Yorik

Френсис Дрейк: последние подвиги. Подготовка. Вест-Индия После своего триумфального возвращения из кругосветного плавания Дрейк внешне зажил очень спокойной жизнью. Он купил себе небольшое поместье, то есть стал почтенным помещиком, и активно занимался сельским хозяйством. Вначале большую часть своего времени Дрейк проводил в поместье, лишь изредка наезжая в Лондон. Но в начале 1583 года умерла его жена Мэри. Внешне это вызвало возвращение Дрейка к государственной деятельности. Вначале он был избран мэром Плимута; потом королева Елизавета назначила Дрейка одним из инспекторов по проверке состояния английского военно-морского флота. В 1584 году Дрейк прошёл в палату общин английского парламента. Времени для занятий сельским хозяйством стало не хватать. По прошествии положенного времени Френсис Дрейк в начале 1585 года вторично женился, на этот раз на знатной и состоятельной двадцатилетней девице Елизавете Сиденхэм. Немного омрачили жизнь Дрейка ещё и происки Джона Доути, брата казнённого капитана Томаса Доути. При поддержке канцлера Берли Доути начал судебный процесс против Дрейка, но проиграл его – Дрейк был оправдан по всем пунктам обвинения. Тогда Доути решил убить Дрейка и вошёл для этого в сговор с несколькими испанскими купцами. Ведь Филипп II пообещал 20 тысяч дукатов тому, кто доставит или пришлёт в Мадрид голову Френсиса Дрейка. На этом и решил сыграть Джон Доути, привлекая испанцев, но заговор был раскрыт, Доути арестовали и посадили в тюрьму, хотя канцлер Берли и хлопотал за своего человека. Так что первые годы после возвращения могло сложиться впечатление, что грозный пират стал респектабельным помещиком и ведёт соответствующий образ жизни. Но это была лишь обманчивая внешность, а на самом деле Дрейк с первых же дней после возвращения участвовал в разработке нескольких планов боевых действий против Испании. Ведь в 1580 году Испания начала присоединение Португалии и её владений к своим территориям, но процесс несколько затянулся, и в 1581 году Азорские острова ещё не подчинялись Мадриду. Этим обстоятельством и воспользовался Уолсингем, предложивший отправить на острова экспедицию в составе восьми боевых и шести вспомогательных кораблей и с отрядом в тысячу солдат. Целью этой экспедиции было образование на Азорских островах марионеточного государства, во главе которого предполагалось поставить одного из претендентов на корону Португалии. Имея базу на Азорских островах, англичане могли легко нападать на испанские корабли, связывавшие метрополию с её американскими владениями. Дрейк должен был командовать этой экспедицией, но что-то не сложилось. С одной стороны англичане готовили корабли для участия в этой экспедиции, а с другой... Королева Елизавета медлила, не хотела в одиночку воевать с Испанией и пыталась привлечь к участию в этом мероприятии французов. Французы отказались воевать с Испанией, а время оказалось упущенным, так как летом того же года испанцы успели захватить Азорские острова – они тоже понимали важность этой точки. Тогда Уолсингем предложил отправить эскадру в Индию, чтобы не допустить захвата испанцами португальских владений в Азии. Дрейк сразу же отказался от участия в этой экспедиции, но предоставил в её распоряжение свой 40-тонный барк "Френсис". Предчувствия не обманули Дрейка, так как эта экспедиция завершилась полным провалом. Сильными ветрами корабли отнесло к побережью Южной Америки, тогда как инструкции Адмиралтейства приказывали кораблям следовать в Индию только обогнув мыс Доброй Надежды. Кроме того, англичане узнали, что испанцы строят укрепления в Магеллановом проливе. Командир экспедиции капитан Эдвард Фентон решил прекратить дальнейшее плавание и вернулся в Англию. Эта неудача не охладила стремление Елизаветы нанести удар по Молуккским островам, и в 1584 году началась подготовка новой, более сильной, экспедиции в Индийский океан. В середине 1585 году экспедиция уже была готова отправиться в путь, но тут внезапно обострились отношения с Испанией. Дело было в том, что испанский король Филипп II через посредников предложил английским купцам продать в Испании по выгодным ценам большую партию пшеницы. Те, кто соглашался на это предложение, после продажи пшеницы получали различные торговые привилегии, в том числе и право свободного захода в любые испанские порты. Испанское предложение было подозрительно выгодным. Напрасно Уолсингем и его люди пытались отговорить купцов – жажда лёгкой наживы затмила доводы рассудка, также данные английской разведки, об опасности такой торговли. Множество английских кораблей с грузом пшеницы отправились в Испанию, но вернуться обратно удалось лишь одному из них. Все английские корабли по личному приказанию Филиппа II были арестованы в испанских портах, их груз был конфискован, а команды арестованы и посажены в испанские тюрьмы. Только Джон Фостер, капитан судна "Примроз", проявил должную бдительность во время своего пребывания в испанских водах. Его команда сумела отбить нападение внушительно отряда испанцев, пытавшихся захватить "Примроз". Англичане не только перебили большую часть нападавших, но и захватили несколько испанцев в плен. Среди пленников оказался и один достаточно высокопоставленный чиновник, при котором обнаружили послание Филиппа II, в котором говорилось следующее: "Я поручил привести в готовность огромный флот в гавани Лиссабона и у Севильи. Всё необходимое для солдат: оружие, продовольствие и амуниция – должно быть собрано и в больших количествах... Поэтому я требую от вас по получении этого письма останавливать и арестовывать все суда, которые будут появляться у берегов или заходить в порты вверенной вам провинции". 8 июня 1585 года "Примроз" с таким трофеем вернулся в Лондон. Вся Англия мгновенно рассвирепела. Даже те высокопоставленные круги, которые были кровно заинтересованы в торговле с Испанией и потому противились обострению отношений, были вынуждены присоединиться к требованию применения жёстких мер в отношении Испании. Первым делом Елизавета велела арестовать и конфисковать всю испанскую собственность в Англии. Затем королева поручила Дрейку собрать большой флот для проведения военных операций против испанцев. Вот тут-то и пригодились корабли собранные для плавания в Индийский океан. Всего генерал-адмирал Френсис Дрейк собрал 21 корабль, командование которым было поручено самым опытным капитанам Англии. Или родственникам высокопоставленных лиц. Дрейк располагался на "Бонавентуре", которым командовал опытный капитан Томас Феннер. Томас Дрейк, брат Френсиса, командовал кораблём "Томас", принадлежавшим самому генерал-адмиралу. Вице-адмиралом был назначен Мартин Фробишер, один из самых опытных английских мореплавателей. Однако контр-адмиралом был назначен кузен королевы Френсис Ноллис. Христофор Карлайл, зять Уолсингема, командовал одним из кораблей, а также отрядом солдат, приданных этой экспедиции. Не смог Дрейк отказать и своему старому соратнику Джону Хокинсу, взяв к себе молодого Ричарда Хокинса. Пригласил в экспедицию Дрейк и многих участников своего кругосветного плавания. Захотел принять участие в этой экспедиции и Филип Сидни (1554-1586), племянник Лейстера, поэт и новый фаворит королевы. Сидни хотел покрыть себя воинской славой, но королева категорически запретила ему участвовать в боевых действиях. Сидни заупрямился и тайком явился в Плимут, не сомневаясь, что Дрейк ему не откажет. Дрейк срочно отправил гонца с письмами к королеве и Уолсингему. Вскоре в Плимут прибыло письмо от королевы с приказанием Сидни немедленно явиться в Лондон под угрозой ареста. Пришлось фавориту подчиниться, а Дрейк смог облегчённо вздохнуть. Но Сидни всё-таки вскоре удалось сложить свою голову. Он удрал в Нидерланды, где воевал против испанцев и пал смертью храбрых. Рассказывают, что когда смертельно раненому Сидни дали флягу с водой, он протянул её лежащему рядом солдату со словами: "Пей, приятель. Тебе она нужнее, чем мне". Экспедиция Дрейка готовилась в спешном порядке, даже королева не тормозила подготовку. Она выделила для экспедиции два военных корабля и отряд солдат. Но денег не дала. Финансированием экспедиции занялись Уолсингем. Лейстер, Берли, Дрейк и купцы из лондонского Сити. Вскоре подготовка экспедиции закончилась – в рекордно короткие сроки, - 14 сентября 1585 года корабли Дрейка вышли из Плимута и взяли курс на Испанию. На борту 21 корабля находились около 2300 матросов и солдат. На пути к берегам Испании Дрейк совершил парочку совсем не пиратских поступков. Он, правда, конфисковал французский корабль с грузом соли, но после возвращения выплатил владельцам корабля компенсацию. Захватив испанское судно с грузом рыбы, Дрейк конфисковал только рыбу, а сам корабль отпустил – Дрейк не воевал с рыбаками. В конце сентября корабли Дрейка остановились близ Виго. В городе его солдаты освободили пленных английских матросов, а также за неделю стоянки собрали добычу почти в сорок тысяч дукатов. На Канарских островах англичанам не удалось передохнуть, и Дрейк приказал идти к Островам Зелёного Мыса. Там его люди с неделю отдыхали, обнаружили много вина, но не нашли ни крошки золота. Обиженные англичане сожгли несколько покинутых жителями селений и двинулись в Карибское море. Заправившись на острове Доминика, Дрейк дал командам судов отдых на острове Сент-Кристофер, где англичане и встретили Рождество. Дрейк на совете предложил капитанам судов захватить город Санто-Доминго на острове Эспаньола.

