Yorik

Очень интересная версия и вполне жизнеспособная. Спасибо!

По-родственному Сергей Васильевич Салтыков-младший (1777-1846) в одном из разговоров утверждал, что ныне царствующий император Павел I является сыном его двоюродного деда, тоже Сергея Васильевича Салтыкова (1726-1765). Павлу, конечно, донесли об этом, он вызвал своего флигель-адъютанта князя Николая Григорьевича Волконского (1778-1845) [позднее наследовавшего фамилию своего деда фельдмаршала Николая Васильевича Репнина (1734-1801)] и сказал ему: "Вот что болтает Сергей Салтыков. Возьми с собою четырёх солдат и пук розог. Поезжай к нему, скажи, что его следовало бы сослать в Сибирь, но я поступаю с ним по-родственному, по-отечески: высеки его как можно больнее и приезжай доложить мне". Так оно и было исполнено, по-родственному. Славный голос Летом император Павел обычно жил в Гатчине в довольно скромном и небольшом дворце. Обедал он довольно рано, а после обеда любил отдохнуть в большом кресле напротив распахнутых на балкон дверей. Гатчина на это время замирала, движение экипажей и телег полностью прекращалось, а за тишиной следили специально выставленные на ведущих ко дворцу улицах солдаты. Однажды паж Яхонтов [в будущем – генерал Александр Андреевич Яхонтов (1786-1862)] шёл во дворец как раз во время отдыха императора. Он вскочил на простенок, прижал своё лицо к окну и стал раскланиваться со знакомыми девицами и корчить им рожи. Те давились от смеха и показывали Яхонтову знаками, что император спит. Но на пажа что-то нашло в этот день: он спрыгнул со стены и прокричал во всю мочь сигнал: "Слушай!" Потом Яхонтов убежал, а во дворце начался страшный переполох. Павел вскочил, позвонил и велел выяснить: "Кто кричал “слушай”?" Сбежался весь караул, ищут виновного, а его нет. Императора же разобрало нетерпение, он всё время звонит и требует найти кричавшего. Комендант в страхе повалился на колени перед солдатами и стал умолять кого-нибудь из них взять всю вину на себя, мол, виновного потом отстоят, ведь император – добрый. Наконец один гвардеец согласился взять вину на себя. Императору тут же донесли, что нашли виновного, и Павел успокоился. Он сел в своё кресло и велел привести солдата. Гвардеец вошёл по всем правилам и вытянулся перед императором. Тот спросил: "Ты кричал “слушай”?" Гвардеец смело отвечает: "Я кричал, Ваше Императорское Величество!" И тут Павел к всеобщему удивлению неожиданно произносит: "Какой у него славный голос! В унтер-офицеры его, и сто рублей за потеху". Жадный Кутайсов Во время коронационных торжеств Павел не скупился на раздачу имений, чинов и орденов. Зная доброту императора, Иван Павлович Кутайсов (1759-1834), любимец Павла, уже получивший чин статского советника, попросил у государя ещё орден Анны 2-ой степени. Павел разгневался, выгнал Кутайсова и, придя к императрице, объявил, что Кутайсов уволен за своё бесстыдство. С большим трудом лишь фрейлине Екатерине Ивановне Нелидовой (1756-1839) удалось уговорить Павла простить Кутайсова. Слишком старательный губернатор Николай Петрович Архаров (1742-1814) пострадал за своё чрезмерное желание угодить императору Павлу. Он был назначен генерал-губернатором Петербурга, и во время коронации награждён двумя тысячами душ. После коронации Павел возвращался через Прибалтику, а Архаров поспешил в Петербург, где сразу же велел всем обывателям выкрасить ворота своих домов и даже садовых заборов в чёрно-оранжево-белую полоску, как казённые шлагбаумы. Приказ надо было выполнять немедленно, чтобы успеть всё закончить к приезду императора. Обыватели стали возмущаться, маляры тут же взвинтили цены на свои услуги, но делать