Yorik

Одним из удивительных и красочных явлений средневековой японской культуры являлись поэтические турниры – утаавасэ. Да, средневековая Европа тоже знала состязания трубадуров, миннезингеров и прочих, но японские поэтические турниры отличались не только своей экзотичностью, своеобразием, но и красотой. Организация и проведение каждого турнира было строго регламентировано, но вместе с тем каждый такой турнир имел своё собственное лицо, был своеобразен. Самые ранние сведения о состязаниях придворных поэтов относятся к эпохе Нара (710-794), но никаких подробностей об этих развлечениях высшего общества до нас не дошли. Официальные же поэтические турниры в Японии возникли, вероятно, в середине IX века. Для поэтических турниров был выбран один из самых популярных видов японской поэзии ("вака") – танка. Это пятистрочная строфа с жёстким распределением иероглифов по строкам – 5-7-5-7-7. Такие стихи за свою мелодичность и ритмичность при исполнении назывались песнями. Они сочинялись заранее на выбранные организаторами состязания темы. Считается, что первым поэтическим состязанием был "Турнир в доме принца Корэтака", состоявшийся в 860 году, но никаких других сведений о нём до нас не дошло. Первым же зафиксированным поэтическим состязанием считается "Турнир в доме главы налогового ведомства", проходивший в доме известного поэта и видного чиновника Аривара Юкихира в 885 году. На этом турнире было исполнено всего 24 песни на темы "любовь" и "кукушка". С этого времени поэтические турниры стали проводиться довольно регулярно, и всего за всю эпоху Хэйан (окончилась примерно в 1190 году) было проведено 328 состязаний, но не обо всех до нас дошли подробные сведения. Даже дату проведения многих известных турниров мы знаем только приблизительно. Самые значительные турниры обычно проводились под покровительством императора, его супруги или кого-либо из принцев и принцесс; иногда такие состязания устраивал один из экс-императоров. И проводились такие турниры в одной из императорских резиденций или в домах высокопоставленных особ. Стихи для таких турниров заказывали у самых известных поэтов. Менее крупные состязания могли проводиться в домах знатных особ или даже известных поэтов. Поэтические турниры значительно отличались по количеству исполненных песен. На "Турнире в годы Кампё во дворце императрицы" было исполнено 190 песен, а на "Турнире во дворце Тэйдзиин" - 80 песен. Но были и совсем маленькие турниры: так на "Турнире в покоях Тодзё-но Миясудокоро в эпоху Нинна" были исполнены всего две или четыре песни. Правила проведения поэтических турниров были довольно быстро строго регламентированы. Обычно за месяц до начала состязания определялись темы турнира и составы соревнующихся команд, которых всегда было две: Правая и Левая. Каждую команду возглавлял кто-либо из принцев или принцесс. Сочинение стихотворений к турниру часто поручалось самым известным поэтам, но на первых турнирах поэты не зачитывали свои песни, и их часто даже не приглашали на такие состязания. Только немного позднее ситуация стала изменяться, и поэты на состязаниях стали исполнять свои песни. Среди авторов стихотворений для турниров мы знаемтаких крупных поэтов как Ки-но Цураюки, Саканоуэ Корэнори, Осикоти Мицунэ, Ки-но Томонори, Фудзивара Окикадзе, Мибу-но тадаминэ и др. Однако многие песни дошли до нашего времени безымянными. Но только сочинением стихов дело не ограничивалось. Одновременно каждая команда приступала к изготовлению одежд для участников турнира, расцветка и форма которых должны были соответствовать назначенным темам состязания. Подбирались музыкальные пьесы как для сопровождения стихотворений, так и для интерлюдий. В обязательном порядке изготавливались столики-фундай, на которых размещались следующие предметы: объёмные макеты различных живописных мест (часто это были прибрежные пейзажи - сухама) с изображением не только скал, деревьев и цветов, но также птиц и различных предметов, символизирующих темы турнира; красиво инкрустированные ларцы, в которых были сложены сочинённые к турниру стихи; изящные светильники, так как состязания часто проводились до вечернего времени и в помещениях. Стихи всегда записывались каллиграфическим почерком на красивой цветной бумаге. Организаторы турнира назначали жюри, в состав которого входили члены императорского семейства и высшие сановники государства, которые должны были быть любителями и знатоками поэзии. Состязание обычно начиналось рано утром с