В разгаре подобных интриг папа Иннокентий III умирает, и с 1216 года на папском престоле уже Гонорий III (1148-1227), который по поручению предыдущего папы в свое время был воспитателем малолетнего Фридриха. Пользуясь своими дружескими отношениями с новым папой, Фридрих плетёт свои интриги. Пока ему всё вроде бы удается. В 1217 году Фридрих вызывает маленького Генриха и Констанцию в Германию и берёт под свое управление Неаполитанское королевство. Это первый шаг. В этом же году малолетний Генрих становится герцогом Швабии. Три года ушло у Фридриха на уговоры германских князей и клириков, и в апреле 1220 года он организует в Ахене избрание Генриха римским королем, то есть своим преемником в Германии. Кстати, в 1218 году умирает император Оттон IV в возрасте всего 36 лет. Папа протестует против избрания Генриха – такого уговора, дескать, не было, - но Фридрих II уверяет, что такова была воля германских князей, и избрание Генриха было проведено без его ведома. Папа, как бы говорит Фридрих, да это и для меня такой сюрприз! Но что же делать? Я ведь не могу приказывать князьям Германии, кого им выбирать! Германским же князьям была прямая выгода иметь несовершеннолетнего короля при отсутствующем императоре, которого, правда, ещё не избрали, но за этим дело не станет. А свои привилегии и владения в такой ситуации можно было существенно увеличить. А что же тем временем происходило с организацией крестового похода? Иннокнтий III назначил начало крестового похода на 1 июля 1217 года, но Фридрих II тянул по изложенным выше причинам, а император Оттон IV умер в 1218 году, так что немцы в нём участия почти не принимали. В 1217 году в Палестине повоевал венгерский король Андраш II (1175-1235), а в 1218 году под руководством папского легата Пелагия из Европы прибыли новые силы. Крестоносцы решили атаковать Египет и осадили Дамиетту, которую и захватили после долгой осады в 1219 году. Султан аль-Камиль предложил крестоносцам Иерусалим и восстановление Иерусалимского королевства в границах 1187 года в обмен на Дамиетту, но Пелагий отказался и попытался захватить Каир, но неудачно. Армия крестоносцев была окружена силами султана и его союзников и в обмен на Дамиетту получила право свободно покинуть Египет в 1221 году. Тем и закончился Пятый крестовый поход. В том же 1220 году Фридрих возвращается в Италию и проводит несколько раундов переговоров с папой Гонорием III. Он уступает в каких-то мелких вопросах, называет себя "покорным сыном" папы и обещает вскоре отправиться в крестовый поход. В общем, он заморочил папе голову настолько, что тот надел на него императорскую корону 22 ноября и дал ему право пожизненного владения короной Неаполитанского королевства. В день коронации Фридрих II дал церкви на территории империи ряд привилегий, но сделал это в такой форме, что при этом оказались затронуты интересы многих итальянских городов, и в борьбе с папой они должны были бы оказаться на стороне императора. Хитёр наш Фридрих! В тот же день Фридрих II пообещал отправиться в крестовый поход в 1221 году. Для успокоения Рима он издает в следующие годы ещё ряд эдиктов против еретиков. Вот тут он был не совсем прав! Даже его католическое величество король Франции отказывался приводить в исполнение церковные отлучения своей светской властью, а наш свободомыслящий король пошёл на такой шаг. Но для папы Гонория III важнее всего был вопрос организации нового крестового похода во главе с императором. И он даже начал грозить ему отлучением от церкви за неисполнение своего обета. Фридрих II отправил в Египет небольшой флот и сделал видимость активных приготовлений, однако в 1221 году в Европу приходит сообщение о взятии неверными Дамиетты и изгнании крестоносцев из Египта. Папа начинает терять терпение и гонит Фридриха II в Палестину, но император разумно возражает, что ввиду сложившейся ситуации он теперь должен собрать значительно больше сил и средств для успешного проведения похода. На это папе возразить было нечего. Примерно в это же время на Сицилии началось восстание мусульманского населения, для подавления которого Фридриху II пришлось также потратить немало усилий. Параллельно с сицилийскими событиями Фридриху в 1222 году удается успокоить папу и назначить на 1223 год конгресс в Ферентино для обсуждения вопроса о поездке в Палестину. Здесь он дает обещание начать поход уже в 1225 году, и вместе с магистром Тевтонского ордена Германом фон Зальцем (1170-1239) начинает большую подготовку к походу в германских и итальянских землях. Сицилию удалось усмирить, арабы были частью высланы в Африку, частью переселены в Южную Италию, где образованы колонии в Лючере и Ночере. Эти арабские силы Фридрих потом будет широко использовать в своей борьбе с Римом. Но в 1225 году поход опять откладывается, так как в 1222 году умерла жена Фридриха Констанция, и он теперь вступил в брак с Иолантой Иерусалимской (1212-1228), дочерью Иоанна Бриенского (1148-1237), а через этот брак Фридрих получил права на Иерусалимский трон. Теперь предстоящий крестовый поход Фридрих II рассматривал уже в династическом смысле, то есть как семейное дело, чего в Риме совсем не ожидали и тем более не желали, когда призывали к новому крестовому походу. Пользуясь случаем, организацией крестового похода, Фридрих II решил укрепить своё положение в Северной Италии, а главным образом в Ломбардии. Для начала он требует воинской повинности от жителей города Сполето, находившегося под владычеством Рима. Затем намечает на Пасху 1226 года сейм в Кремоне для обсуждения предполагаемого похода, а главным образом для утверждения порядка и мира в империи. Но ломбардские города раскусили хитрый замысел Фридриха и решили отстаивать свои права и свободы, доставшиеся им дорогой ценой в XII веке. Был возобновлен на 25 лет Ломбардский союз, в который входили Милан, Турин, Верона, Пьяченца, Тревизо, Падуя, Мантуя, Болонья, Брешия и ряд других городов, закрыты проходы в Германию, и… сейм не состоялся. Рим в этот момент не мог открыто поддержать ломбардские города из-за готовящегося крестового похода. Фридрих этим воспользовался, наложил на них опалу и объявил, что они лишаются всех прав, полученных по Констанскому миру. Кроме того, епископ гильдсгеймский, назначенный папским легатом крестового похода, отлучил все эти города от церкви. Гонорий III не признал этого отлучения, но и сил открыто выступить против Фридриха II он в себе не нашёл. В марте 1227 года он умирает, и папский престол под именем Григория IX (1160-1237) занимает Уголино Конти, родственник Иннокентия III по крови и, что главное, по духу. Новый папа сразу же вмешался в конфликт на стороне Ломбардской лиги, и Фридрих предпочёл отступить и продолжить подготовку к крестовому походу, которого так страстно желал Рим. Итальянские, немецкие и частично французские войска собрались в Бриндизи и начали отплывать в Палестину. 8 сентября отплыл и Фридрих II, но уже 11 сентября он вернулся из-за болезни. Это не было ловким ходом, так как в лагере крестоносцев свирепствовали эпидемии, а граф Людвиг Тюрингенский (1200-1227), сопровождавший Фридриха, умер через несколько дней после возвращения. Посланники императора объяснили папе возвращение Фридриха II разразившейся эпидемией и привезли общание продолжить крестовый поход в течение года. Но Григорий IX обрадовался поводу объявить войну императору. 29 сентября 1227 года папа отлучил Фридриха II от церкви за уклонение от похода и наложил интердикт на все местности, где император будет находиться. Но это был только предлог, а на самом деле Рим опасался роста могущества Гогенштауфенов, которое угрожало папству. Фридрих встрепенулся: в ответном послании он обвинил Рим в стремлении к мировому господству и уклонении от идеалов самой церкви. Император призывал всех светских правителей объединиться для отражения грозящей им со стороны Рима опасности. Фридрих II берет назад все уступки, которые он делал Риму, и поддерживает антипапский мятеж в Риме, отрганизованный Фринжипани. Григорий IX бежал из Рима и отменил крестовый поход. Фридрих II решил показать, что он заботится об интересах христианства больше чем папа. В апреле 1228 года в Палестину отправилась первая группа из 500 рыцарей, а в июне 1228 года, несмотря на папский запрет, отплыл в Палестину с другой полутысячей рыцарей и сам император. Григорий IX сразу понял грозившую опасность и разослал инструкции всех католическим священникам, а также рыцарским орденам, противодействовать всем мероприятиям императора. Фридрих II высадился в Палестине 7 июля 1228 года и сразу же стлкнулся с враждебным к себе отношением местных христиан, которые взяли сторону папы. Особенно в сопротивлении императору усердствовали тамплиеры и иоанниты.