нечего. Возвратившийся Павел был очень удивлён увиденной картиной и поинтересовался: "Что означает эта странная фантазия?" Павлу объяснили, что полиция принудила обывателей безотлагательно исполнить волю их монарха. Император рассердился и закричал: "Так что ж, я дураком что ли стал, чтобы отдавать такие повеления!" И недавний любимец Архаров вместе с младшим братом Иваном (1744-1815) был немедленно сослан в своё имение Рассказово Тамбовской губернии. Только в 1800 году ему было разрешено поселиться в Москве. Пётр Пален В самом начале своего царствования император Павел никак не мог определиться со своим отношением к графу Петру Алексеевичу (Петру Людвигу) Палену (1745-1826). Вначале он сметил его с Курляндского генерал-губернаторства и назначил шефом кирасирского полка. Потом вовсе выгнал его с воинской службы за сношения с Платоном Зубовым (1767-1822), но вскоре простил и назначил его вначале шефом конно-гвардейского полка, а потом и генерал-губернатором Петербурга. Когда Пален стал шефом конно-гвардейского полка, Павел всё время придирался к офицерам этого полка, часто сажал их на гауптвахту, да и Палену доставалось. Но один случай переменил отношение императора к Палену. Павел за какой-то проступок наказал сына Палена, Петра Петровича (1778-1864), и отправил его на гауптвахту. Через некоторое время после этого Пален отдавал рапорт императору и выглядел спокойным и даже весёлым. Павел сказал ему: "Мне досадно, что ваш сын сделал ошибку". Пален ответил: "Наказывая его, Ваше Величество поступили по справедливости, и это научит молодого человека быть внимательнее". Павел пришел в восторг от такого ответа, и с этих пор дела Палена пошли в гору. Вскоре он стал пользоваться неограниченным доверием императора, и сохранял это доверие вплоть до убийства Павла, одним из организаторов которого был именно граф Пален. Не перечьте императору Как-то во время пребывания в Павловске императрица Мария Фёдоровна (1759-1828) почувствовала лёгкое недомогание, и врачи сказали, что ей в настоящее время вредна сырость. Дня через три после этого Павел предложил императрице прогуляться по парку. Та посмотрела в окно, увидела пасмурное небо и сказала: "Я боюсь, что дождь пойдёт". Тогда Павел обратился к графу Александру Сергеевичу Строганову (1733-1811): "А вы как думаете?" Граф ответил: "Я вижу, Ваше Величество, что небо пасмурно, так что, по всем вероятиям, будет дождь, и даже скоро". Павел взорвался: "А, на этот раз вы все сговорились, чтобы мне противоречить! Мне надоело переносить это! Впрочем, я замечаю, граф, что мы друг другу более не подходим. Вы меня никогда не понимаете. Да, кроме того, у вас есть обязанности в Петербурге. Советую вам вернуться туда". Строганов поклонился и ушёл, чтобы подготовиться к завтрашнему отъезду, но графу поспешили намекнуть, что императору угоден отъезд старого придворного сей же день. Голос колокола Павел, ещё будучи великим князем, посетил Вознесенский монастырь, которым управлял преосвященный Сильвестр. Сильвестр встретил Павла Петровича в воротах с колокольным звоном, и наследник заметил, что большой колокол-то разбит. Он обратился к Сильвестру с вопросом: "Что вы не доносите матушке?" Сильвестр ответил: "Он сам просил за себя императрицу при посещении обители. Виноват ли я, что она не услышала его голоса, который громче моего". Не все награды от меня Когда Павел награждал обер-церемониймейстера Петра Степановича Валуева (1743-1814) орденом св. Александра Невского, он сказал ему: "За погребение моей дочери (Ольги Павловны, 1792-1795) вы получили Анну. За погребение моей матери надеваю Александра. Не мне награждать вас Андреем".

