Yorik

Эффект Даннинга-Крюгера "Полная формулировка эффекта звучит так: «Люди, имеющие низкий уровень квалификации, делают ошибочные выводы и принимают неудачные решения, но не способны осознавать свои ошибки в силу своего низкого уровня квалификации». Непонимание ошибок приводит к убеждённости в собственной правоте, а следовательно, повышению уверенности в себе и осознанию своего превосходства. Таким образом эффект Даннинга-Крюгера является психологическим парадоксом, с которым все мы нередко сталкиваемся в жизни: менее компетентные люди считают себя профессионалами, а более компетентные склонны сомневаться в себе и своих способностях. Отправной точкой своих исследования Даннинг и Крюгер назвали знаменитые высказывания Чарльза Дарвина: «Невежество чаще рождает уверенность, нежели знание» и Бертрана Рассела: «Одно из неприятных свойств нашего времени состоит в том, что те, кто испытывает уверенность, глупы, а те, кто обладает хоть каким-то воображением и пониманием, исполнены сомнений и нерешительности.»

Канцлер Берли тем временем продолжал настаивать на возвращении испанцам захваченных сокровищ. В том же духе действовал и испанский посол де Мендоса, который представил Елизавете подробный перечень награбленного Дрейком имущества и потребовал всё вернуть владельцам, а самого Дрейка отдать под суд. Королева же приняла прибывшего Дрейка, и привезённые тем образцы произвели на Елизавету такое сильное впечатление, что аудиенция "королевского пирата" продолжалась целых шесть часов. Шесть часов провёл наедине с королевой простой капитан, пусть и в ранге адмирала экспедиции - невероятный случай! Дрейк захватил с собой и карты с маршрутом своего плавания для наглядности рассказа об экспедиции. Судя по дальнейшим событиям, Френсис Дрейк (и его добыча) произвёл на королеву очень хорошее впечатление во время шестичасовой аудиенции. Недаром прижимистая Елизавета велела Дрейку ещё до начала регистрации сокровищ взять десять тысяч фунтов стерлингов себе лично и ещё столько же для раздачи экипажу. Невероятные деньги! Сколько же всего награбил Дрейк? Об этом чуть позже. Судья Тремейн вместе с Дрейком блестяще выполнили высказанные королевой пожелания. Вот как Тремейн описывал их совместные действия в докладе Уолсингему в ноябре того же 1580 года: "... у меня не было времени (sic!) подсчитать стоимость сокровищ, которые показывал мне Дрейк... я просил его показывать мне не больше того, что он сам считал нужным, и от имени Её Величества приказал, чтобы он не говорил о действительной стоимости ни одному живому существу. Я брал для взвешивания, регистрации и упаковки только то, что он мне передавал... Выполняя секретный приказ Её Величества о том, чтобы у него остались ценности на сумму десять тысяч фунтов стерлингов, мы сговорились, что он возьмёт их себе и тайно вынесет до того, как мой сын Генри и я придём взвешивать и регистрировать то, что останется. Так и было сделано..." В результате такой регистрации в Тауэр было доставлено на хранение около двадцати тонн серебра, немного драгоценных камней и всего пять слитков золота. Какова же была истинная стоимость привезённых Дрейком богатств? Принято считать, добыча Дрейка стоила не менее 600 тысяч фунтов стерлингов на деньги того времени. Много это или мало? Судите сами, уважаемые читатели: годовой доход английской казны в то время составлял около 300 тысяч ф. ст. Львиную часть привезённых богатств досталась, разумеется, королеве, но и остальные пайщики тоже не пострадали – они получили по 47 ф. ст. на каждый вложенный в это «предприятие» фунт. Недаром экспедиция Дрейка до сих пор считается одним из самых выгодных примеров вложения капитала за всю историю Англии. Королева Елизавета и не подумала возвращать испанцам добытое Дрейком богатство. Еще чего! Ведь теперь казна смогла полностью погасить все иностранные займы, а оставшиеся средства Елизавета вложила с большим умом. Была основана Левантийская компания для торговли с Востоком, а на её доходы позднее была создана знаменитая Ост-Индская компания. Вот так-то! Получается, что именно с добычи Дрейка и началось финансовое могущество Англии. А что же Мендоса? Испанский посол Бернардино де Мендоса был разгневан тем, что Елизавета дала этому пирату столь продолжительную аудиенцию, и потребовал встречи с королевой. Что ж, аудиенция была дана и де Мендосе. Посол начал было обличать действия Дрейка и требовать возвращения