал ответил, что его замок всегда к услугам герцога, а сам поспешил в Фонтенбло, где Гастон готовился к охоте. Кардинал прибыл к герцогу и заявил ему о своей обиде на то, что герцог не хочет доставить кардиналу удовольствие, приняв герцога лично. Поэтому он желает герцогу приятной охоты и удаляется, оставив в распоряжении герцога всю виллу. Гастон понял, что заговор раскрыт и отменил охоту под предлогом своей болезни. Однако Ришелье совсем не собирался проявлять великодушие. Ему чудилась королева Анна за спиной заговорщиков. Поэтому Ришелье затеял интригу с целью дискредитации, а по возможности и устранения своих противников, он решил идти до конца. Ему было очень трудно одновременно арестовать обоих братьев, а, арестовав одного, он наживал себе смертельного врага в лице другого брата. Но Ришелье умел ждать. Он был терпелив, как кот у мышиной норки. И он дождался удобной ситуации. Видя, что заговор рухнул, что могущество Ришелье только возросло, заговорщики разбежались по своим замкам и затаились. Но никто не называл никаких имен, и они решили, что подробности заговора остались неизвестны первому министру. Великий приор через некоторое время настолько осмелел, вернее обнаглел, от безнаказанности, что явился к кардиналу с выражением своей преданности. После радушной беседы он уверился в своей безопасности и стал просить у кардинала должность командующего морскими силами Франции. Кардинал ответил в том смысле, что он-то, конечно же, не против, но последнее слово остается за королем, который в последнее время сердит на его брата. Кардинал пояснил, что великому приору и герцогу де Вандому следовало бы явиться в Блуа на королевскую охоту и там оправдаться перед королем. Луи XIII на аудиенции также весьма милостиво обращался с великим приором и пригласил его вместе с братом на охоту. В ответ на вопрос великого приора о гарантиях безопасности для его брата король сказал: "Пусть приезжает! Пусть смело приезжает, я даю вам свое королевское слово, что ему сделают не больше зла, чем вам". Великий приор не услышал двусмысленности в этих словах, с чем и уехал. А кардинал тем временем сделал очень сильный шаг. Он письменно попросился у короля в отставку, мотивируя это, во-первых, слабым здоровьем, а во-вторых, тем, что у него много врагов, а его насильственная смерть будет неприятна королю. Встревоженный король посетил Ришелье в его дворце, умолял не уходить в отставку, обещал ему полную поддержку в конфликте с герцогом Анжуйским, решил выделить вооруженную охрану для кардинала, а также обещал сообщать ему обо всех доносах на кардинала и его дела. Полный триумф! Кардинала даже посетили его открытые враги: герцог Анжуйский и принц Конде, которого кардинал продержал четыре года в Бастилии. Во все время этой интриги кардинал продолжал тайно принимать Шале и осыпал его милостивыми знаками внимания. А Шале, видя, что никто из заговорщиков не арестован, продолжал сообщать кардиналу обо всех замыслах герцога Анжуйского и других заговорщиков. А Гастона все это время мучила проблема предстоящего ему брака. Он-то хотел жениться на какой-нибудь иностранной принцессе, семья которой обеспечивала бы ему поддержку, и в стране которой он мог бы найти надежное убежище в случае превратностей судьбы. Но Луи XIII было достаточно Испании, стоявшей за спиной его жены. Вот почему король и кардинал столь единодушно были против таких вариантов. Они предпочитали, чтобы Гастон женился на м-ль де Монпансье, дочери герцогини де Гиз. Невеста обладала огромным состоянием, была хороша собой, но политических дивидендов такой брак не приносил абсолютно никаких. Вот почему Гастон заранее ненавидел свою невесту и подумывал о бегстве из страны. Он как-то не задумывался о том, что такой шаг окончательно погубит его в глазах короля. Ведь если ввиду бездетности короля он мог лелеять тайные надежды на престол, то после бегства он становился вне закона во Франции, а, следовательно, и без шансов на престол. Между тем приближалась охота в Блуа. Ришелье выехал несколько раньше и остановился в Борегарде в четырех километрах от города. А к королю по дороге присоединились герцог Анжуйский и королева-мать. Через несколько дней в Блуа прибыли великий приор и герцог де Вандом. Ловушка захлопнулась, но птички об этом еще не знали! Король их очень ласково принял и предложил поохотиться уже следующим утром, но братья отказались, сославшись на усталость после долгого пути. На прощанье король обнял братьев и пожелал им спокойной ночи... а в три часа утра братья были арестованы в своих постелях. Король сдержал свое слово, ведь герцогу де Вандому было причинено не больше вреда, чем великому приору. Их вместе арестовали и отвезли в одну и ту же тюрьму. Братьев разместили в замке Амбуаз, а герцогине де Вандом было велено возвращаться в свое поместье Анэ. Узнав об арестах, Шале прибыл к кардиналу и стал требовать исполнения данных ему обещаний. Вам смешно? Мне тоже. Кардинал стал утверждать, что братья арестованы не потому, что участвовали в заговоре против кардинала, а потому что давали плохие советы герцогу Анжуйскому. Шале не поверил объяснениям кардинала и заявил ему, что порывает с ним. Командор де Валанс советовал Шале не делать такого опрометчивого шага, ибо он может стоить ему не только тюрьмы, но и головы. Но Шале не послушался доброго совета и вскоре присоединился к партии Гастона, а также воссоединился со своей бывшей любовницей мадам де Шеврез.