Из эпохи Людовика XIII Религия безразлична Жан д’Эстре (1486-1581), дед маршала Антуана д’Эстре (1529-1609), был гугенотом, и поэтому Екатерина Медичи (1519-1589) не хотела, чтобы маршал получил какую-нибудь должность. Тогда маршал д’Эстре велел передать королеве, что для его члена и для его чести религия безразлична. Кто разоряет маркиза? Проиграв однажды в карты сто тысяч ливров, этот Антуан д’Эстре, маркиз де Кёвр, пришёл домой в плохом настроении и сразу же стал бранить своего дворецкого за лишнюю зажжённую свечу. При этом маркиз ворчал, что он совсем не удивится, если его полностью разорят. Честность маршала д’Эстре В 1624 году суперинтендант финансов Шарль де Ла-Вьевиль (1580-1653) впал в немилость у короля Людовика XIII, что позволило кардиналу Ришелье организовать против него процесс и тем самым начать эпоху своего могущества. Тогда маршал Франсуа Аннибал д’Эстре (1573-1670) [да, в семействе д’Эстре было несколько маршалов Франции!] потребовал конфискации трёх поместий у де Ла-Вьевиля якобы в свою пользу, но в действительности сохранил их за ним. Через некоторое время этот маршал д’Эстре добился от короля помилования для де Ла-Вьевиля, и передал ему сохранившиеся поместья. Другие вельможи, отхватившие жирные куски от состояния де Ла-Вьевиля, не были столь благородными. Неугомонный маршал Когда маршалу Франсуа д’Эстре было уже около семидесяти лет, он навестил госпожу Анну-Марию де Корнюэль (1605-1694). Хозяйка салона отлучилась куда-то по своим делам на несколько минут, и маршал оказался наедине с мадмуазель де Бембо. Вернувшись в комнату, госпожа де Корнюэль увидела, что маршал задирает у девицы подол, и рассмеялась: "Ай-ай-ай, господин Маршал! Что это вы собираетесь делать?". Маршал был невозмутим: "Помилуйте, вы меня оставили с мадемуазель наедине. Я с ней незнаком и не знал, о чём с ней говорить". Резвое начало Когда папа Павел V (1552-1621) в 1607 году посвящал молодого человека по имени Арман дю Плесси (1585-1642, будущего кардинала Ришелье) в сан епископа, он поинтересовался, достиг ли тот положенного возраста, то есть двадцати семи лет. Дю Плесси ответил утвердительно, но после церемонии он стал просить святого отца простить его за совершённый только что грех, так как на самом деле он ещё не достиг требуемого возраста. На это Павел V со вздохом произнёс: "Этот мальчик будет со временем большим плутом". Слуги кардинала? Можете всё! Однажды полковник Хейлброн (?-1636), шотландец по национальности, проезжал верхом по улице Тиктон, что в центре старого Парижа, и почувствовал необходимость срочно облегчиться. Он вломился в ворота какого-то горожанина и присел тут же на дорожке. Выскочивший хозяин начал кричать на полковника, Хейлброну стало очень неловко, но тут его слуга заявил горожанину, что его хозяин служит у кардинала Ришелье. Горожанин сразу же успокоился и саркастически заметил: "Сударь, коли вы служите у Его Высокопреосвященства, то вы можете срать, где вам угодно". Д’Эпернон о Ришелье Герцог д’Эпернон (1554-1639) в 1627 году сложил с себя сан архиепископа Тулузского и опять поступил на военную службу. Во время осады Ларошели в 1628 году кто-то застал герцога д’Эпернона с молитвенником в руках. В ответ на недоумение своего собеседника, герцог сказал: "Приходится волей-неволей заниматься чужим ремеслом, раз другие занимаются нашим". Эти слова дошли до кардинала Ришелье, который долго не мог простить д’Эпернону такую шутку. Д’Эпернон о королевских обязанностях В конце 1629 года Ришелье в звании генерал-лейтенанта (по другим сведениям – генералиссимуса) отправился командовать французскими войсками в Италию. Герцог д’Эпернон по этому поводу заметил, что король Людовик XIII (1601-1643) оставил за собой только одну из королевских обязанностей – исцелять от золотухи. Герцог намекал, что до этого назначения кардинал и так управлял всеми государственными делами Франции. Д’Эпернон о маршалах Когда маркиз Антуан д’Эффиа (1581-1632), отец известного маркиза де Сен-Мара (1620-1642), стал маршалом Франции, герцог д’Эпернон съязвил: "Вот, господин д'Эффиа, вы и маршал Франции. В мое время маршалов делали мало, но, по крайней мере, они чего-то стоили". Мухи и королева-мать Королева-мать Мария Медичи (1573-1642) верила в то, что большие, жирные мухи, которые громко жужжат, понимают всё, что при них говорят, и могут передать услышанное другим людям. Увидев хотя бы одну такую муху, она никогда не говорила ничего такого, что должно было бы оставаться в тайне.