сокровищ, но Елизавета прервала возбужденного посла. Она со своей стороны перечислила многочисленные случаи недоброжелательного отношения и даже преследования своих подданных испанскими властями. Но особенно была возмущена королева тем, что в 1579 году испанские войска участвовали в боевых действиях против англичан в Ирландии. Елизавета потребовала от короля Филиппа II письменных извинений за вмешательство в дела английского королевства. Взбешённый де Мендоса тогда и произнёс одну из известных исторических фраз: «Если меня не хотят слушать, то пусть говорят пушки!» Елизавета резко осадила разбушевавшегося посла: «Если Вы будете говорить со мной подобным тоном, я посажу Вас в такое место, где Вы вообще не сможете говорить». В результате посол де Мендоса ушёл ни с чем. Елизавета прекрасно понимала, что в данное время Филипп II совершенно не готов был к войне с Англией, так как только начал переваривать поглощённую недавно Португалию, да и в восставших Нидерландах забот хватало. Дрейк и члены его команды стали национальными героями. Люди восхищались их подвигами, богатой добычей и приключениями, но наибольшее восхищение вызывал сам Дрейк и его необыкновенная удача. Посол де Мендоса доносил в Мадрид о том, что Дрейк «проводит много времени с королевой, у которой он в большом фаворе и которая говорит, что он сослужил ей великую службу... Королева сказал, что она возведёт Дрейка в рыцарское достоинство в тот день, когда придёт осмотреть его корабль, который она велела поставить близ берега». Отремонтированная и покрашенная «Золотая лань» вошла в воды Темзы и стала на якорь близ Дептфорда. Именно туда и прибыла 4 апреля 1581 года королева Елизавета с многочисленной свитой и в сопровождении многочисленных гостей, среди которых был и испанский посол де Мендоса, не решившийся отклонить приглашение на столь унизительное для него мероприятие. Королеву сопровождал и представитель герцога Алансонского, брата короля Франции Генриха III. В то время шли переговоры о возможном браке между ними, а в скором времени ожидался и приезд самого герцога Алансонского, которого Елизавета называла «мой лягушонок». С намёком на это Дрейк подарил королеве золотую лягушку, украшенную бриллиантами. Королева оценила шутку своего пирата и в ответ пошутила в своей королевской манере. Когда Дрейк преклонил колени перед королевой, Елизавета, держа в руке золочёный церемониальный меч, сказала, что Филипп II требует от неё возврата захваченных Дрейком сокровищ вместе с его головой. Сейчас меч в её руках, и она могла бы выполнить просьбу Филиппа. После этого королева посвятила Дрейка в рыцари. Кроме того, королева подарила Дрейку свой миниатюрный портрет, украшенный драгоценными камнями, и зелёный шёлковый шарф с вышитой золотом надписью: «Пусть Милосердие ведёт и защищает тебя до конца дней». Чуть позднее королева присвоила Дрейку титул баронета и звание королевского адмирала. Дрейк официально перестал быть «королевским пиратом». Сменил ли он род своей деятельности? Увидим позднее. Пока же хочу обратить внимание уважаемых читателей на тот факт, что 3 апреля 1581 года, то есть за сутки до торжественной церемонии в Дептфорде, государственный секретарь Уолсингем вручил королеве два плана морских экспедиций против Испании. Первый вариант предполагал направление сильного флота с десантом на Азорские острова для создания там опорной базы против Испании, но официально – для поддержки претендента на португальский престол дона Антонио. Командование экспедицией планировалось поручить Френсису Дрейку. Второй вариант предусматривал посылку флота в Каликут, чтобы не допустить захвата испанцами португальских колоний в Индии и Юго-Восточной Азии. Тогда торговля с этими колониями перешла бы в руки английских купцов. Королева Елизавета выбрала первый вариант морской экспедиции, и, следовательно, Дрейк снова мог вернуться к любимой работе. «Золотая лань» долго стояла в Дептфорде. Она была помещена в специальный сухой док и стала местом паломничества для многочисленных туристов. В середине XVII века интерес к кораблю стал ослабевать – Английская революция – и к концу того же века «Золотая лань» окончательно сгнила. Множество деталей, а то и просто досок, с легендарного корабля растащили любители сувениров, и корабль исчез. Достоверно известно, что в Оксфорде до наших дней хранятся ораторская трибуна и кресло, сделанные из досок "Золотой лани".