церемонии очищения, в которой участвовали члены команд и судьи. Тем временем придворные готовили помещение, выделенное для турнира. Устанавливался трон, если собирался присутствовать император, затем размещались сиденья для членов императорского дома, высших сановников, членов жюри и участников турнира. Места для женщин часто располагались отдельно. Все зрители и участники турнира заходили в помещение в строго установленном порядке. Затем следовало представление участников турнира, начиная с Левой партии. В том же порядке происходила установка столиков-фундай и размещение на них положенных предметов. В особом месте раскладывались подушки для юных придворных, которые вели счёт очков в данном состязании. Когда всё было готово, руководитель Левой партии представлял программу своей команды. Потом то же самое делал и руководитель Правой партии. Всё состязание сопровождалось музыкой, и исполнение стихов-песен, и паузы между ними. Первыми исполняли одну свою песню чтецы Левой партии, а потом – Правой. Судьи определяли победителя в этой паре, и команды переходили к исполнению следующей пары песен в том же порядке, если была зафиксирована ничья, иначе первое слово предоставлялось команде, победившей в предыдущем туре. Команда-победитель определялась по большему набранному количеству очков после исполнения всех песен. Во многих турнирах команде, проигравшей в очередном туре, наливали по чашечке саке. Нам известно, что произведения, прозвучавшие на турнирах, оценивались по довольно жёстким критериям, но эти нормы до нас, к сожалению, не дошли. Мы полагаем, что песни должны были соответствовать определённым правилам стихосложения и соответствовать эстетическим идеалам прекрасного, разумеется, свойственным своей эпохе: красоту окружающего мира следовало и выражать в изящной форме. После провозглашения команды победительницы начинался всеобщий пир, а утром следующего дня победители устраивали благодарственный молебен. Так, в обобщённом виде, происходили поэтические турниры. На турнирах задавались саамы различные темы, их могло быть много, но бывали турниры с тремя, двумя и даже одной темой. Чаще всего в числе тем турниров встречаются времена года, явления природы, цветы и растения, птицы и пр. Много было и любовных тем, таких как, например, "любовь без встреч" или "расставание на заре". Соревновательность является отличительной чертой японской культуры. Часто проводились смешанные турниры, когда соревнующиеся представляли жюри, например, цветок и песню. В 898 году проходил "Турнир цветов оминаэси (валерианы)", на котором была представлена 51 песня. Бывали турниры посвящённые цветам гвоздики, на чаще всего устраивались турниры хризантем. В таких случаях после исполнения песни цветок устанавливался в сухама. В период поздней Хэйан был устроен турнир картин и песен. В романе "Гэндзи моногатари" описаны турниры в искусстве приготовления ароматов и турнир картин. Известно, что могущественный регент Фудзивара Митинага предложил известному поэту Фудзивара Кинто участие в одной из трёх увеселительных прогулок, для каждой из которых был подготовлен свой корабль. На одном корабле должен был состояться поэтический турнир стихов танка, на другом – состязание в сложении китайских стихов ("канси"), а на третьем – состязание в игре на струнных инструментах. Кинто был известен как искусный мастер во всех этих жанрах, но он выбрал поэтический турнир "танка". Со временем поэты старались выйти за рамки жёстких ограничений, и на турнире 1120 года судья отметил: "Песня Левых нехороша. На прошлых турнирах таких песен нет... песня Левых выражает собственные чувства. Такую песню нельзя исполнять на турнире". С окончанием эпохи Хэйан искусство проведения поэтических турниров надолго пришло в упадок. Комментарии Принц Корэтака-но Мико (844-897) был сыном императора Монтоку (827-858, правил 850-858), но не был признан наследным принцем и в 872 году удалился от двора. Он был видным поэтом своего времени, и его стихи есть в антологии "Кокинвакасю". Аривара Юкихира (818-893) – известный поэт и чиновник в должности тюнагон (второй советник министра), брат крупнейшего поэта Аривара-но Нарихира (825-880), отнесённого в числу "бессмертных". Годы Кампё – годы правления императора Уда (888-898). Нинна – парадное имя императора Коко (884-888). Фудзивара Митинага (966-1028) – более двадцати лет был фактическим правителем Японии. Фудзивара Кинто (966-1041) – известный поэт и учёный, первый теоретик поэзии.