Ничто не предвещало появления выпуска, посвященного известному английскому математику Харди, так как в моём архиве был только один анекдот из жизни этого незаурядного человека, который только и ожидал случая, чтобы появиться на свет. Потом этих анекдотов стало два, три... И тут я понял, что совершенно ничего не знаю об этом человеке. Я немного знал о его многолетнем соавторе Джоне Литлвуде, так как в своё время у меня в руках побывала его книга “Математическая смесь”, но Харди... Предпринятые мной поиски собрали довольно большое количество любопытного материала, фрагменты которого и составили настоящий выпуск. Это не будет биографией крупного учёного, но это и не сборник анекдотов (хотя, куда уж без них!). Всё же я начну с анекдотической истории из его жизни. Годфри Харолд Харди (Godfrey Harold Hardy, 1877-1947) — английский математик. Джон Идензор Литлвуд (1885-1977) — английский математик. Харди и гипотеза Римана Одним из ближайших друзей Харди был известный датский математик Харальд Август Бор (1887-1951), родной брат знаменитого физика Нильса Бора. Во время совместной работы Харди и Бор много гуляли, иногда садились на скамейки и записывали результаты своих размышлений – ведь у них всегда был с собой блокнот для записей. Но первой записью в каждом блокноте по настоянию Харди была: "Доказать гипотезу Римана". Результатом этих прогулок было множество интересных материалов, но справиться с гипотезой Римана им так и не удалось. Свои летние каникулы Харди однажды проводил в Дании у Харальда Бора, но когда пришла пора возвращаться в Англию, ему пришлось рассчитывать только на небольшой катер, а воздушного сообщения с Англией тогда ещё не было. Пересекать Северное море на такой посудине было довольно опасно, но другого выхода у Харди в тот момент не было. Перед отплытием Харди отправил Харальду Бору открытку с текстом: "Я доказал гипотезу Римана! Г.Х. Харди". Он рассчитывал, что если катер вместе с ним потонет, то все поверят в то, что он действительно доказал гипотезу Римана. Но, как говорят, Божинька не фраер, и Харди благополучно вернулся на родину. О том, как он объяснялся потом с Харальдом Бором, история умалчивает. Известный писатель и учёный Ч.П. Сноу так писал о Харди: "Харди был чистейшим из чистых математиков. К тому же он был человеком неортодоксальным, эксцентричным, радикальным и охотно говорил буквально обо всём". Чарльз Перси Сноу (1905-1980) — английский писатель, учёный и общественный деятель. Харди действительно был довольно эксцентричным человеком с определённым набором странностей. Так, он терпеть не мог зеркала, и в его жилых помещениях не было никаких зеркал, а в гостиницах он занавешивал зеркала полотенцами. Харди очень не любил фотографироваться, так что едва ли наберётся с десяток его фотографий. Сноу об этих странностях Харди писал снисходительно и с уважением: "В данном случае его поведение выглядело чудачеством… Его поведение часто разнилось от общепринятого, выглядело странным, но это, по-видимому, было лишь каким-то наслоением, потому что в действительности он вовсе не отличался от нас, разве что был более деликатным, менее надутым и к тому же очень тонким человеком... Его поведение часто отличалось, причём самым причудливым образом, от нашего, но казалось, что оно исходило от некоторой суперструктуры, наложенной на природу, - суперструктуры, которая ничем не отличалась от нашей, разве что была более деликатной, менее погрязшей в суесловии и обладала более тонкой нервной организацией". Кстати, Сноу был в дружеских, а одно время и в достаточно близких отношениях с Харди. Как-то Сноу пришёл к Харди утром, когда учёный обычно занимался научной деятельностью. Сноу знал об этом и поэтому пробормотал: "Надеюсь, не помешал?" Харди оторвался от своих занятий, улыбнулся и саркастически ответил: "Как вы непременно должны были бы заметить, ваши надежды не оправдались, и вы помешали. И всё же я всегда рад вас видеть". В течение большей части своей жизни Харди твёрдо придерживался определённого распорядка дня. Он вставал, по современным понятиям, довольно рано и за завтраком обязательно читал “Таймс”. Если в газете были отчёты о соревнованиях по крикету, то он начинал именно с них, причём изучал их очень внимательно. Один из его друзей, Дж.