Известный коллекционер М.С. Лесман беседовал с А.А. Ахматовой (которую я дальше буду называть А.А.) в начале 60-х годов. Лесман спрашивает: "Слышали ли вы, что Николай Степанович написал в тюрьме поэму, и где может быть рукопись?" А.А.: "Вероятно, враньё. Я об этом не слыхала. Он был арестован 3 августа и расстрелян 25 августа. За это время им было послано три открытки: одна Вольфсону (И.Я. Вольфсон - журналист), кажется, с просьбой получить или выдать деньги и две открытки Анне Николаевне Гумилёвой. В одной из открыток Гумилёв сообщает, что написал два стихотворения". [Известна также открытка, посланная Гумилёвым руководителям дома литераторов еще из дома предварительного заключения.] Лесман спрашивает про А.Н. Гумилёву, про внешность и рост Анны Николаевны. А.А. отвечает, что она была хорошенькая, среднего роста. Затем уклоняется от продолжения неприятного ей разговора: "Меня это мало интересовало..." На вопрос, сохранила ли Анна Николаевна рукописи Николая Степановича, Ахматова отвечает, что точно знает, что всё продано в Пушкинский дом, а сама Анна Николаевна (девичья фамилия Энгельгардт) умерла в блокаду. Однажды Лесман заметил, что в поэтических кругах Ходасавича будто бы не любили. А.А. возражает: "Это говорит Андрей Белый, и говорит неверно... Просто Ходасевич очень мало жил в Петербурге, и мы его мало знали, но говорить о том, что мы его не любили, - совершенно неправильно". Потом она вспомнила один давний разговор с Ходасевичем: "Владислав Фелицианович сказал:"Сологуба я бы печатал всегда, вас (Ахматову) - часто, себя - иногда или изредка". Присутствовавшая при этом разговоре одна особа (поэтесса Анна Дмитриевна Радлова) спросила: "А меня?" Ходасевич быстро ответил: "Никогда!" Ну, про меня он тоже сказал так потому, что я была рядом". Зашёл разговор о смерти Анастасии Николаевны Чеботаревской, жены Ф.К. Сологуба. А.А.: "А знаете ли вы причину её самоубийства?" Лесман: "Да, знаю". А.А.: "Нет, вы ничего не знаете". Лесман: "Ну как же, Анна Андреевна, по моей просьбе близкая родственница Анастасии Николаевны записала мне историю её самоубийства во всех подробностях". А.А.: "Ах, это вам Черносвитовы (родственники Чеботаревской) рассказывали! Они изо всех сил стараются скрыть истинные причины самоубийства Чеботаревской. Так часто бывает, так было и со смертью Пушкина. Ведь многие люди, близкие поэту, знали истину, но в оставленных документах-воспоминаниях, письмах они говорят правду только до какого-то момента, а затем - точка. И дальше - молчание..." Далее А.А. рассказала, что причиной самоубийства была несчастная любовь Чеботаревской к человеку, который не разделял её чувства, не давал ей никаких надежд и даже поводов. А.А. вспоминала: "Однажды Оля (Ольга Афанасьевна Глебова-Судейкина - ближайшая подруга Ахматовой) и я остались у Сологубов ночевать. Анастасия Николаевна, сидя у меня на кровати, полночи рассказывала нам о своей любви..." Вскоре "герой" её романа уехал из Ленинграда, и Чеботаревская не смогла пережить разочарования. Затем А.А. продолжала: "А сейчас я расскажу вам такое, после чего вы всю жизнь будете презирать меня". Зимой того же 1921/22 года Сологуб, уже переехавший на Ждановку, пригласил Ахматову и Судейкину к себе на день рождения А.Н. На накрытом столе стоял прибор и для неё, т.к. Сологуб не хотел верить в смерть своей жены и постоянно ждал её появления. У окна, выходившего на Ждановку, Судейкина пересказала Ахматовой странный сон, виденный ею в прошлую ночь. Будто бы она стоит с Чеботаревской у этого самого окна и та, показывая рукой за окно, говорит: "Я там". Как известно, весной, когда вскрылся лёд, тело Анастасии Николаевны действительно было найдено у Петровского острова близ дома Сологуба. На столе лежал недавно вышедший очередной том "День поэзии". Лесман спросил, согласна ли А.А. с тем, что во всём сборнике нет ни одного автора, обладающего крупным дарованием. А.А. перестала улыбаться и сухо заявила: "Это неверно. В Ленинграде есть четыре поэта: Бродский, Найман, Бобышев и Рейн". Лесман: "А.А., а вот когда кончился акмеизм..." А.А.: "Пока я жива, акмеизм не кончился!" По поводу известного стихотворения Блока ("Красота страшна" - вам скажут...") А.А. сказала: "Я никогда не носила шали!" Выражала А.А. недовольство портретом Н. Альтмана: "Я никогда не была такой худой!"

Про дуэль между Гумилёвым и Волошиным написано довольно много, но всё написанное восходит к немногим записанным свидетельствам. Это, в основном, сочинения Волошина, которые имеют наибольшее хождение в печати, а также записи Кузмина, Шервашидзе, А. Толстого и Маковского. Однако, насколько мне известно, никто ещё не анализировал все эти источники одновременно. Попробуем проделать эту любопытную работу. Маковский составлял свои воспоминания через несколько десятков лет после данных событий и часто с чужих слов, так что его сообщения мы пока отложим в сторону. А. Толстой впервые написал об этой дуэли в 1921 году. Шервашидзе – тоже далеко не сразу записал свои впечатления, но его сообщение не датировано. Волошин написал свои воспоминания леи через двадцать после событий и, естественно, в своих творениях выставил себя, любимого, в самом выгодном свете. Поэтому свидетельствам Волошина особенно доверять не стоит, но для интереса я приведу и их. Получается, что наиболее достоверную информацию мы можем получить из дневников Михаила Кузмина – ведь он делал свои записи буквально в день событий или на следующий день. Но вот ведь какая незадача – Кузмин не присутствовал при ссоре поэтов в мастерской Головина! Вот и придётся нам для реставрации событий порыться во всех источниках, как я уже обещал выше. Сначала попробуем разобраться, как происходила ссора, потом прочитаем дневник Кузмина о дуэли, а затем посмотрим, что написали об этом событии другие участники этих событий. Следует только учесть, что нам придётся пробираться через путаницу противоречивых сообщений, сделанных, в основном, через многие годы после дуэли поэтов. А годы, как известно, сильно меняют наше восприятие событий и память о них. Итак, как же произошла ссора между поэтами? Дело, напомню, произошло в мастерской художника Головина в Мариинском театре во время представления оперы Глюка "Орфей". Предоставлю вначале слово А. Толстому: "В Мариинском театре, наверху, в огромной, как площадь, мастерской Головина, в половине одиннадцатого, когда под колосниками, в черной пропасти сцены, раздавались звуки "Орфея", произошла тяжелая сцена в двух шагах от меня: поэт В[олошин], бросившись к Гумилёву, оскорбил его. К ним подбежали Анненский, Головин, В. Иванов. Но Гумилёв, прямой, весь напряженный, заложив руки за спину и стиснув их, уже овладел собою. Здесь же он вызвал В[олошина] на дуэль". Коротко и сухо. Эти воспоминания А. Толстого были впервые напечатаны осенью 1921 года. Маковский, как я уже сказал выше, записал свои впечатления значительно позже. Он пишет: "Вот чему я лично был свидетелем. Ближайшие сотрудники “Аполлона” часто навещали в те дни А.Я. Головина в его декоративной мастерской на самой вышке Мариинского театра. Головин собирался писать большой групповой портрет аполлоновцев: человек десять-двенадцать писателей и художников. Между ними, конечно, должны были фигурировать и Гумилёв с Волошиным. Головин еще только присматривался к нам и мысленно рассаживал группой за столом. Хозяин куда-то вышел. В ожидании его возвращения мы разбрелись попарно в его круглой поместительной “чердачной” мастерской, где ковром лежали на полу очередные декорации, помнится – к “Орфею” Глюка. Я прогуливался с Волошиным, Гумилёв шел впереди с кем-то из писателей. Волошин казался взволнованным, не разжимал рта и только посапывал. Вдруг, поравнявшись с Гумилёвым, не произнеся ни слова, он размахнулся и изо всей силы ударил его по лицу могучей своей дланью. Сразу побагровела правая щека Гумилёва, и глаз припух. Он бросился было на обидчика с кулаками. Но его оттащили – не допускать же рукопашной между хилым Николаем Степановичем и таким силачом, как Волошин! Да это и не могло быть ответом на тяжкое оскорбление. Вызов на поединок произошел тут же. Секретарь редакции Евгений Александрович Зноско-Боровский (известный шахматист) согласился быть секундантом Гумилёва". Как видите, у Маковского намного больше декоративных деталей, чем у Толстого. Но Маковский на этом не остановился и добавляет такой штрих: "Вы недовольны мною?" - спросил Волошин, заметив, что меня покоробила грубая расправа его с человеком, который до того считался ему приятелем. "Вы слишком великолепны физически, Максимилиан Александрович, чтобы наносить удары с такой силой. В