Для начала Дрейк наладил связь с маронами острова Эспаньола, которые пообещали помощь в борьбе с испанцами. Часть кораблей своей эскадры Дрейк направил для плавания у Санто-Доминго, а остальные корабли пытались поймать какое-нибудь местное судно. Дрейку повезло захватить небольшое торговое судно, капитан которого подробно рассказал генерал-адмиралу о системе укреплений города и о наиболее уязвимых местах в его обороне. Утром 1 января 1586 года Дрейк повёл своих людей на штурм Санто-Доминго. Английские корабли стали на рейде города вне пределов досягаемости испанских крепостных орудий. К вечеру Дрейк вместе с Карлайлом погрузил около тысячи человек на шлюпки и пинассы и произвёл высадку десанта на берег. Береговая охрана им не препятствовала, так как к моменту высадки англичан на берег мароны незаметно её перебили. На берегу Дрейк передал командование высадившимся десантом Карлайлу, а сам вернулся на борт своего корабля. Утром 2 января эскадра Дрейка подошла к городу и начала его обстреливать из пушек. Воспользовавшись этим, Карлайлу удалось ворваться в город и захватить несколько городских кварталов и ратушу. Однако крепость и прилегающие к ней кварталы оставались в руках испанцев. Санто-Доминго оказался слишком большим городом для английского десанта. 3 января Дрейк высадился на берег с новыми солдатами и тяжёлыми пушками, однако захватить крепость англичанам не удалось. Переговоры с испанскими властями об уплате контрибуции затягивались, и тогда Дрейк начал методично разрушать и сжигать город. В самом городе англичане не обнаружили значительных ценностей, а испанцы не могли предложить Дрейку более 25 тысяч дукатов. Разрушив за месяц треть города, Дрейк согласился на предложенную сумму выкупа, заправил свои корабли продовольствием и водой и вышел в море, направляясь на этот раз к Картахене. С собой он также прихватил более 200 испанских крепостных пушек. 9 февраля 1586 года эскадра Дрейка бросила якоря в миле от внутренней гавани Картахены. Губернатор города был уже извещён о рейде Дрейка и успел подготовить город к обороне. Однако Дрейк сумел у маронов получить план города и важные сведения о системе береговых укреплений испанцев. Получив столь ценные сведения, Дрейк наметил план захвата города. Он разделил свои силы на три отряда и начал штурм города. Картахена пала на второй день боёв. Чтобы ускорить переговоры с испанскими властями о величине выкупа, Дрейк начал жечь Картахену. Это подействовало – испанцы согласились заплатить 110 тысяч дукатов за город и ещё некоторую сумму за сохранение монастыря. Однако через пару дней англичане вновь подошли к Картахене, переполошив всех жителей. Дрейк успокоил испанцев: он объяснил им, что захваченный ещё в Санто-Доминго галеон дал течь, поэтому он должен переместить ценный груз на другие корабли, что в открытом море заняло бы намного больше времени и сил. Через неделю корабли Дрейка наконец покинули Картахену, и только ещё через неделю в Картахену прибыла испанская военная эскадра. Но птичка уже упорхнула. Дрейк ещё некоторое время провёл в Карибском море и Мексиканском заливе, опустошая побережье Кубы и Флориды, но никаких подвигов более не совершил. В июне 1586 года Дрейк забрал голодающих английских колонистов с острова Роанок и 28 июля вернулся в Плимут. Доходы от этого вояжа Дрейка в Вест-Индию оказались значительно ниже, чем от его кругосветного плавания, но оно нанесло значительный ущерб престижу Испании и показало уязвимость империи Филиппа II. Кадис После возвращения из Вест-Индии Дрейк удалился в своё поместье, а Филипп II продолжал создавать громадный флот для нанесения смертельного удара по Англии. Возле Лиссабона и Севильи собиралось множество кораблей, на побережье Испании и в Нидерландах сосредотачивались войска, и во всех портах шла активная работа по сбору снаряжения, вооружения и припасов для "Непобедимой армады" - так испанцы называли собираемый флот. Англичане тоже активно готовились к отражению испанского вторжения – никто не сомневался, что это будет именно вторжение на остров, - и ожидали его летом 1587 года. Но испанцы слишком затянули свои приготовления, и Елизавета по предложению неугомонного Уолсингема решила нанести превентивный удар по противнику. Руководство этой новой экспедицией королева опять поручила своему верному Френсису Дрейку. Уолсингему удалось настолько засекретить подготовку этой экспедиции, что даже её участники не знали о том, куда, когда и зачем они поплывут. Все довольствовались тем, что руководителем был назначен сэр Френсис Дрейк, а это сулило удачу и прибыль. Но на этот раз Дрейк гнался