М. Кейнс, как-то заметил, что если бы Харди с таким же вниманием каждый день по полчаса изучал биржевые отчёты, то довольно быстро стал бы богатым человеком. Джон Мейнард Кейнс (1883-1946) — видный английский экономист. С девяти утра до часу дня Харди занимался своими математическими исследованиями; это в том случае, если в этот день у него не было лекций. Харди утверждал, что четыре часа творческой работы в день — это предел для математика. Потом следовал второй завтрак, уже в столовой колледжа, после которого он отправлялся: зимой — на закрытый теннисный корт, а летом — на крикетную площадку, где он и сам мог поиграть, или смотрел на проходившие там игры. Сноу писал: "Само собой понятно, что летом мы постоянно встречались на университетской крикетной площадке. Огибая гаревую дорожку, он шёл, как всегда, немного раскачиваясь, уверенным широким шагом. Голова опущена, а волосы, галстук, бумаги, которые он держит, — всё развевается и как бы плывёт в воздухе. На него нельзя было не обратить внимания."Вот идёт греческий поэт", - однажды сказал про него какой-то весельчак, когда Харди проходил мимо". В своей “Апологии математика” Харди написал, что вначале он не собирался выбирать математику в качестве своей профессии. Он мог бы стать, например, историком, но ему повезло с наставником: "Глаза мне открыл профессор Лав, который учил меня несколько семестров и дал мне первое серьёзное представление о математическом анализе. Но более всего я признателен ему за то, что он, будучи по существу прикладным математиком, посоветовал мне прочитать “Курс анализа” Жордана. Я никогда не забуду то изумление, которое охватило меня при чтении этой замечательной книги, ставшей источником первого вдохновения для столь многих математиков моего поколения, и я впервые понял, что такое математика в действительности. С тех пор я стал и остаюсь поныне - на свой собственный лад - настоящим математиком со здравыми математическими амбициями и подлинной страстью к математике". Огастес Эдуард Хью Лав (Augustus Edward Hough Love 1863-1940) - английский математик и механик, специалист по математической теории упругости. Мари Энмон Камилл Жордан (1838-1922) — французский математик. Став членом Тринити-колледжа в Кембридже, Харди окончательно решил, что он не верит в Бога. С этих пор Харди категорически отказывался посещать церковь даже по такому поводу, как выборы ректора, а с Богом у него оставались особые счёты, как это мы уже видели в истории с гипотезой Римана. Стандартной шуткой Харди была такая: "Можно подумать, что у Бога нет более важных дел, чем досаждать Харди". По поводу отношений Харди с Богом хочу привести ещё парочку анекдотов. Однажды Харди отдыхал в швейцарском курорте Энегельберг, где собрались хорошо ему знакомые люди: Дьёрдь Пойа и Фердинанд Гонсет. Они частенько играли в бридж, и четвёртым в свою кампанию они брали фрау Пойа. Всё было замечательно, кроме погоды, так как каждый день шли дожди. Когда настало время Гонсету возвращаться домой, друзья проводили его на поезд, и перед отправлением Харди попросил Гонсета: "Будьте добры, когда поезд тронется, высуньтесь в окошко и, глядя на небо, крикните:"Я – Харди!" Харди рассуждал так: если Бог поверит, что Харди уехал, то он пришлёт хорошую погоду. Вы не поверите, но после отъезда Гонсета дожди действительно прекратились. Фердинанд Гонсет (1890-1975) – швейцарский математик и философ. Дьёрдь Пойа (1887-1985) - венгерский математик. Другой случай произошёл в Лондоне в середине тридцатых годов XX века. Проходил один важный крикетный матч на стадионе “Lord's”, и бэтсмэн одной из команд пожаловался, что его всё время слепит отражение солнца от какого-то блестящего предмета. Судьи остановили игру и стали осматривать стадион и его окрестности. Окна домов и автомобили вроде бы никаких заметных бликов не давали, да и высоких домов вокруг стадиона не было. Вскоре один из судей обнаружил, что солнце отражалось от большого наперсного креста некоего священника. Судья вежливо попросил священника снять