этих случаях достаточно ведь символического жеста..." Силач смутился, пробормотал сконфуженно: "Да, я не соразмерил..." Комментировать это мы не будем, а предоставим слово самому Волошину, который самодовольно и "красиво" пишет: "Мы встретились с ним в мастерской Головина в Мариинском театре во время представления "Фауста". Головин в это время писал портреты поэтов, сотрудников "Аполлона". В этот вечер я позировал. В мастерской было много народу, и в том числе Гумилёв. Я решил дать ему пощечину по всем правилам дуэльного искусства, так, как Гумилёв, большой специалист, сам учил меня в предыдущем году; сильно, кратко и неожиданно. В огромной мастерской на полу были разостланы декорации к "Орфею". Все были уже в сборе. Гумилёв стоял с Блоком на другом конце залы. Шаляпин внизу запел "Заклинание цветов". Я решил дать ему кончить. Когда он кончил, я подошел к Гумилёву, который разговаривал с Толстым, и дал ему пощечину. В первый момент я сам ужасно опешил, а когда опомнился, услышал голос Иннокентия Федоровича:"Достоевский прав, звук пощечины, действительно, мокрый". Гумилёв отшатнулся от меня и сказал: "Ты мне за это ответишь". (Мы с ним не были на "ты"). Мне хотелось сказать: "Николай Степанович, это не брудершафт". Но тут же сообразил, что это не вязалось с правилами дуэльного искусства, и у меня внезапно вырвался вопрос: "Вы поняли?" (То есть, поняли ли за что?) Он ответил: "Понял". Очень много красивых и совершенно недостоверных деталей, начиная с того, что Анненский таких слов не произносил. Блока Волошин тоже добавил для красоты момента. А какую оперу давали в действительности: "Орфея" или "Фауста"? Многовато и других мелкий различий в воспоминаниях этих трёх человек. Но себя Волошин изобразил просто великолепно! Всё бы хорошо, но тут Волошин совершает один явный прокол и пишет, что "На другой день рано утром мы стрелялись..." Однако совершенно точно известно, что ссора произошла вечером 19 ноября, а дуэль состоялась утром 22 ноября. То есть, далеко не на следующий день. И такая ошибка бросает тень на все воспоминания Волошина. О событиях двух суток между вызовом и дуэлью пишет секундант Волошина граф А. Толстой: "Весь следующий день между секундантами шли отчаянные переговоры. Гумилёв предъявил требование стреляться в пяти шагах до смерти одного из противников. Он не шутил. Для него, конечно, изо всей этой путаницы, мистификации и лжи не было иного выхода, кроме смерти. С большим трудом, под утро, секундантам В[олошина] - кн. Шервашидзе и мне - удалось уговорить секундантов Гумилёва - Зноско-Боровского и М. Кузмина - стреляться на пятнадцати шагах. Но надо было уломать Гумилёва. На это был потрачен ещё день". Михаил Кузмин в своём дневнике под 21 ноября записал: "Зноско заехал рано. Макс все вилял, вёл себя очень подозрительно и противно. Заехали завтракать к Альберту, потом в “Аполлон”, заказывали таксо-мотор. Отправились за Старую Деревню с приключениями. В “Аполлоне” был уже граф. С Шервашидзе вчетвером обедали и вырабатывали условия. Долго спорили. Я с князем отправился к Борису Суворину [Б.А. Суворин – петербургский журналист, сын издателя и литератора А.С. Суворина] добывать пистолеты, было занятно. Под дверями лежала девятка пик. Но пистолетов не достали, и князь поехал дальше к Мейендорфу и т.п. добывать. У нас сидел уже окруженный трагической нежностью “Башни” Коля. Он спокоен и трогателен. Пришел Сережа [Ауслендер - писатель-прозаик, племянник Кузмина] и ненужный Гюнтер, объявивший, что он всецело на Колиной стороне. Но мы их скоро спровадили. Насилу через Сережу добыли доктора. Решили не ложиться. Я переоделся, надел высокие сапоги, старое платье. Коля спал немного. Встал спокойно, молился. Ели. Наконец, приехал Женя [Зноско-Боровский]; не знаю, достали ли пистолеты". Князь Шервашидзе в недатированном письме, вероятно, к Борису Анрепу, пишет о тех же событиях: “Все, что произошло в ателье Головина в тот вечер, Вы знаете, так как были там с Вашей супругой. Я поднялся туда в момент удара. Волошин, очень красный, подбежал ко мне – я едва успел поздороваться с Вашей супругой – и сказал:“Прошу тебя быть моим секундантом”. Тут же мы условились о встрече с Зноско-Боровским, Кузминым и Ал. Толстым. Зноско-Боровский и Кузмин – секунданты Гумилёва. Я и Алеша тоже - Волошина. На другой день утром я был у Макса, взял указания. Днем того же дня в ресторане “Albert” собрались секунданты. Пишу Вам очень откровенно: я был очень напуган, и в моём воображении один из двух обязательно должен был быть убит. Тут же у меня явилась детская мысль: заменить пули бутафорскими. Я имел наивность предложить это моим приятелям! Они, разумеется, возмущенно отказались. Я поехал к барону Мейендорф и взял у него пистолеты. Результатом наших заседаний было: дуэль на пистолетах, на 25 шагах, стреляют по команде сразу. Командующий был Алексей Толстой”. Маковский и Волошин про события этих двух суток ничего не написали. Обратим пока внимание на то, что Кузмин и Шервашидзе пишут о дуэли на 25 шагах, а Толстой – о более героической дуэли на 15 шагах. Указатель имён Анненский Иннокентий Фёдорович (1855-1909). Анреп Борис Васильевич (1883-1969). Ауслендер Сергей Абрамович (1886—1943). Волошин Максимилиан Александрович (1877-1932). Головин Александр Яковлевич (1863-1930). Гумилёв Николай Степанович (1886-1921). Гучков Александр Иванович (1862-1936). Гюнтер Иоганн Фердинанд фон (1886-1973). Зноско-Боровский Евгений Александрович (1884-1954). Иванов Вячеслав Иванович (1866-1949). Кузмин Михаил Алексеевич (1872-1936). Маковский Сергей Константинович (1877-1962). Мейендорф Александр Феликсович (1869-1964). Мясоедов Сергей Николаевич (1865-1915). Пильский Пётр Моисеевич (1876-1941). Саша Чёрный [Гликберг Александр Михайлович] (1880-1932). Суворин Алексей Сергеевич (1834-1912). Суворин Борис Алексеевич (1879-1940). Толстой Алексей Николаевич (1883-1945). Шервашидзе Александр Константинович (1867-1968).

Арбалет короля Венгрии и Чехии Матьяша Корвина Арбалет, о котором мы поговорим сегодня, принадлежал королю Венгрии и Чехии Матьяшу I Корвину (23 февраля 1443 — 6 апреля 1490). Вот, собственно, и он сам: Корвин — это его прозвище, в переводе на русский значит «Ворон»- в честь птицы, изображенной на его гербе. Род, из которого он происходил, звался Хуньяди. Правление Матьяша началось в тюрьме, куда он попал в возрасте 14 лет, после того, как его отца, регента при малолетнем короле, унесла чума, а старшего брата казнили по лживому навету. В том же году правивший страной король Ласло умер. И уже в январе 1458 года Матьяша избрали королем. Но он по-прежнему оставался в плену, в тюрьме на территории другого государства — Священной Римской империи. Только в феврале мать нового короля смогла передать императору Фридриху Третьему выкуп за сына и освободить его. Матьяш не стал мирно сидеть на троне. Он провел военную реформу и за несколько лет отвоевал у чешских еретиков-гуситов ряд крупных венгерских крепостей. http://arkaim.co/top...veta-do-zakata/ Теперь, собственно, про арбалет. Его размеры 73.66 см на 62.23 см. Вес — 2, 268 кг, то есть почти на полтора килограмма легче автомата Калашникова. При изготовлении применялись дерево, железо, слоновая кость, рог, китовый уса и сухожилия. Поскольку оружие датируется 1489 годом, а умер король в 1490-м году, много он из него не настрелял. Тем не менее, оружие весьма интересное — это один из самых ранних датированных примеров геральдических украшений на арбалете. Дальше у нас будет шанс в этом убедиться, мы приготовили для вас восемь больших фотографий этого арбалета. Вид слева-сверху Вид снизу-справа. Что бы произвести выстрел, необходимо прижать спусковой рычаг к ложу. Вид снизу на рычаг спускового механизма Вид слева на декоративные костяные пластинки Вид справа на декоративные костяные пластинки. Помимо драконов можно рассмотреть изображение Адама и Евы у Древа Познания. Вид сверху на арбалет и ложе арбалета Вид слева на арбалет Фото Metropolitan Museum of Art Emőd Farkas http://ludota.ru

«Птичий архив» под крышей Успенского собора Во время реставрации древнего Успенского собора Звенигорода, построенного еще в начале XV века и расписанного Андреем Рублевым, под прогнившей железной крышей были обнаружены старые гнезда птиц, а в них большое количество бумажных исторических артефактов. Некоторые бумаги, среди которых деньги, долговые расписки, ценные бумаги, закладные письма, фантики от конфет, сигаретные пачки, газетные обрывки, билеты, упаковки и многое другое, датированы концом XVIII – началом XIX века. Предлагаем взглянуть на эти старинные бумаги далее.