Король Кнут и его сыновья Король Кнут не любил долго оставаться на одном месте. Он много ездил по стране, наводил порядок и вершил правосудие. Он создал благоприятные условия для развития торговли, ремесел и сельского хозяйства. Английские купцы проникли во многие страны мира, а на берегах Темзы появились товары не только из европейских стран, но из Константинополя и Ближнего Востока, Руси, Пиренейского полуострова и Северной Африки. Причем, следует отметить, что эти перспективы открылись перед жителями всех скандинавских стран. Кнут был хорошим королем не только для Англии. Он заботился о распространении христианства в скандинавских странах и поддерживал посылку туда миссионеров. Но также Кнут посылал в северные страны и специалистов из Англии, чтобы способствовать развитию в них новых, неизвестных там прежде, ремесел. В 1027 году король Кнут совершил паломничество в Рим. Перед отъездом он велел своим наместникам и чиновникам управлять государством справедливо и не чинить обид ни бедным, ни богатым, ибо в противном случае он по возвращении их строго накажет. В Риме Кнут вел переговоры с папой, от которого добился ряда уступок, в частности папа отказался от богатых подношений, которые должен был ему выплачивать каждый новый кентерберийский архиепископ при вступлении в должность. Из Рима же Кнут провел переговоры с императором Конрадом II, который возвратил Дании земли к северу от Эйдера. Особенно успешными были переговоры Короля Кнута с королем Бургундии Рудольфом, который обещал беспрепятственно пропускать через свою территорию всех английских подданных Кнута, а торговцев еще и беспошлинно. Естественно, что король Кнут поспешил уведомить своих подданных о таких успешных достижениях письмом, которое отправил из Рима. Я позволю себе привести краткие выдержки из этого письма. В начале Кнут пишет: "Я дал Богу обет вести во всем праведную жизнь, управлять справедливо и богоугодно моим государством и моими подданными и воздавать должное всем. Если до сих пор я сделал что-нибудь несправедливое по молодости или небрежности, то я готов вполне загладить это". Далее он опять призывал каждого из своих чиновников вести дела справедливо "если только он ценит мою дружбу и свое собственное благо". Скрытая, но ощутимая угроза! Далее король Кнут перечисляет все свои достижения, сделанные для блага народа Англии, и заканчивает свое письмо словами: "Я посылаю это письмо раньше себя, чтобы весь народ моего государства мог порадоваться моим добрым делам, ибо, как вы сами знаете, никогда я не щадил и не буду щадить своих трудов для того, что нужно и полезно моему народу". Из Рима король Кнут отправился в свои северные владения, а потом вернулся в Англию. Но любому, даже самому славному, царствованию всегда приходит конец, и в ноябре 1035 года (по другим источникам в начале 1036 года) король Кнут скончался в возрасте чуть больше сорока лет. К сожалению, он не смог передать свои принципы управления государством своим сыновьям. От Эммы-Эльфгиву Кнут оставил двоих сыновей, Харальда Зайценогого и Харткнута, между сторонниками которых и разгорелась борьба за корону. О сыновьях Этельреда пока что никто и не вспоминал, даже их мать Эмма, которая поддерживала кандидатуру Харткнута. Уитенагемот, собравшийся в Оксфорде, постановил разделить страну на две части, и земли к северу от Темзы отдал Харальду, а остальную часть страны передал во владение Харткнуту. Впрочем, у последнего не было особой жажды власти, и он фактически уступил всю власть в стране Харальду Зайценогому. Правление сыновей Кнута не оставило доброй памяти в английской истории. Ни один из них был не в состоянии обеспечить мир и спокойствие даже в Англии, не говоря уж обо всей северной империи, хотя и Харальд и Харткнут владели короной еще и Дании, но это скорее была уже только фиктивная дань роду Кнута, ибо реально влиять на жизнь заморских частей империи они уже не могли. О правлении Харальда Зайценогого сказать особенно нечего. Он прославился только расправой с Альфредом, сыном Эдмунда Железнобокого, который прибыл в Англию с дружиной, чтобы предъявить свои права на английскую корону. Аргументы Альфреда показались Харальду неубедительными. Он легко поколотил дружину претендента на престол и захватил почти всех в плен. Альфреду выкололи глаза и бросили его умирать в замке Или, а в его дружине провели децимацию (живы еще римские традиции), после чего остальные были проданы в рабство. В 1040 году Харальд Зайценогий умер при не вполне ясных обстоятельствах, и королем Англии и Дании стал Харткнут. Очевидно, что между братьями был какой-то конфликт, о котором нам ничего не известно. Но чем еще объяснить тот факт, что Харткнут приказал вырыть из могилы тело своего брата Харальда, отрубил ему собственноручно топором голову и велел выбросить все в ров, окружавший королевский замок. И о коротком правлении Харткнута трудно найти добрые слова. Он приказал собрать солидную сумму для danegeld, а когда против этих поборов в Уорчестере вспыхнуло восстание, он приказал разрушить и сжечь весь город и его окрестности, и прошелся по всей провинции, карая недовольных. Так как детей у Харткнута не было, то он вызвал из Нормандии и назначил своим наследником своего сводного брата Эдуарда, сына Эммы и Этельреда. Вот когда только вынырнули из забвения дети Этельреда! В эти неспокойные годы большую роль в жизни страны играл уже упоминавшийся Годвин. К моменту смерти Кнута он был уже вице-королем Англии. Во время правления Харальда и Харткнута он сохранил свое влиятельное положение в стране, на которое короли не покушались. Годвин старался поддерживать политику короля Кнута, сохраняя Англию под датским управлением и пытаясь воспрепятствовать разрыву связей Англии с северными странами. Впрочем, Харткнуту не удалось долго поцарствовать! Вскоре после прибытия в Англию Эдуарда, он внезапно скончался во время пира, который был устроен по случаю женитьбы его знаменосца Тови Высокомерного в доме Осгода Клапа в Ламберте. Это произошло в конце 1042 года. Новый король Эдуард не настаивал на строгом расследовании причин смерти короля Харткнута, которая была признана произошедшей по причине чрезмерного пьянства покойного. Коронационные торжества Эдуарда произошли на Пасху 1043 года в Вестминстере при огромном стечении расположенного к новому королю народа. Годвин понял, что дело датчан клонится к упадку, и быстро переметнулся на сторону нового короля. Одновременно со смертью Харткнута рухнула и идея о единой скандинавской империи.

Антибуки – это обложки, в которые можно обернуть книгу. Особенность их в том, что они не имеют ничего общего с содержанием книги, которую вы читаете, при этом выглядят более чем провокационно, заставляя окружающих вас людей впадать в разные степени задумчивости и эмоционального возбуждения. (10 фотографий) Чтение в метро, как способ троллинга

Монгольское Богдо-ханство в начале 20 века. Прекрасные фото "средневековой" Монголии. Отображена вся знать монгольского Богдо-ханства и жизнь простых людей в последние мгновения существования этого государства... http://maximus101.livejournal.com/41494.html

Из русской жизни на грани веков (XVIII и XIX) Известный актер Ларив играл как-то в Марселе роль, в которой требовалось дать поэтическое описание Апеннинских гор. Он так мастерски сумел изобразить все ужасы диких пустынь, страшных пещер, глубоких пропастей, непроходимость и мрак лесов с их свирепыми обитателями, медведями и волками, что поразил всех зрителей. Один богатый негоциант прислал ему в знак признательности дюжину старого апеннинского вина. Лариву вино очень понравилось, но с тех пор ему больше не удавалось произвести на публику прежнее впечатление. Он говорил, что когда он начинал свое повествование, то сразу же вспоминал о проклятом вине, и это отнимало у него всю энергию. Ларив был вынужден уступить эту роль другому актеру. Дебют актрисы Ксавье В начале XIX века на сцене французского театра Москвы дебютировала актриса Ксавье, которая не произвела на москвичей особого впечатления. Директор театра А.В.