крест, что привело Харди в неописуемый восторг. Примерно в это же время Харди играл с приятелями в крикет на площадке комплекса “Fenner's”, когда раздались шестичасовые удары колокола расположенной неподалёку церкви. Харди остановился и с горечью произнёс: " Какое несчастье, что некоторые из счастливейших часов моей жизни я вынужден проводить под звуки римско-католической церкви". Несколько слов следует сказать и о профессиональной деятельности Харди. Став членом Тринити-колледжа в Кембридже, Харди начал довольно плодотворно заниматься математическими исследованиями, в основном, в области теории чисел. Его работы довольно скоро стали получать признание у коллег, так что его карьера ни у кого не вызывала сомнений и удивлений. В 1906 году он получил право на чтение лекций (6 часов в неделю), а вскоре стал членом Королевского общества. За первые десять лет своей деятельности Харди получил известность, как крупный математик, но как он сам позднее отмечал, его работам не хватало блеска. В своей “Апологии математика” Харди писал об этом периоде: "За следующие десять лет я написал много работ, но очень мало из них имели хотя бы какое-то значение: лишь четыре или пять из них я всё ещё могу вспомнить с некоторым удовлетворением". К этому же периоду относится и знакомство Харди с венгерским математиком Дьёрдем Пойа, который уже появлялся в нашем повествовании. Следующее появление Пойа на этих страницах тоже носит анекдотический характер. Харди некоторое время работал вместе с Пойа, и во время их совместной работы Пойа выдвинул некую оригинальную идею, которую Харди одобрил. Однако Пойа не спешил развивать свою идею, что не понравилось Харди, который прямо не выказал своё недовольство коллеге. Харди сделал это несколько позже, когда вместе с другим коллегой он посетил Стокгольмский зоопарк. Там они увидели медведя, сидящего в запертой клетке, а замок висел на дверце снаружи. Медведь подошёл к дверце, потрогал лапой замок, фыркнул, немного порычал и ушёл вглубь клетки. Харди саркастически заметил: "Как он похож на Пойа – у того тоже бывают великолепные идеи, но он никогда не доводит их до конца".

Неразбериха на Полуострове 16 августа 1808 года высадившиеся англичане при Роличе разбили пятитысячный отряд французов, потеряв около 500 человек. Вскоре, 20 августа, в Вимиеро Уэллесли встретил две свежие бригады, что было очень своевременно, и, к сожалению, корабль с сэром Гарри Беррардом на борту. Уэллесли предложил немедленно двигаться к Лиссабону навстречу маршалу Жюно с его 13-тысячной армией, но Беррард категорически запретил любое движение. Любое. Ему было настолько лень двигаться, что он даже не сошёл на берег и остался на борту, "чтобы написать несколько писем". Интересно, о чём? Через некоторое время маршал Жюно атаковал позиции англичан всеми своими силами. Вначале сэр Гарри не вмешивался в ход сражения, предоставив Уэллесли свободу действий. Однако когда наметился перевес англичан, и надо было отдавать приказ о преследовании отступавших французов, бросив в бой резервы, Беррард взял командование на себя и не стал спешить. Напрасно Артур Уэллесли уговаривал его: "Сэр Гарри, пора наступать! Враг полностью разбит, и через три дня мы вступим в Лиссабон!" Беррард был неколебим. Офицеры принялись уговаривать Уэллесли отдать такой приказ, но он уже не имел на это права. Офицеры возмущённо спрашивали: "Что же нам теперь делать?" На что Уэллесли невозмутимо ответил: "Стрелять куропаток!" На следующий день прибыл Хью Далримпл, и верховное командование перешло к нему. Далримпл полностью был согласен с Беррардом, что наступать очень опасно, и следует выждать до прояснения ситуации. Во время совещания этих старых генералов появился Артур Уэллесли с сообщением о том, в расположение англичан прибыл генерал Франсуа-Этьен Келлерман (1770-1835) для обсуждения условий перемирия и ухода французских войск из Португалии. Келлерман предполагал, что ему придётся вести переговоры с победоносным генералом Уэллесли, и заранее был согласен на любые условия перемирия. Вместо этого ему пришлось иметь дело с двумя тупыми и трусливыми генералами, которые боялись даже побеждённых французов и везде высматривали ловушку. Уэллесли на переговоры с Келлерманом даже не пригласили. Келлерман не растерялся и добился для французов таких условий перемирия, о которых он даже не мог и мечтать, выезжая из Лиссабона. 