Услышав такое, Гюнтер просто оцепенел. Он никак не мог и не хотел поверить в то, что стоящая перед ним невзрачная женщина и есть та самая Черубина де Габриак, в которую были заочно влюблены сам Гюнтер и его русские приятели по редакции "Аполлона". Конечно же Дмитриева лжет, хочет выглядеть более значительной, чем она является в действительности! Словно угадав его мысли, Дмитриева сказала: "Вы не верите? А если я докажу!" Гюнтер холодно и снисходительно улыбнулся, а Дмитриева продолжала: "Вы же знаете, что Черубина каждый день звонит в редакцию и говорит с Сергеем Константиновичем. Завтра я позвоню и спрошу о вас..." Гюнтер, словно защищаясь, поднял руку: "Но ведь тогда я должен буду рассказать, что вы мне сейчас сказали..." Но Дмитриева уже успокоилась и, подумав, ответила: "Нет, я спрошу о его иностранных сотрудниках, и если он назовет ваше имя... Тогда я опишу вас и спрошу, не тот ли это человек, с которым я познакомилась три года тому назад в Германии, в поезде, не сказав ему своего имени". Гюнтер восхитился находчивостью своей новой знакомой и задумался, но игра стоила того, чтобы немного приврать: "Лучше скажите, что два года назад, тогда я был в Мюнхене". Лиля легко согласилась: "Хорошо, два года. Между Мюнхеном и..." Гюнтер добавил: "Между Мюнхеном и Штарнбергом". Дмитриева окончательно сформулировала свои условия: "И если я скажу это Маковскому, вы поверите, что я - Черубина де Габриак?" Только теперь до Гюнтера дошло, что всё это очень серьезно, и что Дмитриева ведёт смелую игру. А если это не игра? Гюнтер согласился: "Мне придется вам поверить". Дмитриева деловито уточнила: "И где мы потом встретимся? Я буду звонить, как всегда, после пяти". Тут, именно в этот момент, Гюнтер окончательно сдался: "Хорошо, приходите ко мне к семи..." На следующий день в редакции "Аполлона" как всегда в пять часов зазвонил телефон, и взволнованный Маковский взял трубку. Гюнтер делал вид, что занимается своими делами, а сам напряженно прислушивался к разговору. Потом Маковский стал перечислять иностранных сотрудников редакции. Стало быть, правда, что Дмитриева - это Черубина де Габриак?! Через десяток минут Маковский позвал к себе Гюнтера: "Вы никогда мне не говорили, что знакомы с Черубиной де Габриак!" Гюнтер был готов к такому разговору, и ему легко было солгать. Нет, никогда её не видел. В поезде между Мюнхеном и Штарнбергом? Господи, да половина Мюнхена ездит купаться в Штарнберг! Приходилось беседовать со многими дамами. Черубина де Габриак? Нет, не помню... Семи еще не было, когда Гюнтер вернулся домой, и горничная лукаво ему сказала: "Барышня уже пришла". Дмитриева ещё вчера была готова к этой встрече, а теперь и Гюнтера уже ничто не могло остановить. Некоторое время Дмитриева приходила к Гюнтеру почти ежедневно. Она много говорила о себе, о своих стихах, о Черубине. Вскоре Гюнтер понял, что литературное волшебство Черубины создано не только Дмитриевой, а "тут действовало целое поэтическое акционерное общество". Так Гюнтер стал еще одним человеком, посвященным в тайну Черубины, но в отличие от других у него не было оснований скрывать эту тайну. Однако долго сохранять столь сенсационную тайну Гюнтер не смог. Он пришел к одному из своих приятелей по "Аполлону", Михаилу Кузмину, и открыл ему "всю правду" о Черубине. Выслушав Гюнтера, Кузмин усмехнулся так, словно он всё давно уже знал и произнёс странную фразу: "Я давно говорил Маковскому, что надо прекратить эту игру. Но аполлоновцы меня и слушать не хотели..." А потом добавил: "Во многих женщинах сидит червоточина!" Приятели решили открыть "всю правду" Сергею Маковскому, и Кузмин начал: "Дело зашло слишком далеко. Надо положить конец недостойной игре! Вот номер телефона: позвоните хоть сейчас. Вам ответит так называемая Черубина... Да вы, пожалуй, и сами догадываетесь? Она - никто иной, как поэтесса Елизавета Ивановна Дмитриева, ненавистница Черубины, школьная учительница, приятельница Волошина. А пресловутая ее "кузина" - Брюллова, из ее квартиры обе и звонят к вам..." Маковский им вначале не поверил. Пришлось позвать Алексея Толстого и в его присутствии повторить весь рассказ. Только после того как А. Толстой подтвердил правильность рассказа Кузмина, Маковский с явной неохотой, и то не до конца, поверил в правдивость услышанного рассказа. Вот что пишет сам Маковский: "От разоблачения Кузмина я не мог придти в себя. В первые минуты даже отверг его обиженно. Слишком осязаемым стал для меня образ Черубины, слишком настоящими представлялись наши