не за прибылью. Не узнали об этой экспедиции и шпионы испанского короля, а обеспечить подобную секретность в те времена было очень непросто. Точный состав собранной Дрейком эскадры назвать трудно. Известно только, что четыре военных корабля предоставила королева, ещё четыре – Дрейк с компаньонами, четыре – вооружили купцы Лондона и Сити. Трудно сказать, к какой группе относился корабль лорда-адмирала Чарльза Хоуарда (1536-1624). Всё это были военные корабли – никаких перевооружённых торговых посудин. Экспедиции были также приданы несколько пинасс и отряд солдат для проведения десантных операций на берегу. Дрейк согласно королевской инструкции должен был нападать на стоянки испанских кораблей, а также уничтожать припасы на берегу. Получив такие инструкции, Дрейк поспешил выйти в море, так как он хорошо знал колеблющийся характер королевы. Как выяснилось позднее, Дрейк спешил не напрасно, ибо 2 апреля в Плимут прибыл курьер от королевы с новыми инструкциями для Дрейка. Ему теперь предписывалось "воздерживаться от применения силы для захода в гавани и порты испанского короля, или причинения какого-либо ущерба его городам, или совершения каких-либо других враждебных актов против этой страны". Курьер даже попытался на пинасе нагнать эскадру Дрейка, но не смог её обнаружить. Впрочем, некоторые историки полагают, что эта история с курьером была разыграна королевой с целью подстраховаться от протестов Филиппа II, так, на всякий случай. 5 апреля эскадра Дрейка при хорошей погоде подошла к берегам Испании, но тут разыгрался сильный шторм, разогнавший английские корабли. Только через десять дней вся эскадра снова собралась в заранее обусловленном месте близ Кабо-Роса. Здесь англичане захватили два испанских судна, от капитанов которых они узнали, что в Кадисе испанцы собрали довольно большой флот. Там были корабли, прибывшие из Италии, а также захваченные испанцами иностранные суда. На все эти корабли грузились пушки, боеприпасы и продовольствие, и после окончания погрузки все эти корабли должны были перейти в Лиссабон. Кроме того, Дрейку было известно, что именно в Кадисе хранятся на складах основные запасы дубовых бочек многолетней просушки и дубовой клёпки для изготовления бочек. При чём здесь бочки, можете спросить вы, уважаемые читатели? Поясню, что именно в дубовых бочках из хорошо просушенных досок на кораблях тех времён хранились запасы пресной воды, вина и солонины при многодневных плаваниях. Другая древесина не годилась для этих целей. Если же бочки делать из невыдержанных дубовых досок, то вода в таких бочках быстро протухала, солонина – загнивала, а вино – скисало. Вино ещё было можно перевозить в стеклянных или керамических ёмкостях, а вот пресную воду долго хранить в них нельзя. Итак – на Кадис! И утром 19 апреля англичане подошли к Кадису. Испанцы за это время их ещё не обнаружили. На военном совете Дрейк объявил, что сегодня днём он решил атаковать испанцев в гавани Кадиса, и все капитаны должны чётко выполнять его команды во время боя. Предварительный инструктаж Дрейк провёл тут же на месте. Однако вице-адмирал Борроу стал возражать Дрейку, указывая на то, что такой хорошо укреплённый город как Кадис с большим количеством кораблей в гавани можно атаковать только после тщательной подготовки. И спешка в таком важном вопросе неуместна. Дрейк на это сухо заявил, что он знает, как атаковать Кадис, а всем капитанам лишь следует выполнять его приказы. Борроу заткнулся, но даже позже, уже в Лондоне, он продолжал критиковать решение Дрейка, прибавляя, что "тем не менее, всё прошло благополучно". Дрейк правильно решил, что в данном случае главным фактором успеха будет внезапность их нападения. А что могло дать многодневное обсуждение, если англичанам были неизвестны ни система укреплений Кадиса, ни план гавани, ни расположение испанских кораблей в ней? Только потерю времени и внезапности. Помимо внезапности Дрейк рассчитывал ещё на то, что испанцы вначале могут принять его эскадру за очередную группу кораблей, прибывших из Италии, и не откроют огонь по его кораблям во время захода во внешнюю гавань Кадиса. Так и произошло днём 19 апреля 1587 года, когда эскадра Дрейка начала входить во внешнюю гавань Кадиса. Корабли были щедро разукрашены различными знамёнами и штандартами, но распознать национальную принадлежность кораблей по ним не удавалось. С кораблей раздавались звуки маршей, барабанная дробь или пронзительный визг тропических раковин, вывезенных из Нового света. Батареи, прикрывавшие вход в гавань, молчали, приняв корабли за свои – никто не ожидал такой наглости от англичан.