Сложилась такая традиция, что когда говорят "Фридрих Великий", то в большинстве случаев почему-то подразумевают прусского короля Фридриха II (1712-1786). Прозвище "Старый Фриц", данное ему современниками этот король вполне заслужил, но великий?.. Я хочу предложить вашему вниманию, уважаемые читатели, жизнеописание короля и императора, который единственный из всех Фридрихов достоин называться Великим. Да и императоров таких было совсем немного. Я имею в виду Фридриха II Гогенштауфена (1194-1250). После смерти Генриха VI (1165-1197) Неаполитанская корона досталась его малолетнему сыну Фридриху. В истории он более известен как германский император Фридрих II, так и мы будем называть его в дальнейшем, но в историю Неаполитанского королевства он вошел как Фридрих I. Итак, наш Фридрих родился 26 декабря 1194 года и при крещении получил имя Фридрих-Роджер. Это были имена его дедов, которые намекали, что его ждали две короны: императорская и неаполитанская. Но после внезапной смерти его отца в 1197 году немецкие князья отвернулись от малолетнего наследника. На Неаполитанский престол он вступил под опекой своей матери Констанции (1154-1198), одним из первых деяний которой было умерщвление несчастного Вильгельма III (1185-1198) в 1198 году. От претендентов всегда старались избавиться в первую очередь! Но, впрочем, Констанция умерла в 1198 году, и многие приписывают смерть Вильгельма III злой воле нового опекуна Фридриха II, папы Иннокентия III (1160-1216). Папа был далеко, и маленький Фридрих стал игрушкой в руках враждовавших партий: немецкой и итальянской. Детство его было трудным, но оно закалило его дух и тело. Кроме того, он получил прекрасное образование. Он занимался медициной, математикой, астрологией, ветеринарией и кулинарией. Причём он занимался практической хирургией и ветеринарией, и сам составлял рецепты и лекарств, и блюд. Его трактат о соколиной охоте "De arte venandi cum avibus" пользовался большой популярностью несколько столетий. Кроме итальянского и немецкого языков, Фридрих владел ещё французским, греческим, арабским и латынью. Да что там, он даже писал вполне приличные стихи на итальянском и латыни, так что сам Данте называл его одним из родоначальников итальянской поэзии. Около него сформировалась группа южно-итальянских трубадуров, которые, как и их провансальские коллеги, воспевали любовь и наслаждения. Фридрих был знатоком и ценителем античного искусства. При первой же возможности он приказал перевезти из Равенны в Палермо мраморные колонны местного храма. По его указаниям были построены дворец в Фоджио и замок в Капуе, которые специалистами рассматриваются как предшественники архитектуры Возрождения. Ну, чем не человек Возрождения, которых так любят наши историки! Незаурядная личность среди правителей. Отвлекусь немного от хронологии его правления и продолжу знакомить с его деяниями в области культуры, чтобы потом уже не возвращаться к этим вопросам. Фридрих был не только сам очень образованным человеком, но и стремился распространять образование в своём королевстве. Он основал университет в Неаполе, в котором должны были преподаваться все науки. В 1224 году он разослал по всему королевству грамоту, в которой объявлял об открытии университета и писал, что это сделано для того "чтобы алчущие знания находили нужную для них пищу в своём королевстве и не были вынуждаемы ради образования покидать своё отечество и выпрашивать его, как милостыню, за границей". А в письме к жителям города Верчеллы он писал: "Мы считаем выгодным для себя давать нашим подданным возможность образования, так как наука сделает их более способными управлять и собой и государством". Удивительные взгляды для правителя начала XIII века! В России, к сожалению, такие взгляды стали появляться у правителей только в XX веке, но цели их были уже несколько иными. А современные правители нашей страны только робко пытаются приостановить бегство умов из страны. К своему двору Фридрих привлекал известных учёных и писателей. Среди них были Леонардо Пизанский (1170-1240?), который ввел неизвестную прежде христианам алгебру, и Майкл Скотт (1180-1235), переведший многие научные трактаты Аристотеля; последние Фридрих переслал в Неаполитанский университет. В сопроводительном письме он высказывает ещё одну удивительную для своего времени мысль: "...наука должна идти наравне с законами и оружием; без неё человек не может достойно воспользоваться своей жизнью". Многие ли правители XX века могли бы подписаться под этими словами? Приглашая учёных или ведя с ними научную переписку, Фридрих не обращал никакого внимания на их вероисповедание. При его дворе были арабские и еврейские ученые, и он вёл обширную переписку с учёными из Египта, Испании, тогда ещё частично мусульманской, и стран Магриба (Северной Африки). В реальной жизни он далеко не всегда поступал так, как в своих творениях и письмах, но уже тот факт, что у него были такие прогрессивные мысли, говорит о незаурядности нашего героя. Но вернемся к детству нашего Фридриха. Уже в 1208 году папа Иннокентий III, его опекун, решил, что мальчика пора использовать в большой политической игре, и объявил его совершеннолетним. Это ему было нужно, чтобы в 1209 году женить четырнадцатилетнего короля на Констанции Арагонской (1179-1222), сестре арагонского короля Педро II (1174-1213) и вдове венгерского короля Имре или иначе Эммериха (1174-1204). Она была старше мужа на десять лет, но такие вещи никого не смущали, ведь политика и династические интересы превыше всего, а папа тогда нуждался в поддержке короля Арагона. Впрочем, уже тогда папа заметил, что мальчик не по годам самостоятелен, но приписал это действию окружающих Фридриха лиц. Он сделал ему строгое внушение, когда Фридрих попытался опротестовать назначение нового архиепископа в Палермо: "Мы боимся, что ты, введённый в заблуждение окружающими тебя, вступаешь на путь жестоких тиранов, которые, стёртые с лица земли за свои злодеяния, подвергаются теперь жестокому возмездию. Ты должен довольствоваться тем земным, что мы тебе дали, и не простирать руки к духовной области, принадлежащей нам одним. Ты должен подумать о том, и найти в этом предостережение для себя, что тяжелые времена посетили твое царство ради прегрешений твоих предков, которые тоже посягали на духовную область". Но папе Фридрих был нужен в его игре, да и Фридрих был не прочь использовать папу в своих целях: получении германской и императорской корон. Папа в это время враждовал с императором Оттоном IV (1182-1218) и хотел использовать Фридриха в противовес своему врагу. Он предчувствовал, что Фридрих со временем тоже станет врагом папства, но не думал, что это произойдет так скоро, и что в лице Фридриха II папство обретет своего злейшего врага. Но это будет немного позже. А пока... В 1212 году папа предлагает Фридриху отправиться в Германию для завоевания короны, которую папа у него отнял в своё время. Папа обещает Фридриху свою поддержку, требуя у него взамен ряд уступок. Фридрих, в частности, должен подтвердить ленную зависимость Неаполитанского королевства от Рима, а после завоевания имперской короны он должен будет отказаться от Неаполитанской короны в пользу своего сына Генриха, так как теперь обе эти короны (императорская и неаполитанская) не должны сосредотачиваться в одних руках. До совершеннолетия Генриха королевство будет управляться лицом, которое назначит папа, и которое будет ответственно лично перед папой. Во время своего пребывания в Риме Фридрих пообещал папе Иннокентию III всё это, получил его благословение и с очень небольшими силами перешел через Альпы. Гоганштауфенов в Германии не забыли, и вскоре вокруг Фридриха собрались оставшиеся верными ему германские князья. Фридрих тут же заключает в Вокулёре союз с французским королем Филиппом II Августом (1165-1223), быстро оттесняет Оттона IV к Кельну и 9 декабря 1212 года коронуется в Майнце. Что это была за корона? Это корона германских королей, но так как империя называлась "Священная римская империя германской нации", то эту корону часто называют германской короной, а императорскую корону - римской. Но в то время, в 1212 году, корона, которую получил Фридрих II, называлась короной римского короля. Запутались? И не мудрено! Но это не так уж и важно для нас с вами. Корону-то он получил, но короновался в Майнце, то есть как бы и не очень полноценно. С Оттоном IV пришлось ещё пару лет повоевать, но после того как в июле 1214 года французы разбили Оттона IV при Бувине, от него (Оттона) стали уходить последние союзники, и он заполз в свои родовые земли. А Фридрих II вторично коронуется в 1215 году на этот раз уже, как и положено, в Ахене. Но теперь ему пришлось одеть на себя крест, то есть пообещать папе лично участвовать в крестовом походе. Папа очень почему-то на этом настаивал! Может быть, надеялся убрать подальше молодого, пока ещё только короля, а там, глядишь, и сарацины помогут. Но это задачи папы. А Фридриху надо было получить императорскую корону, да и Неаполитанское королевство отдавать под власть папы очень уж не хотелось.