отношения, - никогда, казалось, ни с одной женщиной до тех пор не совпадала полнее моя мечта о женщине. Нет, я Кузмину не поверил..." Пришлось Кузмину всё-таки дать Маковскому номер телефона, по которому влюбленный редактор смог бы услышать столь знакомый ему и чарующий голос: "Я перестал "не верить" лишь после того, как на мой телефонный звонок по номеру, указанному Кузминым, действительно отозвался - тот, ее, любимый, волшебный голос. Но и тогда я продолжал надеяться, что все кончится к лучшему. Ну что же, - соображал я, - пусть исчезнет загадочная рыжеволосая "инфанта", - ведь я и раньше знал, что на самом деле она не совсем такая, какой себя рисует. Пусть обратится в какую-то другую, в какую-то русскую девушку, "выдумавшую себя", чтобы вернее мне нравиться, - ведь она добилась своим умом, талантом, всеми душевными чарами того, что требовалось; стала близкой мне той близостью, когда наружность, а тем более романтические прикрасы перестают быть главным, когда неотразимо действует "сродство душ"..." То есть до телефонного разговора с Дмитриевой, и даже некоторое время после него, Маковский ещё на что-то надеялся. Но по телефону Маковский обратился к Лиле сухо, как будто он уже давно знал, что с ним "ломают комедию". Услышав голос прозревшего Маковского, Дмитриева со стоном, "голосом раненной насмерть лани", только и смогла произнести: "Вы? Кто вам сказал?" Но Маковский полунасмешливо продолжал: "Боже мой, неужто в самом деле вы думали, что я не в курсе всей интриги? Но теперь время поставить, точки на i и разойтись а l'amiable (по-дружески). Лучше всего, заезжайте-ка ко мне. Хоть сейчас. За чашкой чаю обо всем и потолкуем..." Маковский стал с нетерпением ожидать этой встречи - ведь он совершенно не представлял себе, кто такая эта Дмитриева и как она выглядит. Да, конечно, до него доходили злые и остроумные пародии Дмитриевой на Черубину, но саму невзрачную поэтессу Маковский просто не замечал. Он так описывает свое состояние перед встречей: "Кто эта школьная учительница Димитриева, ненавистница Черубины, околдовавшая меня Черубиной? Я совершенно не представлял себе ее внешности. Знал только, что она молода и что кругом восхищались ее острословием, едкостью стихотворных пародий. Ах, лишь бы что-нибудь в ее плотском облике напоминало чудесный мираж, живший в моем воображении! Пусть даже окажется она совсем "так себе", незаметной, ничуть не красивою Я готов был примириться на самом малом - только бы окончательно не потерять вскормленного сердцем призрака". Дмитриева-Черубина пришла к Маковскому в десять часов вечера. Дверь ей отворила горничная, и Маковский со стуком в сердце стал прислушиваться к Черубиныным шагам. Это были последние мгновения его влюблённости в прекрасный призрак Черубины де Габриак, ибо действительность вдребезги разнесла все иллюзии Маковского: "Дверь медленно, как мне показалось, очень медленно растворилась, и в комнату вошла, сильно прихрамывая, невысокая, довольно полная темноволосая женщина с крупной головой, вздутым чрезмерно лбом и каким-то поистине страшным ртом, из которого высовывались клыкообразные зубы. Она была на редкость некрасива. Или это представилось мне так, по сравнению с тем образом красоты, что я выносил за эти месяцы? Стало почти страшно. Сон чудесный канул вдруг в вечность, вступала в свои права неумолимая, чудовищная, стыдная действительность. И сделалось до слёз противно, и вместе с тем жаль было до слёз её, Черубину..." Маковский усадил Лилю в кресло, налил ей чаю, и она заговорила. Дмитриева говорила долго и сбивчиво, но так, что Маковскому не удалось вставить в её монолог ни словечка. Она просила у Маковского прощения за свой обман, и суть её длинной и несвязной речи Маковский изложил так: "О том, как жестоко искупаю я обман - один Бог ведает. Сегодня, с минуты, когда я услышала от вас, что все открылось, с этой минуты я навсегда потеряла себя: умерла та единственная, выдуманная мною "я", которая позволяла мне в течение нескольких месяцев чувствовать себя женщиной, жить полной жизнью творчества, любви, счастья. Похоронив Черубину, я похоронила себя и никогда уж не воскресну..." Лиля играла прекрасно, а то, что это была игра, показали ближайшие же события. Пока же: "На прищуренных глазах показались слезы, и голос, которым я так привык любоваться, обратился в еле слышный шепот. Она ушла, крепко пожав мне руку. Больше мы не встречались". У Маковского остались приятные воспоминания о Черубине-Дмитриевой, которую он считал только приятельницей Волошина.