Приклонский в Английском клубе жаловался: "Не понимаю, отчего было так мало публики в оба дебюта такой известной актрисы?" На эту реплику один из завсегдатаев клуба некто Протасьев ответил: "Оттого, что в первый ее дебют была оттепель и шел мокрый снег, а во второй случился мороз и была ясная погода". Немного о медицине На одном из светских ужинов зашел серьезный разговор, и лейб-хирург Кельхен заявил: "Без сильной страсти к науке превосходным медиком быть нельзя. Человек, посвящающий себя медицине и имеющий в виду приобретение одних только средств к своему существованию, никогда не достигнет до настоящей степени искусства, какое требуется от настоящего медика". На это профессор Тросберг ответил: "Это правда! Однако все мы, сколько нас ни есть, принимаясь в первый раз за анатомический нож, побеждали свое отвращение к рассекаемому трупу одною надеждою на будущую практику , а к зловонию мертвеца привыкали только в том убеждении, что оно со временем превратится для нас в упояющие ароматы". Обер-прокурор Сената Богдан Иванович Крейтер был очень опытным и честным чиновником и очень добрым человеком. В его доме на Сергиевской Улице снимал квартиру один чиновник, которого переводили по службе в Саратов. Ему надо было ехать к новому месту службы, а ему не только нечем было расплатиться с хозяином за квартиру, но не хватало даже на дорогу. Он обратился к Крейтеру: "Как же быть, Богдан Иванович? У меня не только на расплату с вами, но едва ли достанет денег и на прогоны". Крейтер успокоил его: "Э, ну! Заплатите когда-нибудь. А не достанет на прогоны, так, пожалуй, я дополню". Чиновник возразил: "А если умру?" На что хозяин безмятежно заметил: "Ну, так сочтемся на том свете!" Лаферте и Монфокон После поражений французских войск при Пултуске и Прейсиш-Эйлау маркиз Лаферте, поверенный в делах короля Людовика XVIII в эмиграции, заявил, что в короле и его приверженцах возродилась надежда на возможность скорого возвращения во Францию. Граф Монфокон на это возразил: "Возвращения, может быть, но уж, конечно, не так скорого, потому что l'Ogre Corse (корсиканский людоед) покамест очень могуществен и владеет огромными средствами, чтобы с успехом противостоять державам целой Европы в совокупности. Без особого чуда бедный наш король долго должен еще скитаться по чужим областям, и я боюсь, что все мы, сколько нас ни есть, не доживем до счастия увидеть возвращение ему похищенного трона". Граф дожил до дня этого счастья, но в Париж не успел, так как умер во время сборов. Актер Яковлев и священник Как-то один священник, отец Григорий Вознесенский, укорял актера Алексея Семеновича Яковлева: "Мне кажется, что трудно удержаться актеру в своем естественном характере человека и, волею-неволею, не принять более или менее свойств тех лиц, которых он представляет, а чрез то не потерять своих собственных". Актер отвечал весьма пространно: "Пустяки, можно приучиться к ненатуральному разговору и к высокопарности - и больше ничего. Сахаров целый век свой представляет злодеев, а, в сущности, добрейший человек. Шушерин играет нежных отцов, а уж такой крючок, что Боже упаси! Вон и Каратыгин: кроме ветрогонов да моторыг ничего другого не играет, а посмотри его дома: порядочен и бережлив. А Пономарев? - то записной подьячий, то скряга, то плут-слуга, а нечего сказать: смирнее и скромнее его человека не сыщешь. Да и я сам: лет около пятнадцати вожусь на сцене с Ярбами и Магометами, а все остался тем же Яковлевым. Пустяки, совершенные пустяки!" О меценатстве Екатерины Известно, что императрица Екатерина II покровительствовала словесности, наукам и художествам. Однако далеко не все вельможи сначала следовали ее примеру. Императрица заметила, что один из придворных вельмож выражает закоренелое презрение к произведениям науки и искусств, и спросила обер-шталмейстера Льва Александровича Нарышкина: "Отчего такой-то не любит живописи и ненавидит стихотворство до такой степени, что, по словам княгини Дашковой, он всех ни к чему годных людей называет живописцами и стихотворцами?" Нарышкин отвечал: "Оттого, матушка, что он голова глубокомысленная и мелочами не занимается". Императрица вздохнула: "Правда твоя, Лев Александрович, только и то правда, что головы, слывущие за глубокомысленных, часто бывают пустые головы". Этот разговор, а особенно последнее замечание императрицы, были преданы огласке, и с тех пор придворные стали друг перед другом покровительствовать стихотворцам и живописцам, заводить домашние театры и составлять картинные галереи. Екатерина и чиновник Однажды Екатерина II узнала, что один из ближайших ее сановников надменно обходится с просителями, не вступает с ними в объяснения и, вообще, старается быть труднодоступным. Вечером императрица завела разговор о том, что ей противна надменность в вельможах, которые должны быть посредниками между государями и народом. Она говорила: "Эта надменность происходит от ограниченности их ума и способностей. Они боятся всякого столкновения с людьми, чтоб те не разгадали их, и для произведения эффекта нуждаются в оптическом обмане расстояния и театральном костюме". Затем императрица неожиданно повернулась к гордому вельможе: "А что, у тебя много бывает посетителей?" Сановник робко ответил: "Немало, сударыня". Императрица продолжила: "Я уверена, что они выходят от тебя гораздо довольнее, чем при входе в твою приемную. Несчастье и нужда требуют снисходительности и утешения, и твое дело позаботиться, чтоб эти бедные люди не роптали на нас обоих". Вельможа понял намек и с этого дня он решительно переменился: из надменного и неприступного сановника он сделался самым доступным, вежливым, снисходительным и даже предупредительным государственным человеком.

Вокруг Маяковского Отзыв о книге Однажды при Маяковском обсуждалась какая-то книга, и один из присутствующих сказал о ней: "Жизнь как она есть". Маяковский моментально отреагировал: "А кому она такая нужна?" Туалет Маяковского В одном из стихотворений Маяковского есть такая строка: "Пока перед трюмо разглядываешь прыщик..." Эта фраза довольно точно отражала поведение самого поэта. Он подходил к зеркалу и пристально и подозрительно разглядывал свое лицо: не прицепилась ли какая-нибудь гадость или зараза, не грозит ли ему смерть от незамеченной царапины. Маяковский мог внезапно отодвинуть в сторону все бумаги со стола и начать бриться, бурча себе под нос: "Нет, недостаточно я красив, чтобы бриться не каждый день". Весь остальной туалет у поэта почти не требовал времени, ни зеркала, ни внимания. Вся одежда ложилась на его плечи незаметно элегантно, как надо. Маяковский в Тифлисе В 1926 году Маяковский приехал в Тифлис и зашел в магазин "Заккнига". Он разговаривал с директором магазина о делах, а потом заметил: "У вас тут все - закавказское, "Заккнига", "Закшвейторг"... Вероятно, и песня о "Кирпичиках" поется здесь тоже в закавказском варианте:"И за эти вот заккирпичики..." Ответы Маяковского В Тифлисе проходил вечер под названием "Лицо литературы СССР". В конце вечера Маяковскому стали задавать различные вопросы. Вот некоторые из них. Вопрос: "Как вы относитесь к Демьяну Бедному?" Маяковский: "Читаю". Вопрос: "А к Есенину?" (Прошло около двух месяцев после его смерти.) Маяковский: "Вообще к покойникам я отношусь с предубеждением". Вопрос: "На чьи деньги вы ездите за границу?" Маяковский: "На ваши!" Вопрос: "Часто ли вы заглядываете в Пушкина?" Маяковский: "Никогда не заглядываю. Пушкина я знаю наизусть". На юбилее театра Мейерхольда в 1926 году Маяковский преподнес режиссеру адрес... Да, тот самый - Гендриков, 15, квартира 5... По этому адресу режиссер, дескать, всегда может найти помощь и поддержку в работе. Маяковский и Бурлюк Давид Бурлюк так представлял молодого Маяковского своим знакомым: "Владимир Маяковский - гениальный поэт!" А потом говорил Маяковскому: "Не подведите меня, пишите хорошие стихи". Маяковский о своих поездках После зарубежной поездки Маяковского спрашивали: "Владимир Владимирович, как там в Монте-Карло, шикарно?" Он отвечал: "Очень, как у нас в "Большой Московской" [гостинице]". Тогда же его спросили: "Вы много ездили. Интересно, какой город вы считаете наиболее красивым?" Маяковский коротко ответил: "Вятку". Пропалка Однажды Маяковский посетил редакцию какого-то журнала, а, уходя, обнаружил пропажу своей палки и сказал: "А где же моя палка? Пропала палка. Впрочем, зачем говорить "пропала палка", когда можно сказать проще: пропалка". Маяковский и Гопп Зимой 1926 года должно было состояться обсуждение романа молодого писателя Филиппа Гоппа "Гибель веселой монархии". Маяковский встретил писателя перед обсуждением и поддернул: "Растете, как на дрожжах. Читал о вашем романе "Гибель веселой монахини". Несколько позже, встретив Гоппа на улице, Маяковский спросил: "Что пишите?" Гопп ответил: "Повесть". Маяковский: "Как называется?" Гопп: "Скверная сказка". Маяковский: "Какая тема?" Гопп стал развивать свои мысли: "Ну, знаете, Владимир Владимирович, как вам сказать... Эта тема уже давно носилась в воздухе..." Маяковский перебил: "Портя его..." Гопп обиделся: "Почему - портя?" Маяковский пояснил: "Ну, как же? Если сказка скверная, то какого же запаха от нее можно ожидать!"