23 августа 1808 года Уэллесли написал министру лорду Роберту Кастлри (Castlereagh, 1769-1822): "Хотя моё имя значится под этим документом, умоляю Вас, не верьте в то, что я являюсь его автором, что я одобряю его или даже просто приложил руку к составлению. Его добился в моём и сэра Гарри Беррарда присутствии сам генерал [Далримпл], и после того как документ был составлен Келлерманом, сэр Хью Далримпл предложил мне подписать его". Но настоящий скандал в Англии вызвала Синтрская конвенция, в которой были заложены условия ухода корпуса Жюно из Португалии. Побеждённые французы не только сохранили все свои знамёна, добычу, пушки и вооружение, но для перевозки корпуса Жюно во Францию англичане предоставляли свои корабли. Поневоле возникал вопрос: кто же победитель? Ведь разбойники-французы сохранили за собой всю добычу, награбленную в Португалии, верной союзницы Англии! Артур Уэллесли не только не подписывал этого документа, но даже не видел его до опубликования в газетах. В пунктах конвенции затрагивались и португальские интересы, но Далримпл не счёл нужным проинформировать об этом соглашении португальское правительство. Английская пресса, не зная истинного положения дел, истерично вопила, будоражила общественное мнение страны и требовала чуть ли не расстрелять победителя при Вимиеро в назидание другим английским генералам, которые, к слову, не добились ни одной победы. Епископ Порту в свою очередь прислал в Лондон сердитый протест, но там не знали, как на всё это реагировать – ведь сэр Хью Далримпл за две недели не удосужился переслать правительству текст конвенции. События того времени хорошо иллюстрирует безымянная шутка: "Об этой конвенции можно сказать только одно: вместо унижения (humilation) теперь надо писать hewmilation". Так обыгрывалось имя сэра Хью Далримпла (Hew). Артура Уэллесли с подачи Далримпла отозвали в Лондон, как главного виновника случившегося, где он и был соответственно встречен воющими газетами и негодующей публикой. Уэллесли был невозмутим, с журналистами не общался, но когда Кастлри заколебался, брать ли Артура на прием к королю Георгу III, Уэллесли заявил: "Или я завтра отправляюсь ко двору, или ноги моей там никогда не будет!" Король принял его. В ноябре 1808 года специальный комитет провел расследование событий в Португалии и выдал такое невнятное заключение, что разъяренный лорд Кастлри потребовал от членов комитета разъяснений, что они, собственно, имели в виду. А комитет просто хотел защитить двух престарелых генералов из числа "своих". Во время следствия генерал Брент Спенсер (1760-1828), приставленный на Полуострове к Уэллесли в качестве второго по званию, вдруг вспомнил, что видел "сильный французский резерв, располагавшийся на высотах Торрес-Ведрас". Это показание помогло оправдать бездействие Беррарда. Уэллесли промолчал, но после заседания комитета спросил Спенсера: "Послушайте, я и слыхом не слыхал о подобном резерве. Как случилось, что Вы вспомнили о нем только теперь?" Спенсер добродушно ответил: "Дело в том, что у бедняги Беррарда такая большая семья". Когда в газетах появились призывы расстрелять Уэллесли, наш герой заметил, что сделать это будет очень непросто, так как именно он одержал победы в двух сражениях, так высоко поднявших надежды общества, и не имеет никакого отношения к последующим переговорам, помимо того, что допускается субординацией перед старшими офицерами. В результате протестов Кастлри и ряда других членов правительства генералы Беррард и Далримпл были отправлены в отставку, а Уэллесли уехал в свой Дублинский замок. Больше всего в этой истории выиграл Наполеон. Император заметил, что вначале он хотел предать Жюно военному трибуналу, однако англичане избавили его от хлопот, идиотским образом наказав победителя. Жюно был только принудительно отправлен в кратковременный отпуск.

Да, я специально дал ссылку на все серии, там есть с чего улыбнуться :)