Рукопись из Арзамаса "Арзамаса" уже давно не было, а его члены продолжали считать себя арзамасцами. Так в 1820 году Уваров и Батюшков издали брошюру под названием "О греческой антологии". Знаменательным для нас в данной брошюре является ее предисловие: "Сию рукопись получили мы из Арзамаса следующим образом. За несколько лет пред сим жили там два приятеля, оба любящие страстно литературу. Во время свободное от хозяйственных занятий читали они вместе поэтов древних и новых, и нередко старались им подражать для собственного наслаждения; не для публики, которая их не знала, и о коей они не помышляли. По стечению обстоятельств были они принуждены прекратить дружеские беседы свои; один из них был избран в земские заседатели; другой поступил во внутреннюю стражу, и бумаги их остались в руках Арзамасского трактирщика, от которого мы оные получили. В том числе находилась статья, которую мы решились напечатать. Она, конечно, не может удовлетворить совершенно справедливое требование знатоков: безделки двух беспечных провинциалов могут ли не оскорбить невольно утонченный вкус столицы? Впрочем, передаем их на общий суд без дальнейших объяснений; статья была подписана так:Ст..... и А..... "Davus sum non Oedipus" Ст..... и А..... Это были сокращения арзамасских кличек Старушка (Уваров) и Ахилл (Батюшков). А заключительная фраза является репликой из пьесы римского драматурга Теренция "Андрианна": "Я - Дав, а не Эдип". В содержании предисловия содержится несколько намеков, понятных только самим арзамасцам. Проводы Батюшкова Во второй половине 1818 года у Батюшкова обнаружились признаки душевного заболевания, и врачи посоветовали ему сменить обстановку и уехать куда-нибудь в теплые края. При содействии своих арзамасских друзей Батюшков получил назначение в русское посольство в Неаполе. 19 ноября 1818 года состоялись проводы поэта в Италию. А. Тургенев в письме к Вяземскому от 20 ноября так описывал это прощание: "Вчера проводили мы Батюшкова в Италию. Во втором часу, перед обедом, К.Ф. Муравьева (Екатерина Федоровна - тетка поэта) с сыном и племянником, Жуковский, Пушкин, Гнедич, Лунин, барон Шиллинг и я отправились в Царское Село, где ожидал уже нас хороший обед и батарея шампанского. Горевали, пили, смеялись, спорили, горячились, готовы были плакать и опять пили. Пушкин написал impromptu (экспромт), которого посылать нельзя [он не сохранился], и в девять часов вечера усадили своего милого вояжера и с чувством долгой разлуки обняли его и надолго простились". В здравом рассудке больше они Батюшкова не видели. П.А. Катенин В разговоре об "Арзамасе" мне хотелось бы упомянуть и Павла Александровича Катенина, который по своим литературным вкусам никак не мог принадлежать к арзамасцам, ибо вкус у него был старомодный. Родился П.А. в 1792 году в небогатой, но станинной дворянской семье. Летом 1806 года его привезли в Петербург и пристроили на службу в Министерство народного просвещения. Но штатские занятия пришлись ему не по душе, и в 1810 году Катенин вступает в Преображенский полк. Там он сближается с Мариным и другими офицерами, увлекавшимися словесностью. В журналах стали появляться его стихотворения, а их автор стал посещать кружок Оленина. В феврале 1811 года в Петербурге состоялась премьера трагедии Корнеля "Ариадна" в переводе Катенина. Вигель так описывает нашего героя: "Круглолицый, полнощекий и румяный, как херувим на вербе, этот мальчик вечно кипел, как кофейник на конфорке... У него было странное авторское самолюбие: мне случилось от него самого слышать, что он охотнее простит такому человеку, который назовет его мерзавцем, плутом, нежели тому, который хотя бы по заочности назвал его плохим писателем; за это готов и вступиться с оружием в руках. Если б стал он лучше прислушиваться, то ему пришлось бы драться с целым светом". Катенин отлично знал французский, немецкий, итальянский языки и латынь; хорошо понимал английский язык и немного греческий. Имел необыкновенную память и слыл у современников живой энциклопедией. Очень хорошо Катенин знал иностранные литературы, как современные, так и древние. Он был вольнодумцем и участником ранних декабристских обществ, но при всем при том вкусы его были старомодными. Нет, он не был беседчиком, но вместе с Грибоедовым он занимал несколько обособленную позицию в литературном процессе. Известно, что А.С. Пушкин считал любое пристрастие к славянщине крайне предосудительным, кто бы этим не увлекался, но тут был особый случай: у Катенина было чему поучиться. В отличие от баллад Жуковского, в энергичных балладах Катенина поражали нарочитая простота стиха и грубость выражений. Но Пушкин и Катенин еще не были знакомы, и вот как сам Катенин позднее описывал их знакомство: "Знакомство мое с А.С. Пушкиным началось летом 1817 года. Был я в театре, Семенова играла какую-то трагедию; кресла мои были с правой стороны во втором ряду; в антракте увидел я Гнедича, сидящего в третьем ряду несколько левее середины, и как знакомые люди, мы с ним раскланялись издали. Не дожидаясь маленькой пиесы и проходя мимо меня, остановился он, чтобы познакомить с молодым человеком, шедшим с ним вместе."Вы его знаете по таланту, - сказал он мне, - это лицейский Пушкин". Я сказал новому знакомцу, что, к сожалению, послезавтра выступаю в поход, в Москву, куда шли тогда первые батальоны гвардейских полков; Пушкин отвечал, что и он вскоре отъезжает в чужие края; мы пожелали друг другу счастливого пути и разошлись". Вскоре они смогли снова встретиться, и Пушкин сказал Катенину: "Я пришел к вам, как Диоген к Антисфену: побей, но выучи". Но это было не более, чем желанием понравиться собеседнику при первой встрече. В отличие от Диогена, Пушкин и не собирался становиться учеником Катенина, и не следовал его советам даже тогда, когда тот уличал его в явной оплошности, как, например, в известном случае с "Русланом и Людмилой". Но все же Пушкин отдавал ему должное, и в первой главе "Евгения Онегина" он написал: "Здесь наш Катенин воскресил Корнеля гений величавый". А.