Уведомление Уважаемые читатели! Сегодня я представляю вашему вниманию подборку исторических анекдотов, которые мне любезно прислал из Канады Пол Ньюман. Я полностью сохранил стиль Пола (или его источников) и почти полностью его пунктуацию. Это не последняя подборка, поэтому в заголовке стоит цифра "1". Будут и другие выпуски. Все ваши претензии по поводу текстов я перешлю Полу. А пока почитайте... Сталин и Козловский После одного правительственного концерта Сталин пригласил к себе тенора Козловского, сказал, что ему понравилось пение, и предложил высказать просьбу. Козловский сказал, что его никак не выпускают за границу. "Почему?" - спросил вождь. "Наверное, опасаются, что я не вернусь". "А вы что, действительно можете не вернуться?" "Да что вы, товарищ Сталин! Да для меня моя родная деревня в сто раз дороже любой заграницы". "Правильно" - похвалил вождь, - вот и поезжайте в свою деревню". Самоуправство Невельского Канцлер Нессельроде однажды всеподданнейше донес царю на капитана 1 ранга Невельского: тот самовольно поднял российский флаг в спорном месте на Дальнем Востоке и основал там российский форпост, чем вызвал гнев Англии и прочие международные осложнения. За это, по мнению министра ослушника следовало разжаловать в матросы. Император же Николай I на это повелел: Невельского произвести в адмиралы. Что же до его самоуправства, вызвавшего такую изжогу у Англии, то император изрек: "Там, где однажды поднялся российский флаг, он уже опуститься не может". Угроза зрителями И еще одна история связанная все с тем же Николаем I. В Париже решили поставить пьесу из жизни Екатерины II, где русская императрица была представлена в несколько легкомысленном свете. Узнав об этом, Николай I через нашего посла выразил свое неудовольствие французскому правительству. На что последовал ответ в том духе, что, дескать, во Франции свобода слова и отменять спектакль никто не собирается. На это Николай I просил передать, что в таком случае на премьеру он пришлет 300 тысяч зрителей в серых шинелях. Едва царский ответ дошел до столицы Франции, как там без лишних проволочек отменили скандальный спектакль. Маяковский и Инбер Была в свое время поэтесса Вера Инбер и написала она как-то поэму, в которой между прочим были такие строчки: "Ой, ты гой еси царь батюшка Сруби лихую голову!" Ну, Маяковский и спрашивает: "А ты Верочка стихи то свои вслух читала?" "А что такого? Ничего такого!" Тогда Маяковский написал такие стихи: "Ах, у Инбер! Ах, у Инбер! Что за глазки, что за лоб! Все глядел бы, все глядел бы, Любовался на нее б!" Божественная помощь В сентябре 1860 г. итальянский бриг у побережья Далмации наскочил на риф, не обозначенный на картах. Судно получило пробоину. Пластырь завести не удалось, матросы бросились к помпам. Капитан, весьма набожный ?человек, стал молиться о спасении, преклонив колена перед стоящей в его каюте большой - почти в человеческий рост - деревянной статуей девы Марии. Однако чем горя?ее молился капитан, тем быстрее прибывала вода. Стало ясно, что судно вот-вот пойдет ко дну. Рассвирепевший капитан, осыпая статую градом отборных ругательств, выволок ее из каюты и швырнул за борт. И вдруг - помпы начали справляться с поступлением воды, полузатопленный бриг удалось кое-как довести до гавани. Когда судно поставили в док, в пробоине обнаружили застрявшую статую девы Марии, затянутую потоком воды. Совет бывалого моряка Бывший моряк Рональд Сельдстрем поместил в нескольких шведских газетах рекламу "единственного в мире абсолютно безотказного и безвредного" средства от морской болезни, рецепт которого он обещал выслать любому желающему всего за 3 кроны. Тысячи читателей поверили морскому волку и получили аккуратно отпечатанный на машинке краткий совет: "Оставайтесь на суше!" Статистика и эстонцы На одной из международных конференций, когда профессор-физик С. П. Капица упомянул, что население СССР можно указать с точностью до 1 млн. человек, ситуация в зале тут же стала анекдотической. Поднялся эстонец и с вызовом спросил: "Вы что же, нас за людей не считаете?.." Из взглядов Клаузевица Клаузевиц отмечал: "Война является не самостоятельным делом, а продолжением политики другими средствами; ввиду этого главные линии всех крупных стратегических планов преимущественно имеют политический характер, который выступает тем сильнее, чем шире они охватывают войну и государство в целом. Весь план войны непосредственно вытекает из политического бытия воюющих государств и их отношений с другими державами ... Но политический элемент проникает и в отдельные операции, и лишь редко можно найти крупный военный акт, например, сражение и т.п., на который политический элемент на оказывал бы какого-либо влияния ...". Далее Клаузевиц отмечает, что "этот взгляд" он кладет "в основу всей стратегии", что это "делает понятной всю военную историю - без чего все полно величайших абсурдов". Хрущев и Рокоссовский После выступления с докладом о культе личности Хрущев попросил Рокоссовского написать что-нибудь да почерней о Сталине. Константин Константинович без дипломатии ответил: "Никита Сергеевич, товарищ Сталин для меня святой!" Из книги Гюнтера Блюментрита "Роковые решения" "Когда мы вплотную подошли к Москве, настроение наших командиров и войск вдруг резко изменилось. С удивлением и разочарованием мы обнаружили в октябре и начале ноября, что разгромленные русские вовсе не перестали существовать как военная сила. В течение последних недель сопротивление противника усилилось, и напряжение боев с каждым днем возрастало... Стали раздаваться саркастические замечания по адресу военных руководителей, восседавших в Берлине. В войсках считали, что политическим руководителям пора побывать на фронте и своими глазами посмотреть, что там делается... Воспоминание о Великой армии Наполеона преследовало нас, как привидение. Книга мемуаров наполеоновского генерала Коленкура, всегда лежавшая на столе фельдмаршала фон Клюге, стала его библией. Все больше становилось совпадений с событиями 1812 года."