Кутузов, действительно, не стремился уничтожить Наполеона. Он старался только выжить его из России, а до остального мира ему и дела не было. Он считал, что России не следует проливать свою кровь в интересах других государств. Генералу Вильсону Кутузов заявил: "Я вовсе не убеждён, будет ли великим благом для вселенной совершенное уничтожение императора Наполеона и его армии. Наследство его достанется не России или какой-либо другой из держав материка, а той державе, которая уже теперь господствует на морях, и тогда преобладание её будет невыносимо". Александр же хотел, чтобы русская армия разгромила Наполеона и захватила его в плен. Однако после битвы при Березине Наполеону удалось ускользнуть и бежать в Париж. Александр был очень недоволен всем этим и поведением своего главнокомандующего. Начитавшись Библии, он решил, что призван для того, чтобы освободить мир от злого гения Бонапарта. Александр решил сам прибыть в действующую армию. Здесь он торжественно обнимает Кутузова и вручает ему Георгия первой степени. Но это внешне, а на самом деле они не понимают друг друга. Император говорил тому же генералу Вильсону о Кутузове: "Мне известно, что фельдмаршал ничего не исполнил из того, что следовало сделать, не предпринял против неприятеля ничего такого, к чему бы он не был буквально вынужден обстоятельствами. Он побеждал всегда только против воли; он сыграл с нами тысячу и тысячу штук в турецком вкусе. Однако дворянство поддерживает его, и вообще, настаивают на том, чтобы олицетворить в нем народную славу этой кампании. Отныне я не расстанусь с моей армией и не подвергну ее более опасности подобного предводительства". Быстро петушок закукарекал! Графу Салтыкову в эти же дни он писал: "Слава Богу, у нас всё хорошо, но несколько трудно выжить отсюда фельдмаршала, что весьма необходимо". Да, это необходимо для похода в Европу, чему Кутузов противился всеми силами. Он постоянно повторял императору, что "пора положить оружие", и что до Европы нам дела нет. Александр придерживался на этот счёт совсем иного мнения, но снять со своего поста любимца всей армии и всего народа он не решался. К сожалению, по крайней мере, моему, всё было на стороне императора. Пруссия присоединилась к России, мобилизовала свою армию и предоставила её в распоряжение Кутузова. Силезия восторженно приветствовала старого полководца. В Штейнау Кутузову поднесли лавровый венок, но 16 апреля 1813 года он умер в Бунцлау. Руки у Александра были развязаны! Александр был негласно признан всеми европейскими правителями главным руководителем похода против Наполеона, и он использовал представившиеся ему возможности для осуществления своих целей. Другое дело, что служили ли они для блага России? Но император больше думал о своей исторической миссии. Вот его цели: "Возвратить каждому народу полное и всецелое пользование его правами и его учреждениями, поставить как из всех, так и нас под охрану общего союза, защитить себя и защитить их от честолюбия завоевателей, - таковы суть основания, на которых мы надеемся с Божией помощью утвердить эту новую систему. Провидение поставило нас на дорогу, которая прямо ведёт к цели. Часть её мы уже прошли. Та, которая предстоит нам, усеяна большими трудностями. Надобно их устранить". Устранить надо было, прежде всего, Наполеона. Все союзники, даже Англия, считали, что во Франции следует сохранить правительство Наполеона, но Александр не мог представить себе мирно правящего Наполеона и настоял на вторжении союзных войск во Францию для окончательного низвержения Корсиканца. В противоположность Александру австрийский император Франц больше интересовался музыкой, чем политикой и войнами. После победы при Кульме ему сообщили, что его дворец в Теплице должен занять штаб принца Леопольда. В этот момент император играл с друзьями какое-то трио, а в руках у него была скрипка. С полным равнодушием к известию о победе Франц сказал: "И прекрасно, мы можем продолжать нашу игру внизу".

Подпружная пряжка с неподвижным язычком. Судя по всему РЖВ, но изделие не местное, скорее район Кавказа.

Тотем удивленной жОны? :)

Жизнерадостность у Чехова почти до конца была редкая, хотя о нём обычно принято говорить обратное. Сам Чехов решительно это отрицал: "Какой я нытик? Какой я "хмурый человек", какая я "холодная кровь", - как называют меня критики? Какой я "пессимист"?.." Вот вы говорите, что плакали на моих пьесах... Да и не вы один. А ведь я не для этого их написал, это их Алексеев [Станиславский] сделал такими плаксивыми. Я хотел только честно сказать людям:"Посмотрите, как вы все плохо и скучно живёте!" В феврале 1897 года Лев Толстой был в Петербурге и сказал Суворину: “"Чайка" Чехова вздор, ничего не стоящий... "Чайка" очень плоха... Лучшее в ней - монолог писателя, это автобиографические черты, но в драме они ни к селу, ни к городу”. Вот что пишет Н.Д. Телешов в своих не слишком достоверных воспоминаниях: "Я уже знал, что Чехов очень болен, - вернее, очень плох, и решил занести ему только прощальную записку, чтобы не тревожить его. Но он велел догнать меня и воротил уже с лестницы. Хотя я был подготовлен к тому, что увижу, но то, что увидел, превосходило мои ожидания, самые мрачные. На диване, обложенный подушками, не то в пальто, не то в халате, с пледом на ногах, сидел тоненький, как будто маленький человек с узкими плечами, с узким бескровным лицом - до того был худ, изнурен и неузнаваем Антон Павлович. Никогда не поверил бы, что возможно так измениться. А он протягивает слабую восковую руку, на которую страшно взглянуть, смотрит своими ласковыми, но уже не улыбающимися глазами и говорит:"Завтра уезжаю. Прощайте. Еду умирать". "Умирать еду", - настоятельно говорил он. - "Поклонитесь от меня товарищам вашим по "Среде". Скажите им, что я их помню и некоторых очень люблю... Пожелайте им от меня счастья и успехов. Больше мы не встретимся. А Бунину передайте, чтобы писал и писал. Из него большой писатель выйдет. Так и скажите ему от меня. Не забудьте". Чехов говорил профессору Россолимо, что благодаря медицине область его наблюдений расширилась и обогатила его знаниями, настоящую цену которых для него, как писателя, может понять только врач: "Знание медицины меня избавило от многих ошибок, которых не избег и сам Толстой, например, в "Крейцеровой сонате". Звание врача Чехов ставил высоко, и в паспорте Ольги Леонардовны он написал: "жена лекаря"... Когда Антону было 17 лет, а его брату Мише – 12, тот как-то назвал себя в письме "ничтожным и незаметным братишкой". Чехов, ещё гимназист, сразу же написал брату: "Ничтожество своё сознаёшь? Не всем, брат, Мишам быть одинаковыми. Ничтожество своё сознавай, знаешь где? Перед Богом, пожалуй, перед умом, красотой, природой, но не перед людьми, среди людей нужно сознавать свое достоинство. Ведь ты не мошенник, честный человек? Ну, и уважай в себе честного малого и знай, что честный малый не ничтожество. Не смешивай "смиряться" с "сознанием своего ничтожества". Разговоры о литературе Чехов заводил только тогда, когда знал, что его собеседник любит в литературе прежде всего искусство, бескорыстное и свободное. В таких беседах он мог высказаться более искренне о своём литературном труде. Вот несколько подобных высказываний Чехова. "По-моему, написав рассказ, следует вычеркивать его начало и конец. Тут мы, беллетристы, больше всего врём..." "Я, когда работаю, ограничиваюсь до вечера только кофе и бульоном. Утром - кофе, в полдень - бульон. А то плохо работается". "Мне один критик пророчил, что я умру под забором: я представлялся ему молодым человеком, выгнанным из гимназии за пьянство". Чехов часто говорил: "Никому не следует читать своих вещей до напечатания, а главное, никогда не следует слушать ничьих советов. Ошибся, соврал - пусть и ошибка будет принадлежать только тебе. После тех высоких требований, которые поставил своим мастерством Мопассан, трудно работать, но работать все же надо, особенно нам, русским, и в работе надо быть смелым. Есть большие собаки и есть маленькие собаки, но маленькие не должны смущаться существованием больших: все обязаны лаять - и лаять тем голосом, какой Господь Бог дал". Разговоры о его славе Чехов чаще всего переводил в шутку. Если ему, например, показывали новую статью о нём и спрашивали его мнение об этой статье, Чехов мог ответить так: "Покорно вас благодарю! Напишут о ком-нибудь тысячу строк, а внизу прибавят:"А то вот еще есть писатель Чехов: нытик..." А какой я нытик? Какой я "хмурый человек", какая я "холодная кровь", как называют меня критики? Какой я "пессимист"? Ведь из моих вещей самый любимый мой рассказ - "Студент"... И слово-то противное: "пессимист"... Нет, критики еще хуже, чем актеры. А ведь, знаете, актеры на целых семьдесят пять лет отстали в развитии от русского общества". К новому искусству Чехов относился трезво и довольно сдержанно: "Нет, все это новое московское искусство - вздор. Помню, в Таганроге я видел вывеску:"Заведение искустевных минеральных вод". Вот и это то же самое. Ново только то, что талантливо. Что талантливо, то ново". Станиславский пишет в своих воспоминаниях, что он с жадностью слушал рассказы Чехова о Толстом. Чехов восхищался ясностью его головы и как-то сказал: "Знаете, что меня особенно восхищает в нём, это его презрение к нам как писателям. Иногда он хвалит Мопассана, Куприна, Семёнова, меня... Почему? Потому что он смотрит на нас как на детей. Наши рассказы, повести и романы для него детская игра, поэтому-то он в один мешок укладывает Мопассана с Семёновым. Другое дело Шекспир: это уже взрослый, его раздражающий, ибо он пишет не по-толстовски..." Станиславскому же Илья Львович Толстой говорил в 1912 году, что у них в доме на писателей смотрели "вот как" и он нагибался и держал руку на высоте низа дивана, и, когда он это рассказывал, Станиславский вспомнил вышеприведённые слова Чехова. Прочитав повесть Горького "Трое", Чехов написал: "Что-то удивительно дикое. Если бы написал это не Горький, то никто бы читать не стал..." Любопытны заметки Бунина об отношениях Чехова и Толстого: "Весною я приехал в Ялту. Толстому стало лучше, и как-то при мне Чехов собирался его навестить. Волновался сильно: менял брюки и, хотя всё время шутил, но всё же с трудом подавлял своё волнение."