А. Шаховской и А.С. Пушкин Склероз проклятый! Совсем забыл сказать, а надо было сделать это еще в самом начале моего обзора, хотя бы несколько слов о Шаховском. Исправляю эту оплошность. Князь Александр Александрович Шаховской происходил из древнего княжеского рода, давно утратившего свои богатства. Он родился в 1777 году в смоленском поместье. С 1784 года он учился в Московском университетском пансионе, в 1793 году переезжает в столицу и поступает сержантом в преображенский полк, в который он был записан еще с десятилетнего возраста. Но денег у князя всегда не хватало, так что светская жизнь оказалась ему не по карману, и он пристрастился к литературным занятиям. Уже в 1795 году ставится первая его пьеса "Женская шутка". Хотя пьеса была весьма слабой и имела у публики очень скромный успех, но имя гвардейца-драматурга быстро оказалось на слуху у всех, и он был принят в свете, причем довольно благосклонно. Веселого и остроумного, правда, слишком тучного и несколько неуклюжего, собеседника стали охотно приглашать на обеды и ужины у знатных особ, и он без чинопочитания принимает эти приглашения. Вращаясь в свете, Шаховской сблизился с директором императорских театров Александром Львовичем Нарышкиным, по рекомендации которого в 1802 году стал членом репертуарного кабинета. Это было уже серьезно и придавало вес драматургу. В столице Шаховской стал посещать и литературные беседы в доме Оленина. О роли Шаховского в судьбе Озерова я уже писал, так же как и о роли князя в возникновении "Арзамаса". Старые члены общества и помыслить не могли о примирении с Шаховским, постоянно издевались над ним в своих сочинениях, но поздний арзамасец А.С. Пушкин уже не отличался такой непримиримостью в отношении князя. После выхода из лицея круг литературных знакомств Пушкина стремительно расширялся, поэтому не стоит удивляться тому, что вскоре он поладил с заклятым врагом "Арзамаса". Желание поближе познакомиться было у Пушкина и у Шаховского взаимным. Однажды в конце 1818 года Пушкин попросил Катенина отвезти его к Шаховскому, и тот с согласия хозяина дома выполнил просьбу А.С. Пушкин слышал отзывы о князе и его внешности, но увиденное поразило его, хотя он сумел ничем не проявить этого удивления. Он увидел перед собой огромного и очень тучного человека, с огромной же, но очень безобразной головой, увенчанной большой лысиной и торчащими по бокам кустиками волос. Еще более удивительной оказалась речь хозяина дома: толстый князь имел очень тонкий и даже писклявый голос; он все время торопился высказать свои мысли и суждения, и его шепелявой скороговорке часто пропадали окончания слов. За столом старого арзамасского врага Пушкин был непринужден и весел, Шаховский сыпал театральными новостями, и вечер прошел в дружеской обстановке. Катенин так вспоминал об этой встрече: "Кто-то из их общих знакомых уже прочитал Шаховскому несколько отрывков из поэмы Пушкина ["Руслан и Людмила" - Прим. Ст. Ворчуна.], и князь, страстный любитель Святой Руси, пришел от них в восторг, и также просил меня привести к нему молодого поэта. Радушный прием на первый раз тем приятнее был для гостя, что он за собою знал против Шаховского маленький грешок [Катенин имеет в виду лицейскую острую эпиграмму против Шаховского, которая, однако, осталась неизвестной хозяину дома. - Прим. Ст. Ворчуна.]..." В санях, когда они уже ехали от Шаховского, Пушкин сказал Катенину: "Знаете ли, что он [Шаховской] в сущности очень хороший человек? Никогда я не поверю, что он серьезно желал повредить Озерову или кому бы то ни было". Сближение Пушкина с Шаховским не могло остаться незамеченным его арзамасскими друзьями, но они постарались объяснить это событие несколько своеобразно. Так Вяземский писал С.Д. Полторацкому: "Пушкину, обожателю актрис и танцовщиц во время оно, нужно было сблизиться с Шаховским, который был кулисным цербером, и у которого эти барыни по вечерам съезжались". Наверно, Пушкин неплохо проводил такие вечера на "чердаке", как в шутку называли квартиру Шаховского, занимавшую верхний этаж старого дома. Александр Александрович Шаховской никогда не был женат, но, несмотря на всю свою религиозность он, долгие годы прожил "в грехе" с актрисой Ежовой, которая играла роли болтливых и сварливых старух. Подобные роли были ей не в тягость, ибо она и в жизни была сварливой и болтливой. Для всех оставалось неразрешимой загадкой, как умный князь мог уживаться с такой мегерой. Но это уже не наше дело... Шаховской в то время полностью господствовал на русской сцене. Известный актер П. Каратыгин так описывал князя: "Никто из русских авторов больше его в то время не писал театральных пьес... И как, бывало, он любил, чтоб около него на репетициях собирался кружок любопытных зрителей! Нужды нет, кто бы они ни были: хористы, фигуранты, даже хоть плотники или лампщики. Он тогда беспрестанно обертывался и наблюдал, какой эффект производит на них его комедия или драма; он, подобно Мольеру, готов был читать свое сочинение безграмотной кухарке". Часто репетиции происходили на "чердаке" Шаховского. Такие репетиции, особенно с участием молоденьких воспитанниц театрального училища, привлекали в квартиру князя толпы их поклонников, от корнетов до самого Милорадовича. Наблюдая за репетициями, а особенно за актрисами, почитатели искусства спорили о различных пьесах, оценивали игру актеров и перемывали всем косточки.