События, вынесенные в заголовок, произошли уже после смерти князя Владимира Святого, но летопись предваряет разговор о них событиями еще 1014 года. [Между прочим, следует отметить, что в летописи перед 1014 годом совершенно опущены события за целых шестнадцать лет!] В этот год сын Владимира Ярослав, посаженный отцом в Новгороде, отказался выплачивать в Киев суммы, которые обычно платили все новгородские посадники. Они должны были посылать ежегодно в Киев по две тысячи гривен серебра, а еще тысячу гривен раздавать в Новгороде своей дружине. Подать была довольно тяжелой, и Ярослав отказался ее выплачивать. Но была и еще более веская причина, по которой Ярослав не хотел отсылать деньги в Киев. Он был посажен отцом в Киев в обход старшего сына Владимира Святополка, который в это время был в немилости у отца, а по некоторым сведениям даже находился в заключении. Да и сама летопись косвенно намекает на это при описании смерти Владимира. При Владимире же находился его любимец Борис, к которому Ярослав относился довольно сдержанно. Ярослав не захотел деньгами усиливать позиции Бориса и его людей. Он знал, что Владимир уже плох, при опале Святополка Ярослав становился старшим сыном, так что быть в Новгороде посадником Бориса он не хотел. Владимир разгневался на непослушного сына и собрался идти на него в поход. Он приказал: "Требите путь и мостите мост", - то есть он велел подготовить пути для свободного прохода войска. Однако в самый разгар приготовлений к этому походу он разболелся и слег. Ярослав же решил отстаивать свою независимость и для усиления своего войска пригласил отряд варягов. А в это время, ранней весною 1015 года печени совершили свой очередной набег на русские земли. Против них Владимир выслал свою дружину, во главе которой поставил Бориса. Боевые действия, однако, несколько затянулись, так что когда 15 июля 1015 года Владимир скончался от своей болезни в Берестове, Бориса с дружиной в городе еще не было. Приближенные Владимира решили скрыть от окружающих смерть князя, так как Святополк находился в Киеве ("бе бо Святополк Кыеве"), но очевидно, что под арестом, иначе все эти предосторожности теряли бы всякий смысл. Ночью разобрали пол между двумя комнатами (клетями) и на веревках спустили завернутое в ковер тело князя не землю. Потом положили его на сани (летом-то? Но многие исследователи видят в этом сообщении старинный древнерусский обычай) и отвезли в Киев, где и поставили в церкви святой Богородицы (Десятинной). Целесообразность такого поступка заключалась в том, чтобы жители города узнали о смерти князя раньше Святополка. Это сильно затруднило бы его деятельность. Летопись сообщает, что "Святополк же седе Кыеве по отци своем". Очевидно, что никто не рискнул держать в заточении хоть и нелюбимого, но старшего сына. Как водится в начале любого княжения, Святополк начал раздавать горожанам подарки. Летопись так описывает реакцию киевлян на действия князя: "Они же приимаху и не бе сердце их с ним яко братья их беша с Борисом". Как говорится, брали, но с отвращением! Кроме того, горожане опасались, что дружина провозгласит князем Бориса, а тогда не миновать междоусобицы, когда им придется воевать со своими же братьями и прочими родственниками. Борис тем временем успел погоняться за печенегами, но никого не нашел. Он уже возвращался с дружиной в Киев и сделал остановку на реке Альте, когда получил известие о смерти своего отца. Борис сделал стоянку на реке и начал оплакивать своего отца. Дружинники же пришли к Борису с предложением: "Се дружина у тобе отьня и вои. Поиди сяди Кыеве на столе отни". Борис же отклонил их предложение: "Не буди мне възняти рукы на брата своего старейшего. Аще и отець ми умре то сь ми буди в отца вместо". Разочарованная дружина не стала настаивать на своем предложении, оставила молодого князя и отправилась по домам. Борис же остался с небольшим количеством самых приближенных людей, в основном, молодежи. Напрашивается вывод, что раз дружина не стала настаивать на своем предложении, и не провозгласила Бориса великим князем даже вопреки его воле (а такие случаи в истории известны), то они сильно сомневались в том, что по своим деловым и воинским качествам Борис подходит на эту роль. Вот они с легкостью и бросили его. Святополк тем временем пребывал в состоянии тревоги и неизвестности. Чтобы задобрить Бориса, он послал ему сообщение о своих мирных намерениях: "С тобою хочю любовь имети и к отню придам ти", - то есть обещал увеличить его земли. Получив известие о том, что дружина оставила Бориса, Святополк решил избавиться от опасного соперника. В этом не было ничего не обычного для нравов того времени. Я не буду напоминать о мире ислама, где убийство ближайших родственников мужского пола было чуть ли не обязанностью вступившего на престол правителя. Ведь, незадолго до описываемых событий, в Польше Болеслав Храбрый после восшествия на престол изгнал младших братьев, а большое количество родственников просто ослепил. В Богемии Болеслав Рыжий оскопил одного из своих братьев, а другого попытался устранить. Но ни в польской, ни в чешской истории те события не имеют такой трагической окраски, как убийство Бориса и Глеба в русской истории. Кроме того, следует напомнить, что Святополк был зятем Болеслава Храброго. Итак, Святополк решил быстро действовать. В одну из ночей он прибыл в Вышгород, призвал местных бояр Тальца, Еловита и Лешька, а также некоего Путьшу, и поинтересовался их личной преданностью ему, Святополку. Те отвечали: "Можем главы своя сложити за тя". Как видим, по крайней мере в Вышгороде, Святополк имел поддержку. Он велел вышгородцам: "Не поведуче никому же шедше убийте брата моего Бориса". Посланные Святославом убийцы прибыли к стоянке на реке Альте ночью, но Святополку не удалось сохранить в тайне свои намерения устранить младшего брата. Борис уже знал о готовящемся покушении на его жизнь и молился. Когда убийцы подошли к палатке Бориса, то они услышали, что тот поет заутреню: "Господи! Что ся умножиша стужающие мне. Мнози въстают на мя". А затем: "Яко стрелы твоя уньзоша во мне яко аз на раны готов и болезнь моя предо мною есть". И еще он пел: "Господи! Услыши молитву мою и не вниди в суд с рабом своим яко не оправдится пред тобою всяк живый яко погна враг душю мою". Окончив шестопсалмие и увидев, что его убийцы уже пришли, он начал петь псалмы: "Обидоша мя унцы тучни... И собор злобивых оседе мя. Господи Боже мой на тя уповах и спаси мя и от всех гонящих мя избави мя". Потом Борис начал петь канон. Закончив заутреню, он помолился и сказал, глядя на икону: "Господи Иисусе Христе! Иже симь образом явися на земли спасенья ради нашего изволив своею волею