Боюсь Толстого. Ведь подумайте, ведь это он написал, что Анна сама чувствовала, видела, как у нее блестят глаза в темноте. Серьёзно я его боюсь", - говорил он, смеясь и как бы радуясь этой боязни. И чуть не час решал, в каких штанах поехать к Толстому. Сбросил пенснэ, помолодел и, мешая, по своему обыкновению шутку с серьезным, все выходил из спальни то в одних, то в других штанах: "Нет, эти неприлично узки! Подумает: шелкопёр!" И шёл надевать другие и опять выходил, смеясь: "А эти шириною с Черное море! Подумает: нахал!" Вернувшись, он сказал: "Знаете, это какое-то чудо, нечто невероятное! Лежит в постели старик, телесно вполне едва живой, краше в гроб кладут, а умственно не только гениальный, сверхгениальный!" Через несколько дней Чехов говорил Бунину об этой же встрече: "Знаете, я недавно у Толстого в Гаспре был. Он ещё в постели лежал, но много говорил обо всём и обо мне, между прочим. Наконец я встаю, прощаюсь. Он задерживает мою руку, говорит: "Поцелуйте меня", и, поцеловав, вдруг быстро суется к моему уху и этакой энергичной старческой скороговоркой:"А всё-таки пьес ваших я терпеть не могу. Шекспир скверно писал, а вы ещё хуже!" Литератор Серебров [Тихонов Александр Николаевич (1880-1957)] рассказывал об отношении Чехова к Горькому: "Вечером Чехов пригласил меня пить чай на террасу. Речь зашла о Горьком. Тема была легкая. Я знал, что Чехов любит и ценит Горького, и не поскупился на похвалы автору "Буревестника"."Извините... Я не понимаю... " – оборвал меня Чехов с неприятной вежливостью человека, которому наступили на ногу. "Вот вам всем нравится его "Буревестник" и "Песнь о соколе"... Знаю, вы мне скажете - политика! Но какая же это политика? "Вперёд без страха и сомненья!" - это ещё не политика. А куда вперёд - неизвестно?! Если ты зовешь вперёд, надо указать цель, дорогу, средства. Одним "безумством храбрых" в политике ничего еще не делалось". От изумления я обжегся глотком чая. "Море смеялось", - продолжал Чехов, нервно покручивая шнурок от пенснэ. "Вы, конечно, в восторге!.. Вот вы прочитали "море смеялось", остановились. Вы думаете, остановились потому, что это хорошо, художественно. Да нет же! Вы остановились потому, что сразу не поняли, как это так: море - и вдруг смеется?.. Море не смеется, не плачет, оно шумит, плещется, сверкает... Посмотрите у Толстого: солнце всходит, солнце заходит... птички поют... Никто не рыдает и не смеется. А ведь это и есть самое главное - простота..." "Вот вы ссылаетесь на "Фому Гордеева", - продолжал он, сжимая около глаз гусиные лапки морщин. "И опять неудачно! Он весь по прямой линии, на одном герое построен... И все персонажи говорят одинаково на "о"... Романы умели писать только дворяне. Нашему брату - мещанам, разнолюду - роман уже не под силу... Вот скворешники строить, на это мы горазды. Недавно я видел один такой: трехэтажный, двенадцать окошечек!.. Чтобы строить роман, необходимо хорошо знать закон симметрии и равновесия масс. Роман - это целый дворец, и надо, чтобы читатель чувствовал себя в нем свободно, не удивлялся бы и не скучал, как в музее. Иногда надо дать читателю отдохнуть и от героя, и от автора. Для этого годится пейзаж, что-нибудь смешное, новая завязка, новые лица... Сколько раз я говорил об этом Горькому, не слушает... Гордый он - а не Горький". Самому Горькому Чехов написал так: "У вас слишком много определений... понятно, когда я пишу: "Человек сел на траву..." Наоборот, неудобопонятно, если я пишу: "Высокий, узкогрудый среднего роста человек с рыжеватой бородкой сел на зелёную, ещё не измятую пешеходами траву, сел бесшумно, робко и пугливо оглядываясь..."

Алвариш Кабрал. Второе плавание Васко да Гамы 9 марта 1500 года в Индию отправилась большая эскадра под командованием Педру Алвариша Кабрала (1468-1520). Это был настоящий флот из 13 вооруженных пушками кораблей с 1200 солдатами. Кабрал извлёк уроки из плавания да Гамы и помимо двух кораблей с товарами для Африки, на остальных кораблях находились более хорошие товары, в том числе атлас, бархат, шерстяная пряжа, ртуть, медь, янтарь и пр. На флагманском корабле находился большой запас монет разных государств, в основном, венецианских, уже давно хорошо известных на Востоке, в том числе и в Индии. Взяв в Атлантике курс слишком к западу, Кабрал по дороге в Индию наткнулся на Бразилию, - но это немного другая история. В Каликут Кабрал прибыл только с половиной кораблей, так как 24 мая недалеко от мыса Доброй Надежды португальские корабли попали в сильнейший шторм, и многие из них погибли. Во время шторма, жестоко потрепавшего эскадру Кабрала, на одном из кораблей погиб знаменитый капитан Бартоломеу Диаш (1450-1500), первым из европейцев обогнувший этот мыс. На этот раз саморину был поднесён достойный подарок, и тот принял португальцев весьма благосклонно. Он прислал Кабралу заложников, выдал грамоту на ведение торговли и дал ему право арестовывать те арабские корабли, которые будут ему препятствовать. Несмотря на улучшенный ассортимент товаров, история с португальской торговлей повторилась: торговля шла вяло, так как арабские купцы ворчали и воротили носы от европейских товаров. Встретив благосклонный приём у саморина, португальцы начали вести себя в Каликуте довольно нагло. Они обращались с местными жителями, как с побеждёнными, грабили арабские суда, а миссионеры стали грубо навязывать местным жителям новую веру. Арабы и индийцы терпели довольно долго, но их чашу терпения переполнил захват ещё одного арабского судна прямо на рейде Каликута. 16 декабря большая толпа неожиданно напала на португальскую факторию, и из 80 человек персонала фактории спастись сумели только 18 человек (или 36 человек – по другим сведениям). Кабрал потребовал от саморина возмещения причинённого ущерба, но не получил никакого ответа. Тогда Кабрал начал свою карательную миссию. Для начала он захватил, ограбил и сжёг с десяток арабских судов на рейде Каликута, впрочем, португальцы особенно не настаивали на национальной принадлежности кораблей, а захватывали всё, что под руку попадалось. Потом корабли Кабрала начали из пушек методично обстреливать город. Бомбардировка города продолжалась два дня, после чего эскадра Кабрала покинула Каликут и отправилась в Кочин, который враждовал с Каликутом. В Кочине врагов саморина встретили весьма радушно и согласились нагрузить португальские корабли пряностями, шёлком и фарфором. Пока шла погрузка, пришло известие о том, что к Кочину приближается большой флот саморина, желавшего поквитаться с Кабралом. Раджа Кочина предложил Кабралу совместно отразить нападение их общего врага, но ответа не получил. А рано утром португальские корабли поспешно покинули бухту Кочина, даже не отпустив кочинских заложников. Но не возвращаться же с неполными трюмами, и Кабрал посетил также Каннанур, где заключил с местным раджой торговый союз, догрузил свои корабли корицей, 16 января 1501 года тронулся в обратный путь и 31 июля его корабли вошли в Тежу. Экспедиция Кабрала тоже принесла весьма солидную прибыль. Незадолго до возвращения Кабрала, король Мануэл I (1469-1521) отправил в Индию ещё одну экспедицию на четырёх кораблях под командованием Жуана да Нова (1460-1509), который не стал заходить в Каликут, а нагрузился товарами в Каннануре и Кочине. Однако перед возвращением на родину да Нове всё-таки пришлось выдержать сражение с большим флотом саморина, который португальцы успешно разгромили. Торговля – это, конечно, хорошо, но чтобы добиться монополии в этой торговле, надо было подчинить индийских правителей португальскому влиянию. Это можно было осуществить только грубой военной силой, и первым шагом в этом направлении должно было стать создание целой сети крепостей и фортов на всём пути в Индию, и особенно в самой Индии. Начать осуществление этой задачи было поручено очередной португальской экспедиции в Индию, которой вновь командовал Васко да Гама. 20 февраля 1502 года флот из 20 кораблей покинул Лиссабон. Все корабли были хорошо вооружены пушками, и на борту каждого из них было много солдат. По плану этой экспедиции в Португалию должны были вернуться только шесть кораблей. С пряностями, разумеется. А остальные? Остальные корабли должны были оставаться в Индийском океане и уничтожать арабскую торговлю – корабли и опорные пункты. Вначале португальцы прошлись огнём и мечом по Восточной Африке, уничтожая города и поселения, через которые велась арабская торговля. Захватами встречных кораблей португальцы также не брезговали. Основав несколько фортов на Восточном побережье Африки, да Гама взял курс на Индию. По дороге португальцы встретили большой корабль, на котором паломники возвращались из Мекки в Каликут. Васко да Гама приказал захватить корабль и ограбить как его, так и пассажиров, которые не оказывали никакого сопротивления. Напрасно знатные паломники обещали нагрузить целый корабль да Гамы пряностями, лишь бы он отпустил их. Адмирал был непреклонен. Всех пассажиров, а их было более четырёхсот человек, согнали в трюм корабли и задраили люки. Затем корабль подожгли, но пленникам удалось вырваться на палубу и потушить пожар. Тогда португальцы снова попытались захватить корабль, но на этот раз пассажиры оказали ожесточённое