Михаил Кузмин саму дуэль описал очень кратко под 22 ноября: “Было тесно, болтали весело и просто. Наконец чуть не наскочили на первый автомобиль, застрявший в снегу. Не дойдя до выбранного места, расположились на болоте, проваливаясь в воду выше колен. Граф распоряжался на славу, противники стали живописно с длинными пистолетами в вытянутых руках. Когда грянул выстрел, они стояли целы: у Макса - осечка. Ещё выстрел, ещё осечка. Дуэль прекратили. Покатили назад. Бежа [так в дневнике Кузмина!] с револьверным ящиком, я упал и отшиб себе грудь. Застряли в сугробе. Кажется, записали наш номер. Назад ехали веселее, потом Коля загрустил о безрезультатности дуэли. Дома не спали, волнуясь. Беседовали”. Отмечу только одну деталь – автомобиль Гумилёва нагнал застрявший в снегу автомобиль Волошина. В снегу же автомобиль Гумилёва застрял на обратном пути. Запомните это, уважаемые читатели, потому что князь Шервашидзе так описывает дуэль: “Рано утром выехали мы с Максом на такси – Толстой и я. Ехать нужно было в Новую деревню. По дороге нагнали такси противников, они вдруг застряли в грязи, пришлось нам двум (не Максу) и шоферу помогать вытянуть машину и продолжать путь. Приехали на какую-то поляну в роще: полянка покрыта кочками, место болотистое. А. Толстой начал отмеривать наибольшими шагами 25 шагов, прыгая с кочки на кочку. Расставили противников. Алёша сдал каждому в руки оружие. Кузмин спрятался (стоя) за дерево. Я тоже перепугался и отошел подальше в сторону. Команда - раз, два, три. Выстрел - один. Волошин:“У меня осечка”. Гумилёв стоит недвижим, бледный, но явно спокойный. Толстой подбежал к Максу взять у него пистолет, я думаю, что он считал, что дуэль окончена. Но не помню, как - Гумилёв или его секунданты - предложили продолжать. Макс взвел курок и вдруг сказал, глядя на Гумилева: “Вы отказываетесь от Ваших слов?” Гумилёв: “Нет”. Макс поднял руку с пистолетом и стал целиться, мне показалось – довольно долго. Мы услышали падение курка, выстрела не последовало. Я вскрикнул: “Алёша, хватай скорей пистолеты”. Толстой бросился к Максу и выхватил из его руки пистолет, тотчас же взвел курок и дал выстрел в землю. “Кончено, кончено”, - я и еще кто-то вскрикнули и направились к нашим машинам. Мы с Толстым довезли Макса до его дома и вернулись каждый к себе. На следующее утром ко мне явился квартальный и спросил имена участников. Я сообщил все имена. Затем был суд - пустяшная процедура, и мы заплатили по 10 рублей штрафа. Был ли с нами доктор? Не помню. Думаю, что никому из нас не были известны правила дуэли. Конечно, вопросы Волошина, вне всякого сомнения, были недопустимы...” Подробно и красочно. Только непонятно, почему Шервашидзе пишет о том, что застрял автомобиль соперников, хотя из его же текста следует, что они откапывали свой собственный автомобиль. Подчеркну также, что и Кузмин, и Шервашидзе пишут о дуэли на 25 шагах. Маковский к событиям, предшествовавшим собственно дуэли, добавляет несколько любопытных штрихов: “Дуэль состоялась – рано утром за городом, в Новой Деревне, на том же пустыре, где незадолго перед тем дрался с полковником Мясоедовым Александр Иванович Гучков. Нелегко было найти дуэльные пистолеты. Их достали у Бориса Суворина. Это были пистолеты “с историей”, с гравированными фамилиями всех, дравшихся на них раньше. Вторым секундантом Гумилёва оказался Кузмин. Секундантами Волошина были А. Толстой и художник князь А.К. Шервашидзе (ученик Головина по декорационной части). Условия были выработаны мирно настроенными секундантами (совещавшимися очень долго) самые легкие, несмотря на протесты Гумилёва: один выстрел с места, на расстоянии двадцати пяти шагов; стрелять по команде (раз – два – три) одновременно”. К имени Пушкина Маковский дуэль не привязывает, так как Новая Деревня в те времена была одним из обычных дуэльных мест. Пистолеты достали не у Суворина, у него их только начали искать. И, опять же, - дуэль на двадцати пяти шагах. Дуэль на пятнадцати шагах появилась в воспоминаниях А. Толстого и была затем повторена Волошиным. Ну, как же, ведь это накладывало