пригвоздити на кресте руце свои и приим страсть грех ради наших тако и мене сподоби прияти страсть. Се же не от противныхъ приимаю но от брата своего и не сотвори ему Господи в семь греха". Прочитав такое описание его предсмертных часов, легко поверить, что Борис был святым уже при жизни. Как вы думаете, уважаемые читатели, что стал делать Борис после всего этого? Он помолился и лег спать! Да-а-а-а!!! Оставим это на совести летописца. Убийцы уж тут конечно не растерялись и начали протыкать спящего Бориса копьями. Заодно пострадал и личный телохранитель Бориса некий Георгий, про которого летопись сообщает, что он был венгром. Это был любимец Бориса, который носил на шее большую золотую гривну, подаренную молодым князем. Георгий пытался своим телом защитить Бориса, но пал под ударами нападавших. Были перебиты и все остальные спутники Бориса. Все это напоминает нападение на плохо охраняемый лагерь - ведь тревогу-то никто не поднял. Золотую гривну с шеи Георгия снять не смогли, поэтому отроку отрубили голову. Убитого, как казалось, князя завернули в шатер, положили на телегу и повезли в Вышгород. Присланные Святополком для наблюдения два варяга уловили, что Борис еще дышит, и прикончили его мечами. Тело Бориса поместили в вышгородской церкви святого Василия. Святополк же окаянный (так в летописи) стал теперь думать, как бы ему извести брата Глеба. Можно подумать, что у него не было других братьев, которые могли оказаться более опасными соперниками?! Но последуем за летописью. Значит, задумался Святополк: "Се убихъ Бориса како бы убити Глеба?" Но Глеб был далеко, и Святополк решил заманить его в ловушку. Он послал Глебу письмо: "Поиди вборзе отець тя зовет не сдравить бо велми". Глеб был послушным сыном. Он быстро собрался, сел на коня и с маленьким отрядом отправился к отцу. Когда Глеб вышел к Волге, его конь споткнулся в какой-то яме, а Глеб немного повредил себе ногу. Когда Глеб уже проехал Смоленск и остановился в барке на Смядыне, он получил послание от Ярослава из Новгорода: "Не ходи отець ти умерлъ а брат ти убьен от Святополка". Получив такое сообщение, Глеб стал со слезами молиться за отца и брата: "Увы мне Господи! Луче бы ми умрети съ братом нежели жити на свете семь. Аще бо быхъ брате мой видел лице твое ангелское умерлъ быхъ с тобою. Ныне же что ради остахъ азъ един? Кде суть словеса твоя яже глагола къ мне брате мой любимый? Ныне уже не услышю тихаго твоего наказанья. Да аще еси получилъ дерзновенье у Бога молися о мне да и азъ быхъ ту же страсть приялъ. Луче бы ми было с тобою умрети неже в свете семь прелестнем жити". Пока он так молился, прибыли посланные Святополком убийцы. С обнаженным оружием они захватили барку, на которой находился Глеб со своим отрядом. Нападение, вероятно, было таким стремительным, что отряд Глеба был полностью деморализован и не оказал никакого сопротивления. Как сообщает летопись: "Отроци Глебови уныша". Один из присланных убийц по имени Горясер велел убить Глеба. И Глеб был убит, но почему-то не прибывшими людьми, а своим же поваром по имени Торчин. Он достал нож и зарезал Глеба, как ягненка. Судя по имени, он не был русским, но это обстоятельство ничего объяснить не может. Что стало с небольшой глебовой дружиной летопись не сообщает, а тело Глеба было брошено на берегу реки между двумя колодами. Несколько позже его тело все-таки увезли, а в княжение Ярослава положили в церкви святого Василия рядом с братом. Ближе всех к Киеву в Древлянской земле сидел князь Святослав. Узнав о Гибели Бориса и Глеба, он не стал спокойно дожидаться такой же участи и бежал в Венгрию. Святополк послал за ним погоню, и Святослав был убит где-то в Карпатах. Подробностей этого события летописец нам не сообщает. Убитый Святослав почему-то не стал святым вместе со своими убитыми братьями Борисом и Глебом. Молился он, что ли, меньше? Не знаю. Но не стал, и все. Святополку тем временем пришла в голову новая оригинальная мысль: "Избью всю братью свою и прииму власть русьскую един". Но это уже будет другая история.

Славный король Кнут Страна снова оказалась в одних руках, но это были руки врагов. Свен сдержал свою клятву! Он хотел создать великую скандинавскую империю, центром которой должна была стать Англия. Свен не успел осуществить свой замысел, так как в феврале 1014 года смерть остановила его в Гейнсборо. Этельред при поддержке Нормандии вернулся в страну и снова стал королем Англии. Вместе со своим сыном Эдмундом Железнобоким он собрал войско и вынудил датчан удалиться. Перед эвакуацией сын Свена, Кнут, которого войско выбрало в свои предводители, приказал отрезать у заложников, которые были выданы его отцу, нос, уши и одну руку, и в таком виде высадить их на берег близ Сандвича. Кнут уехал, но ненадолго. Когда он вновь высадился в Англии с большим войском, Мерсия, Нортумбрия и даже Уэссекс признали его своим королем. Смерть Этельреда в начале 1016 года положили конец этой неразберихе, но началась новая. Лондон и Уэссекс провозгласили новым королем Эдмунда Железнобокого, а Мерсия и Нортумбрия - Кнута. После нескольких незначительных столкновений претенденты договорились о разделе страны. За Эдмундом остались Уэссекс, Эссекс, Восточная Англия и Лондон, а Кнут получил Мерсию и Нортумбрию. Однако мир так и не наступил. Между войсками Эдммунда и Кнута произошло в том же 1016 году еще пять крупных сражений, в трех из которых победил Эдмунд. Но в последнем из них, битве при Ассандоне, 30 ноября 1016 года войска Эдмунда Железнобокого потерпели поражение, а сам король погиб. Хотя после смерти короля остались живы его родной брат и двое сыновей, Кнут был единодушно провозглашен королем всей Англии. Он не был чужд этой стране ни по языку, ни по духу, ни по крови. Правда, свое правление Кнут начал с целого ряда политических убийств, но в дальнейшем правил очень достойно. А пока он приказал зарубить топорами Эдрика Мерсийского, который много сделал для его победы. Затем был убит Эдвиг, брат Эдмунда Железнобокого. Дети Эдмунда были отправлены в Норвегию, где их ждала такая же участь, но им удалось бежать и укрыться у венгерского короля Стефана. Кнут пытался достать их и там, но безуспешно. Тесть Эдмунда, Утред Нортумбрийский, был Кнутом приглашен в Лондон на коронационные торжества и убит по его приказанию прямо в королевском дворце. Но жестоким правителем Кнут был недолго. Правда, в 1018 году он собрал danegeld для оплаты труда моряков, доставивших его флот в Англию, но больше таких значительных поборов в его правление уже не было. Кнут хотел править Англией не как завоеватель, а как природный король, и надо сказать, что это ему вполне удалось. Он оказался не тираном, а одним из самых