Лот «Умбон.» Вес 540гр.

Форма, которую достигли треугольные щиты в конце XIV века, уже значительно не менялась. Зато появилась новая форма кавалерийского щита – тарч. Первое упоминание названия „тарч“ встречается уже в законченной в 1270-м году, так называемой „Саcсонской хронике“ (Kronika von Sassen), в которой говорится о рыцарях, вооружённых „тарчами и оружием“. А изображения кавалерийских тарчей впервые встречаются только в середине XIV века, например на надгробии Графа Титмара и его сына, в замковой церкви в Нинбурге на Саале. Почему «тарч»? И причем здесь «адарга»? Происхождения названия до сих пор не выяснено и его трактования его значения сильно расходятся. Частично предполагается, что „тарч“ («тарче» в немецком произношении), происходят из арабского „daraka“ или мавританского „adarga“. Мавританский щит «адарга», примерно 1450-1475 годы В действительности ближневосточные щиты имели круглую, овальную форму или форму двойного овала, и от сарацинов в Италии был перенят небольшой круглый щит, обтянутый кожей, который там называли „targa“. Стоит заметить, что на изображениях „adargов“ часто видны ремешки, висящие на внешней стороне щита. Это украшенные концы лент, которыми крепились ремни для рук. Рис. 129: детали надгробия графа Титмара и его сына, замковая Церковь Нинбурга на Саале, ок. 1350 г. Рис. 130: испанский конкистадор с маврской «адаргой», ранний 16 век (см. Никель) По другой версии имя происходит от итальянского слова „terga“, означающего спину или „tergum tauricum“, что значит шкура быка. Итальянское слово „targa“ могло быть адаптацией „tergum tauricum“, „adarga“ или „daraka“. В качестве третьей возможности рассматривается происхождения слова на славянском востоке, и действительно, немецкое слово „Tartsche“ могло происходить от польских слов „tarcz“ или „tarcza“, то есть „доска“. Но и в германской языковой группе можно найти слова, от которых возможно происходит слово тарч, например англосаксонское „tiarga“ или „targa“, которое означает „кромка“, возможно – кромка щита. Эволюция формы Формы тарча и треугольного щита различаются так сильно, что простую эволюцию конструкции можно исключить. У тарча не простой и ясный силуэт треугольного щита, его форма гораздо более подвержена изменениям. Кроме того, в отличие от прежних щитов, тарчи не выгнутые наружу, а вогнутые внутрь. Отлично сохранившийся марбургский тарч с гербом хессенского ландграфа вогнут внутрь почти на 20 см! Вот он: Рис 131: эскиз тарча с гербом хэссенского ландграфа. Рис. 132: тарч хэссенского ландграфа, вид сбоку Еще одним обязательным признаком тарча является „Speerruhe“ — вырез в верхней правой части щита, который служил для упора копья. На тарче обычно изображался полный герб владельца со шлемом, нашлемником или намётом, а не только со щитовым гербом, как на треугольных щитах. В связи с неясным происхождением названия и неуверенностью, находились ли тарчи под сильным влиянием мавров, невозможно однозначно утверждать эволюцию из других форм европейских щитов. При рассмотрении наиболее ранних примеров тарчей можно заметить, что они имели почти овальную форму, как например изображение в замковой церкви в Нинбурге на Саале или на памятнике умершего в 1343 году рыцаря Экро фон Штерна. Щит тевтонского магистра Рис. 133: Детали надгробия рыцаря Экро фон Штерн Рис. 134: Щит высшего магистра Тевтонского Ордена, Карла фот Триер, около 1320 (Тирольский музей Фердинандеум, Иннсбрук) В качестве прародителя тарча рассматривается знаменитый, отлично сохранившийся щит высшего магистра Тевтонского ордена Карла фон Триера. Щит этот датируется 1320 годом, и иногда его даже называют „пратарчем“. Но строго говоря, он им не является, потому что не имеет „speerruhe“. Щит магистра имеет высоту 98,5 см., в самом широком месте достигает 57,5 см. Он собран из четырёх 15-миллиметровых досок и обтянут с обоих сторон пергаментом. Его силуэт имеет форму яйца. В отличии от остальных сохранившихся щитов он сделан из сосновых досок. На лицевой стороне нарисован наклонённый вправо щит варяжской формы, который показывает герб высшего магистра. Над ним смотрящий вправо горшковидный шлем — топфхельм с намётом. На кромке щита находится надпись: «+. clippeus. cum. galea. magistri. (ordi)nis. fratrum: theutonicorum.