на всех участников дуэли героический налёт. Впервые о дуэли поэтов Толстой написал в газете "Последние новости" в 1921 году, а в 1922 году в тифлисской газете "Фигаро" он поместил слегка отредактированный вариант своих воспоминаний. Там он везде заменил фамилию Гумилёв на прозвище Грант, подчёркивая свою близость к уже расстрелянному поэту. Да, свои ранние опыты Гумилёв действительно подписывал – Анатолий Грант, - но называть себя так Николай Степанович разрешал только близким людям, к числу который А. Толстой явно не относился. Толстой дал, пожалуй, самое художественное описание дуэли поэтов: “Наконец, на рассвете третьего дня, наш автомобиль выехал за город по направлению к Новой Деревне. Дул мокрый морской ветер, и вдоль дороги свистели и мотались голые вербы. За городом мы нагнали автомобиль противников, застрявший в снегу. Мы позвали дворников с лопатами, и все, общими усилиями, выставили машину из сугроба. Гумилёв, спокойный и серьезный, заложив руки в карманы, следил за нашей работой, стоя в стороне. Выехав за город, мы оставили на дороге автомобили и пошли на голое поле, где были свалки, занесённые снегом. Противники стояли поодаль, мы совещались, меня выбрали распорядителем дуэли. Когда я стал отсчитывать шаги, Гумилёв, внимательно следивший за мной, просил мне передать, что я шагаю слишком широко. Я снова отмерил пятнадцать шагов, просил противников встать на места и начал заряжать пистолеты. Пыжей не оказалось, я разорвал платок и забил его вместо пыжей, Гумилёву я понёс пистолет первому. Он стоял на кочке, длинным, черным силуэтом различимый в мгле рассвета. На нём был цилиндр и сюртук, шубу он сбросил на снег. Подбегая к нему, я провалился по пояс в яму с талой водой. Он спокойно выжидал, когда я выберусь, взял пистолет, и тогда только я заметил, что он не отрываясь, с ледяной ненавистью глядит на В[олошина], стоявшего, расставив ноги, без шапки. Передав второй пистолет В[олошину], я, по правилам, в последний раз предложил мириться. Но Гумилёв перебил меня, сказав глухо и недовольно:"Я приехал драться, а не мириться". Тогда я просил приготовиться и начал громко считать: "Раз, два..." (Кузмин, не в силах стоять, сел в снег и заслонился цинковым хирургическим ящиком, чтобы не видеть ужасов.) "Три!" - крикнул я. У Гумилёва блеснул красноватый свет, и раздался выстрел. Прошло несколько секунд. Второго выстрела не последовало. Тогда Гумилёв крикнул с бешенством: "Я требую, чтобы этот господин стрелял". В[олошин] проговорил в волнении: "У меня была осечка". "Пускай он стреляет во второй раз", - крикнул опять Гумилёв, - "Я требую этого..." В[олошин] поднял пистолет, и я слышал, как щёлкнул курок, но выстрела не было. Я подбежал к нему, выдернул у него из дрожащей руки пистолет и, целя в снег, выстрелил. Гашеткой мне ободрало палец. Гумилёв продолжал неподвижно стоять: "Я требую третьего выстрела", - упрямо проговорил он. Мы начали совещаться и отказали. Гумилёв поднял шубу, перекинул её через руку и пошёл к автомобилям”. Волошин саму дуэль описал очень сдержанно: “На другой день [мы видели, что на четвёртый] рано утром мы стрелялись за Новой Деревней возле Чёрной речки, если не той самой парой пистолетов, которой стрелялся Пушкин, то, во всяком случае, современной ему. Была мокрая, грязная весна, и моему секунданту Шервашидзе, который отмеривал нам 15 шагов по кочкам, пришлось очень плохо. Гумилёв промахнулся, у меня пистолет дал осечку. Он предложил мне стрелять ещё раз. Я выстрелил, - боясь, по неумению стрелять, попасть в него. Не попал, и на этом наша дуэль окончилась. Секунданты предложили нам подать друг другу руки, но мы отказались”. Какая весна! Что несёт Волошин? Дело было 22 ноября. Память Волошину явно уже изменяла, когда он писал свои мемуары. Опять 15 шагов, но отмеривал их, как мы знаем, не Шервашидзе, а другой секундант Волошина – А. Толстой. Волошин пишет, что он не попал в Гумилёва, но у него была вторая осечка. Многовато неточностей для такого короткого сообщения! Однако Дмитриевой в тот же Волошин, очевидно, расписал всё самым восхитительным образом, ибо