прославляемых королей в истории страны. Кнут ничего не стал менять в государственных учреждениях страны. После смерти Эдмунда он принял в Лондоне королевскую корону с соблюдением всех прежних формальностей. Затем он созвал в Оксфорде уитенагемот, на котором признал все постановления и законы, изданные королем Эдгаром. Опять не стало никакого различия между Данло и остальной Англией, а англичане и датчане стали пользоваться равными правами. Чтобы добиться спокойствия и расположения страны он приказал распустить свое войско, оставив при себе только отборный отряд телохранителей. Большую часть своего флота Кнут отправил в Данию, однако, все желающие воины смогли осесть в Англии. Страна была разделена на четыре графства или олдерменства: Уэссекс, Мерсию, Восточную Англию и Нортумбрию. То есть новый король признал их самостоятельность в качестве провинций, но подчинение короне этих провинций стало более сильным. Нортумбрией управлял норвежец Эрик, Восточной Англией датчанин Тургкилл, а Мерсией и Уэссексом управляли англичане Леофрик и Годвин. Национальная политика в действии! Этот Годвин был не очень знатного происхождения, но обладал большой храбростью, красноречием, сильной жизнедеятельностью и благоразумием. Он женился на сестре одного ярла, который был в родстве с самим Кнутом, сделал быструю карьеру на полях битвы и в государственном устройстве, нажил большое богатство и стал в стране вторым человеком по влиянию после короля. Англия обрела спокойствие, на ее земле царили закон, правосудие и порядок. Кнут всеми силами также старался добиться расположения церкви. Он почитал таких англо-саксонских святых, как Эдуард Мученик, короля Восточной Англии Эдмунда, Дунстана, а останки архиепископа Эльфги он перенес в Кентербери. На месте гибели короля Эдмунда Железнобокого он построил церковь. Кнут жертвовал большие суммы монастырям и заботился об образовании. Внутренний мир сопровождался и внешним. Кнут возобновил мирный договор с Нормандией, женившись на вдове Этельреда Эмме-Эльфгиву, которая была значительно старше его, а впоследствии укрепил его, выдав свою сестру Эдифь (Эдит) за герцога Роберта Великолепного. Видите, как начинают связываться судьбы Англии и Нормандии! А то из учебников создается впечатление, будто Вильгельм ни с того, ни с сего отправился завоевывать Англию. Спокойствие, которое он быстро установил в Англии, помогло Кнуту и в его внешнеполитической деятельности. Так после смерти его брата Гарольда (Харальда) он в 1018 году получил датскую корону. Но в этом деле ему ничья помощь особенно и не требовалась, а в других вопросах он уже опирался на силу английской армии и флота. Так в 1030 году (по другим источникам в 1028 году) он завоевал корону Норвегии. Швеция признала свою вассальную зависимость от Кнута. В 1031 году Кнут вторгся в Шотландию и принудил короля Малколма II признать себя вассалом Англии. Такое впечатление, что осуществилась мечта Свена Вилобородого о создании Великой Скандинавской Империи, которой король Кнут управлял из Винчестера. Но эта империя, как и многие другие, не пережила своего создателя.

Несколько позже произошло событие, которое оказало значительное влияние на дальнейший ход истории Рима. Одна очень знатная и очень красивая римлянка по имени Сабина Поппея не отличалась высокой нравственностью и выбирала себе мужей или любовников только из соображений личной выгоды. В описываемое время она была замужем за всадником Руфрием Криспином и родила ему сына. Однажды она встретилась с Отоном и, зная, что он входит в число ближайших друзей Нерона, вскружила ему голову. Они стали любовниками, потом Отон легко добился для нее развода и сам женился на ней. Как оказалось, у каждого из них были свои причины желать этого брака. Отон хотел подложить свою новую жену Нерону и тем самым еще крепче привязать его к себе, а Поппея хотела попасть в постель к Нерону с целью привязать его к себе. Как показали последующие события, расчет Поппеи оказался более точным. И вот при каждой встрече с принцепсом Отон стал превозносить красоту и прелести своей жены. Часто, вставая из-за стола, он говорил, что ему достались знатность и красота, то есть то, о чем мечтает каждый человек, но достается только счастливым. Слова Отона упали на благодатную почву, и вскоре Поппея получила доступ ко двору. Здесь она притворилась, что покорена красотой и талантами Нерона, и очень быстро окрутила его. Однако через некоторое время она стала держать себя с Нероном властно и надменно, а если он задерживал ее у себя более двух ночей, то говорила ему, что не желает расторгнуть из-за него брак с Отоном, с человеком, с которым никто не может сравниться. Отон - вот кто прирожденный правитель, а Нерон, опутанный наложницей-рабыней (она имела в виду Акте), копошится в грязи и окружен низостью. Ее игра полностью удалась. Ослепленный страстью Нерон прощал ей все слова, за которые любой из его друзей был бы казнен, и вот Отон проиграл свою партию. Он стал лишаться привычного для себя круга общения, права бывать у принцепса, а вскоре Нерон и вовсе удалил его из Рима, назначив правителем провинции Лузитания. Там Отон и пробыл вплоть до начала междоусобных войн после убийства Нерона. В Лузитании Отон показал себя честным и умеренным правителем, заставив забыть о своей разнузданной юности. Но мы оставим его в Лузитании и вернемся в Рим. А там Поппея продолжала свою игру, все более распаляя Нерона различными упреками. Она понимала, что при жизни Агриппины ей не удастся развести Нерона и Октавию, поэтому все стрелы ее укоров были направлены против Агриппины. В свою очередь все ближайшее окружение Нерона также желало сокрушения могущества его матери. Сенека подослал к Нерону Акте с сообщением о том, что в войсках поговаривают о кровосмесительной связи между Нероном и Анриппиной, и что войска не потерпят над собой власти нечестивого принцепса. Это была очень серьезная угроза, и Нерон сначала стал избегать встреч с матерью наедине, а затем и вовсе удалил ее от себя. Нерон решил, что мать тяготит его, где бы она ни находилась, и решил избавиться от нее. Но как? Воспользоваться ядом за столом у принцепса было бы опасно, так как все еще помнили смерть Британника за столом у Нерона. В доме Агриппины отравить ее не представлялось возможным, так как она сама неплохо разбиралась в ядах, а ее домочадцы были ей верны. С сожалением от яда отказались. Использование оружия указывало бы на насильственную смерть, а, кроме того, Нерон не доверял простым исполнителям. Наконец один из воспитателей Нерона, вольноотпущенник по имени Аникет, который в настоящее время был префектом мизенского флота, предложил свой хитроумный замысел. В годы отрочества