“ (Щит со шлемом Верховного Магистра Немецких Братьев). Из-за этой надписи, которую в похожей форме можно найти на печатях, мы полагаем, что перед нами не боевой щит, а знак ранга своего обладателя. На разного рода церемониях этот щит нёс сам магистр, а в его отсутствии — заместитель,что бы продемонстрировать, что он имеет те же права, что и гроссмейстер. Использование лёгкой сосновой древесины подтверждает этот тезис, так как подобная древесина не использовалась для боевых щитов. Овальные щиты итальянских рыцарей Рис. 135: реконструкция ремней для руки Рис. 136: Миниатюра Эсау из библии Велислава, Богемия, 1345-1350 Вообще, овальные щиты были распространены в XIV веке только в Италии и в Восточной Европе. Как уже упомянуто, миндалевидные „норманнские“ щиты никогда не выходили в Италии из моды и использовались до XV века. В итальянской геральдике миндалевидные щиты популярны до сих пор. И действительно, щит высшего магистра фон Триера почти миндалевидный, если не считать, что нижняя часть закруглена. Таким образом, он мог быть переходной формой от миндалевидного щита к овальному тарчу. У датированного ранним периодом щита из замковой церкви в Нинбурге так же хорошо виден овальный силуэт, с тенденцией к четырёхугольнику. Изображение позволяет предположить, что щит защищал владельца от шеи до бедра. Но зато не видно ремня для удержания, а „speerruhe“ ещё не выражена. Интересно,что на надгробии между фигурами графа и его сына находится треугольный „варяжский“ щит, что является явным доказательством, что треугольные щиты в это время всё ещё использовались. Примерно в это же время появляются подобные изображения овальных тарчей в Германии — например уже упомянутое надгробие рыцаря Экро фон Штерна (1343). В сравнении с поздними щитами эти оба тарча имеют значительные размеры. К концу XIV века они значительно теряют в размерах. Одновременно их силуэт всё больше приближается к четырёхугольнику. Кроме того, вырез для копья переместился со сторы к верхней кромке. Слева — австрийский (вероятно) тарч XV века. Габариты 67.89 см на 53.9 см. Справа — германский тарч, XV век. Габариты 48.3 на 42.5 см, вес 1,7 кг. В качестве примера можно привести хорошо сохранившуюся находку кавалерийского тарча с гербом города Дегендорфа, которая датирована первой половиной XV века. Острые ребра тарча Около 1380 года появился ещё один признак – острое вертикальное ребро посреди поля. На протяжении XV столетия изгиб щита внутрь всё увеличивался, пока верхний и нижний края почти не стали показывать вперёд. Предполагается, что тарч уже не рассматривался как необходимая часть снаряжения рыцарства и его носили только на турнирах и подобных праздничных мероприятиях. Формы тарчей становятся всё разнообразнее. Кроме среднего ребра появляются дополнительные. Появляются тарчи с двумя или тремя рёбрами. Слева — тарч примерно 1450 года, Германия. Габариты 55.88 см на 40.64 см. Справа — его ровесник и земляк. Ранее прямые верхние и нижние кромки становятся зазубренными, но при этом развитие таких фантастических форм ограничивается немецкой зоной влияния. Слева — тарч, предположительно из г. Нюремберг (он же Нюрнберг), датируется 1450 г. Справа — тоже немецкий тарч, датируется 1450-1500 годами В Италии тарчи до начала XV века остаются овальными, с небольшой тенденцией в четырёхугольнику. Поздние кавалерийские тарчи удерживались не на кисти руки, а на шее с помощью ремня и на предплечье. При этом, они лежали на далеко вперёд выдвинутом левом предплечье всадника, на котором они были закреплены. Нижняя часть руки выглядывала из-под щита и управляла поводьями. Движение щита управлялось движениями плеча и предплечья, но не кисти. В XV веке появилась ещё одна разновидность тарча – венгерский тарч, который был популярен в восточных польских и московитских землях. О нем мы расскажем отдельно. Рисунки в статье дополнены фотографиями экспонатов Метрополитан-музея в Нью-Йорке и из соц. сети «ВКонтакте» Людота