Лиля в письме к А. Петровой от 22 ноября пишет: "Макс вёл себя великолепно!" Сразу видно, откуда уши растут. Журналисты много и на все лады писали о потерянной Волошиным перед самой дуэлью галоше, и о том, что секунданты долго разыскивали эту галошу, так как Волошин отказывался стреляться без неё. Использованные нами источники совсем не упоминают об этом происшествии, и только Маковский так описал этот случай: "Всевозможные “вариации” разыгрывались на тему о застрявшей в глубоком снегу калоше одного из дуэлянтов. Не потому ли укрепилось за Волошиным насмешливое прозвище “Вакс Калошин”? Саша Черный писал:"Боже, что будет с моей популярностью, Боже, что будет с моим кошельком? Назовет меня Пильский дикой бездарностью, А Вакс Калошин — разбитым горшком". На самом деле завязнувшая в снегу калоша принадлежала секунданту Гумилёва Зноско-Боровскому". Что же стало с нашими героями после дуэли поэтов? Гумилёв 27 ноября покинул Петербург и отправился в Киев, где в начале декабря сделал очередное предложение Ахматовой, которое и было принято. Волошин навсегда покинул Петербург в начале февраля 1910 года, так как его перестали принимать в большинстве приличных домов Петербурга. С Дмитриевой он переписывался, и даже несколько раз они встречались, но уже не как любовники. Дмитриева, как поэтесса, умерла сразу же после разоблачения и дуэли поэтов. Помещённые чуть позже в "Аполлоне" стихи Дмитриевой очень сильно проигрывали стихам Черубины, созданным совместно с Волошиным. Однако Гумилёв и Волошин ещё раз встретились летом 1921 года в Феодосии. Незадолго до своей смерти в 1932 году Волошин немного приоткрыл правду о дуэли и так рассказал про их последнюю встречу: “Я давно думал о том, что мне нужно будет сказать ему, если мы с ним встретимся. Поэтому я сказал:“Николай Степанович, со времени нашей дуэли про[изо]шло слишком много разных событий такой важности, что теперь мы можем, не вспоминая о прошлом, подать друг другу руки”. Он нечленораздельно пробормотал мне что-то в ответ, и мы пожали друг другу руки. Я почувствовал совершенно неуместную потребность договорить то, что не было сказано в момент оскорбления: “Если я счёл тогда нужным прибегнуть к такой крайней мере, как оскорбление личности, то не потому, что сомневался в правде Ваших слов, но потому, что Вы об этом сочли возможным говорить вообще”. “Но я не говорил. Вы поверили словам той сумасшедшей женщины... Впрочем... если вы не удовлетворены, то я могу отвечать за свои слова, как тогда...” Это были последние слова, сказанные между нами”. Никаких комментариев, уважаемые читатели, по-моему не требуется. Это диалог был записан со слов Волошина и в его присутствии. Однако в версии воспоминаний, которые написал сам Волошин, этого диалога нет. Волошин предпочёл умолчать о подробностях, бросавших на него тень, и очень сухо описал их последнюю встречу: “Нас представили друг Другу, не зная, что мы знакомы: мы подали друг другу руки, но разговаривали недолго: Гумилёв торопился уходить”. На этом я заканчиваю историю про Черубину де Габриак, попытавшись дать более-менее объктивное описание любопытных событий вокруг знаменитой литературной мистификации. Указатель имён Анненский Иннокентий Фёдорович (1855-1909). Анреп Борис Васильевич (1883-1969). Ауслендер Сергей Абрамович (1886—1943). Волошин Максимилиан Александрович (1877-1932). Головин Александр Яковлевич (1863-1930). Гумилёв Николай Степанович (1886-1921). Гучков Александр Иванович (1862-1936). Гюнтер Иоганн Фердинанд фон (1886-1973). Зноско-Боровский Евгений Александрович (1884-1954). Иванов Вячеслав Иванович (1866-1949). Кузмин Михаил Алексеевич (1872-1936). Маковский Сергей Константинович (1877-1962). Мейендорф Александр Феликсович (1869-1964). Мясоедов Сергей Николаевич (1865-1915). Петрова Александра Михайловна (1871-1921). Пильский Пётр Моисеевич (1876-1941). Саша Чёрный [Гликберг Александр Михайлович] (1880-1932). Суворин Алексей Сергеевич (1834-1912). Суворин Борис Алексеевич (1879-1940). Толстой Алексей Николаевич (1883-1945). Шервашидзе Александр Константинович (1867-1968).