Нерона он был ненавидим Агриппиной, сам ненавидел ее, но чудом уцелел. Этот Аникет сказал, что может устроить на корабле такое приспособление, которое развалит в море корабль на части, и Агриппина утонет. А море всегда чревато случайностями, и кто посмеет обвинить в ее смерти принцепса? План был одобрен, и Нерон пригласил на праздник Больших Квинкваторов в честь Минервы свою мать в Байи, распустив слух о том, что он хочет с ней примириться. Нерон лично встретил мать, прибывшую из Анция, и поселил ее на вилле Бавлы на морской излучине между Мизенским мысом и Байским озером. Около виллы стоял на якоре роскошный корабль, переданный в личное пользование Агриппины. Но кто-то ее предупредил о готовящемся покушении, и на ужин к Нерону она прибыла на носилках. Подавив раздражение, Нерон принялся всячески обхаживать свою мать, поместив ее за столом выше себя. Пир затянулся далеко за полночь, и Нерону ласковым обращением удалось усыпить подозрения Агриппины и отправить ее домой на подготовленном корабле. Однако ночь оказалась звездной, а море зеркально тихим. На корабль вместе с Агриппиной взошли только двое ее приближенных: Креперей Галл и Ацеррония. Едва корабль отошел недалеко от берега, был подан условный сигнал, и утяжеленная свинцом кровля каюты Агриппины обрушилась. Крепрей был убит на месте, но Агриппину и Ацерронию защитили высокие стенки ложа, которые вынесли удар тяжести, правда Агриппина получила при этом незначительную рану. Распадения корабля на части по каким-то причинам не произошло, и план стал трещать по всем швам. Так как не все моряки были посвящены в план покушения, то не удалось перевернуть лодку (сработал инстинкт самосохранения), и обе женщины сумели соскользнуть в воду. Тут Ацеррония перепугалась и стала кричать, что она Агриппина, чтобы ее спасли в первую очередь. Это ее и сгубило: моряки забили Ацерронию насмерть баграми и веслами. Увидев судьбу своей подруги, Агриппина все поняла и тихо поплыла к берегу, а встреченная рыбацкая лодка доставила ее на виллу. Что было делать Агриппине? Она решила сделать вид, что ничего не подозревает, и послала Нерону с вольноотпущенником Агерином письмо, в котором сообщала, что по милости богов она спаслась от неминуемой гибели и просит отложить визит сына, так как в настоящее время она нуждается только в длительном отдыхе. Получив сообщение о спасении своей матери, Нерон перепугался до смерти и решил, что мать будет ему мстить, обратившись к сенату и народу. Надо было ее опередить, и Нерон приказал разбудить Бурра и Сенеку и велел им явиться к нему. Двое последних, скорее всего, не были посвящены в этот преступный замысел, но помогать своему принцепсу их обязывал не только долг, но и инстинкт самосохранения. Бурр доложил, что в таком деле на преторианцев нельзя положиться, так как у них может не подняться рука на дочь славного Германика, и предложил Аникету закончить свое деяние. Аникет согласился, а Нерон велел ему взять с собой людей готовых на все. Тем временем прибыл с письмом от Агриппины Агерин. Пока он передавал Нерону свое поручение, ему подбросили под ноги меч, схватили, заковали в оковы и обвинили в покушении на жизнь принцепса по наущению Агриппины. Это было сделано с той целью, чтобы можно было превратить убийство Агриппины в ее самоубийство после неудачного покушения на жизнь сына. Тем временем по побережью разнеслась весть о чудесном спасении Агриппины, и около ее виллы собралась большая толпа с факелами, которая хотела поздравить ее со спасением. Прибывший воинский отряд рассеял эту толпу, Аникет расставил вокруг виллы вооруженную стражу, взломал ворота виллы и направился в спальные покои Агриппины. Около ее покоев находилось всего несколько человек, а с Агриппиной была всего одна рабыня. Агриппина чувствовала все большую тревогу, так как не получала никаких известий от сына, да и Агерин все не возвращался. Вот рабыня направилась к выходу из спальных покоев и Агриппина промолвила: "И ты меня покидаешь!" Тут она увидела Аникета в сопровождении триерарха Геркулея и флотского центуриона Обарита. Агриппина сказала им, что если сын прислал спросить о ее здоровье, то пусть передадут, что она уже поправилась, а если они пришли, чтобы совершить злодеяние, то она не верит, чтобы ее сын мог отдать приказ об умерщвлении матери. Меж тем вошедшие окружили ложе Агриппины, и триерарх первым ударил ее какой-то палкой по голове. Затем центурион достал свой меч, а Агриппина подставила ему свой живот со словами: "Поражай чрево!" Агриппине нанесли множество ударов, прежде чем она умерла. Не известно, видел ли Нерон тело убитой матери, зато известно, что процедура похорон, проведенных в спешке той же ночью, была очень скромной, и при жизни Нерона над могилой Агриппины не было могильного холма, а место ее погребения не было огорожено. Лишь после смерти Нерона ее домочадцы возвели на месте погребения Агриппины скромное надгробие. Официальная версия гласила, что Агриппина послала Агерина для убийства принцепса, но после неудачной попытки, мучимая укорами совести, она покончила жизнь самоубийством. По наущению Бурра утром к Нерону явилась толпа центурионов и трибунов, чтобы поздравить его со счастливым избавлением от смерти. Затем посыпались поздравления от сената, римской знати, провинций и т.д. и т.п. День, когда было предотвращено злодейское покушение, постановили отмечать ежегодными играми, в курии решили установить золотые статуи Минервы и принцепса, а день рождения Агриппины был включен в список несчастливых дней.

Факиры и йоги Индии Садху, факиры и йоги из разных индийский городов. Все фото начала 20 века. http://maximus101.livejournal.com/66679.html

А до этого были ритуальные ножи, а еще раньше - ритуальные булыжники. Самые крутые паханы складывали из ритуальных булыжников побежденных пирамиды :)

Древнее и средневековое Междуречье на фотографиях. Фото начала 20 века, посвященные Ираку, вернее древнему и средневековому Междуречью. Многие фото кликабельны. http://maximus101.livejournal.com/33387.html Куффу первый раз вижу. Использовались еще до шумеров.

Про Судан и не только... Недавно в Африке образовалось новое государство - Южный Судан. Я решил это дело отпраздновать и выложить фотографии старого Судана, ну и всего региона от Алжира до Сомали. Этот пост перекликается с моей давней подборкой старых фото Воины Африки http://maximus101.li....com/28347.html Воины Африки. Захотелось сделать пост «про Африку» и заодно «про войну», ведь недавно был праздник – День защитника отечества, с которым я всех запоздало поздравляю! Почти все фото в этой подборке относятся к началу 20 века.Трафик как всегда большой… http://maximus101.li...523.html#cutid1