Вокруг игр Древнего мира Силач Евтим Локриец Евтим славился по всей Италии как кулачный боец. Он обладал огромной физической силой, а в подтверждение этого локрийцы показывали огромный камень, который Евтим принес к дверям своего дома. Евтим также победил темесского героя, который взыскивал дань со всех окрестных жителей. Он пришел в храм героя, недоступный для остальных, победил его в единоборстве и заставил вернуть людям даже больше того, что тот награбил. Рассказывают, что Евтим однажды спустился к реке Кекину, протекавшей у Локр, и исчез без следа. Вестница победы Рассказывали, что какое-то видение возвестило отцу Тавростена, жившему в Эгине, о победе его сына в Олимпии. На самом же деле, юноша взял с собой голубку, разлученную с только что вылупившимися птенцами, а после своей победы повязал ей красную тряпочку и выпустил птицу на волю. За один день птица проделала путь до Эгины. Смерть перед наградой Один кротонский атлет одержал победу на Олимпийских играх. Когда он уже подходил к элланодикам, судьям присуждавшим и вручавшим награды, чтобы получить венок, его сразил какой-то припадок, он упал на землю и умер. Женщина в Олимпии Ференика сопровождала сына в Олимпию, где он собирался принять участие в играх. Элланодики запретили ей занять место среди зрителей. Тогда Ференика обратилась к присутствующим, доказывая свое право тем, что ее отец и трое братьев были олимпийскими победителями, а сын готовится к состязаниям. Её слова убедили народ и оказались сильнее закона, запрещавшего женщинам смотреть на игры. Награда за скромность Лаида увидела киренца Евбота, влюбилась в него и захотела женить его на себе. Опасаясь ее происков, он дал согласие на брак, но не имел с ней дела, так как готовился к состязаниям и пообещал жениться после игр. Выйдя победителем на состязаниях, но не желая прослыть вероломным, он увез с собой в Кирену портрет Лаиды со словами, что берет её с собой, как и обещал. За такую скромность законная супруга Евбота поставила ему в родном городе большую статую. Проглотил зубы Киренец Евридам добился победы в кулачном бою. Однако во время поединка противник выбил ему зубы, и Евридам проглотил их, чтобы тот ничего не заметил. Наказание Один хиосец рассердился на своего раба и сказал ему: "Не на мельницу ты у меня пойдешь, а в Олимпию". Он считал более страшным наказанием жариться там на солнце во время игр, чем работать на мельнице. Учреждение Немейских игр Семеро вождей, сражавшихся против Фив, учредили Немейские игры в честь младенца Пронакта. Кормилица оставила младенца, чтобы показать войску дорогу к колодцу. Пока она ходила, мальчика укусила змея (змей), и в память о нём и были учреждены эти игры. По другой версии, игры были учреждены в честь немейского царевича Архемора, которого также укусила змея, когда присматривавшая за ним служанка отошла, чтобы показать Семерым источник. Чемпион от болезни Стратон, сын Коррага, принадлежал к знатному и богатому роду, но совершенно пренебрегал физическими упражнениями. Врачи обнаружили у него заболевание селезёнки и рекомендовали ему упражняться в гимнасии. Вначале он рассматривал их только как лечебные процедуры, но постепенно увлёкся, стал делать успехи и безраздельно отдался этому делу. На Олимпийских играх он в один день победил в борьбе и панкратии. Отличился он и на следующих Олимпийских играх, а, кроме того, у него были победы на Пифийских, Немейских и Истмийских играх.