сопротивление. Васко да Гама приказал своим кораблям расстрелять судно непокорных туземцев из пушек. Экзекуция продолжалась более суток [до четырёх суток, по некоторым данным], пока горящий корабль не пошёл ко дну. Никто не спасся, кроме двадцати первоначально отобранных мальчиков, ставших потом монахами. После этой доблестной победы Васко да Гама прибыл 3 октября в Каннанур, с раджой которого был заключён договор о дружбе ещё во время первого плавания да Гамы. Раджа был рад видеть своих союзников в борьбе с саморином Каликута и встретил да Гаму почётными церемониями. Анонимный участник экспедиции сообщает, что "царь и адмирал обнялись и уселись в двух креслах с высокими спинками, которые дом Вашку приказал принести для этой цели, и царь сел в кресло, чтобы доставить удовольствие Гаме, хотя это было против его обычая". Этот же аноним сообщает, что в Каннануре "мы купили всякого рода пряностей, и царь принял нас с большой пышностью и привёл двух слонов и других странных животных, названия которых я не знаю". Индийские источники дают схожую, но более подробную картину: "Царь Чираккала пришёл на берег моря с четырьмя тысячами наирских меченосцев, чтобы приветствовать адмирала. Их встреча произошла на площадке у морского берега. Радже был вручён меч, отделанный золотом и эмалью. Состоялись торговые переговоры..." Помимо прямой торговли Васко да Гама заключил с местным раджой соглашение о постройке в Каннануре большой португальской фактории и форта для её охраны. Затем да Гама прибыл в Каликут 30 октября, чтобы "передать саморину богатые дары за хороший приём, оказанный Кабралу". Напрасно саморин предлагал португальцам большой выкуп за причинённый ущерб и уверял да Гаму, что все зачинщики и исполнители нападения на людей Кабрала давно арестованы и наказаны. Васко да Гама проигнорировал все заверения саморина и потребовал от него изгнания из города всех мусульман. Саморин отверг этот наглый ультиматум, и тогда да Гама начал многодневный обстрел города из пушек. У саморина было несколько маленьких орудий, ядра которых просто не долетали до португальских кораблей. Но город держался. Тогда Васко да Гама прибег к террору. В бухте Каликута португальцы захватили несколько кораблей, гружёных рисом и рыбой. Все члены команд захваченных судов были подвергнуты страшной экзекуции – им отрезали руки, носы и уши. Потом изуродованные тела свалили в одну лодку и пустили её к берегу. Когда к португальцам прибыл посол от саморина, Васко да Гама приказал и ему отрезать нос и уши и в таком виде отправить к саморину с сопроводительным письмом, в котором говорилось: “Попробуй жаркОе, которое мы тебе приготовили...” Португальцам, впрочем, так и не удалось ни захватить Каликут, ни принудить его к сдаче. Через несколько дней Васко да Гама приказал своему флоту плыть в Кочин, оставив у Каликута семь кораблей для морского разбоя. Саморин стал собирать флот для борьбы с португальцами, и одновременно отправил послов к радже Кочина, чтобы те рассказали ему о преступлениях португальцев и склонить его к совместным действиям против европейцев. Португальцам удалось перехватить корабль с послами. По приказу Васко да Гамы послам отрезали губы и уши, пришили собачьи и в таком виде отправили в Каликут. В Кочине, куда да Гама прибыл 7 ноября, он обменялся дарами с местным раджой и заключил с ним торговое соглашение. После этого началась загрузка португальских кораблей пряностями и другими товарами. Здесь Васко да Гама также построил форт и оставил в нём несколько десятков солдат. Этот гарнизон не только охранял португальскую факторию, но и должен был помогать кочинскому радже в его борьбе с саморином. В середине декабря гонец из Каннанура сообщил, что у местного раджи есть необходимые товары для нескольких португальских кораблей, и да Гама отправил в Каннанур два судна. 3 января 1503 года в Кочин прибыл брамин с сыном и двумя сопровождающими. Брамин привёз письма от саморина, который предлагал да Гаме заключить договоры о мире и торговле. Это была ловушка для адмирала, так как саморин своими силами не смог прорвать португальскую морскую блокаду своих владений. Васко да Гама отправился в Каликут на одном корабле и приказал двум кораблям из Каннанура присоединиться к нему в Каликуте. Это оказалось разумной предосторожностью, так как ночью на рейде Каликута его окружили лёгкие арабские суда. Три португальских корабля быстро разогнали арабские суда артиллерийским огнём. Затем да Гама повесил спутников брамина на рее, а самого брамина отпустил на берег. Продемонстрировав саморину казнённых, да Гама вернулся в Кочин, где и завершил погрузку судов. Когда дело близилось к концу, Васко да Гама получил известие о том, что саморин снова собирает большой флот для нападения на португальцев. Васко да Гама собрал все свои корабли и 12 февраля у Каликута быстро пушками разогнал легкие арабские корабли, но при поднявшемся ветре более тяжёлые португальские корабли не смогли нагнать лёгкие суда противника. 20 февраля 1503 года португальская эскадра взяла из Каннанура курс на Мозамбик, и 11 октября того же года вошли в Тежу. Эта экспедиция принесла португальскому королю ещё большую прибыль, чем предыдущие плавания в Индию.

Покои Марии Антуанетты в Тюильри были устроены и расположены так, чтобы она могла незаметно для короля и охраны принимать посетителей. Посторонним глазам здесь нет места. Ферзен часто посещал свою королеву, но что это за свидания – они были мало похожи на любовные. Вот что Ферзен пишет своей сестре: "Она при мне часто плачет, судите же, как я должен любить её!" Ферзен теперь в курсе всех дел королевской семьи, он участвует в обсуждении многочисленных, часто просто фантастических, планов освобождения королевской семьи. Надежды короля на освобождение подогреваются многочисленными мятежами и волнениями в провинциях. А время идёт, и ничего к лучшему не меняется в положении короля и королевы. В феврале 1790 года Ферзен пишет отцу: "Моё положение при дворе отличается от положения обычного придворного... Я очень привязан к королю и к королеве, которые всегда очень добры ко мне, и, с моей стороны, было бы крайне неблагодарно покинуть их в такой момент, когда я могу быть им полезен. Помимо их доброты ко мне, они очень откровенны со мной, что, разумеется, льстит мне". Всё это время Ферзен убеждал королеву покинуть Париж, но тщетно. Летом 1790 года Ферзен стал встречаться с королевой практически ежедневно. Он верхом добирался в Сен-Клу из своей деревушки и проникал к королеве. Сен-При пишет, что "однажды сержант королевской гвардии, увидев Ферзена, выходящего из королевского дворца в три часа ночи, чуть не арестовал его". Сен-При предупредил королеву об опасности таких визитов Ферзена, но Мария Антуанетта только отмахнулась: "Скажите об этом ему, что касается меня, то я не придаю этому никакого значения". Однако я должен на время оставить Ферзена и рассказать о попытках Мирабо связаться с королевской семьёй и помочь ей – не в ущерб своему карману, разумеется. Дело в том, что на Мирабо висели огромные долги, и за приличное вознаграждение он был готов предоставить свои услуги королю. Ведь Мирабо в те дни был вождём Национального собрания и имел в нём большое влияние. Мирабо сообщал посреднику графу де Ламарку: "Позаботьтесь о том, чтобы во дворце знали: я скорее с ними, чем против них". Но королева ещё считала себя достаточно сильной и отказалась от услуг этого "монстра". Она ответила посреднику: "Я надеюсь, мы никогда не окажемся настолько несчастными, чтобы прибегать к этому последнему, столь мучительному для нас средству – искать помощи у Мирабо". Какая наивность! А время уходило… в бездействии. Через пять месяцев королева созрела. Через де Мерси и де Ламарка Мирабо сообщили, что король (точнее королева) готов вести с ним переговоры. За помощь ему был обещан миллион золотом. Мирабо сразу же стал роялистом: "Я усвоил монархическое миропонимание несмотря на то, что видел лишь слабости двора, не имел представления о сердечности и уме дочери Марии Терезии, не смел рассчитывать на таких высоких союзников. Я служил монарху даже тогда, когда не надеялся получить ни прав, ни вознаграждения от справедливого, но введенного в заблуждение короля. На что же я способен теперь, когда уверенность укрепляет мое мужество, а благодарность за то, что мои принципы находят понимание, придает мне силы. Я всегда останусь тем, кто я есть: защитником монархической власти в том смысле, как она определена законом, апостолом свободы в той степени, в какой она признана королевской властью. Сердце моё будет следовать по пути, уже предначертанному разумом". Мирабо готов верно служить [за полученный миллион золотом], он развивает кипучую деятельность, тон его выступлений меняется, за что его неоднократно порицают другие руководители Революции. Он дает двору массу советов и рекомендаций, но всё впустую. Его вежливо выслушивают. И только, а письма с советами летят в камин. Все разбивается о неспособность короля к активным действиям. Мирабо вскоре понял, что действующей силой в королевском семействе, скорее всего, является Мария Антуанетта, и он записывает: "Король располагает лишь одним мужчиной, и этот мужчина – его жена. Она же находится в опасности, пока не будет восстановлен королевский авторитет. Я думаю, она не сможет жить без короны, но совершенно уверен в том, что она не сможет сохранить себе жизнь, не сохранив трон". Мирабо решил, что надо действовать через королеву, но чтобы разрушить её недоверие требовалась их личная встреча, во время которой он надеялся убедить Марию Антуанетту в своей преданности. Он давил на де Мерси и де Ламарка и, наконец, добился согласия на тайное свидание с королевой 3 июля 1790 года. Тайное свидание с королевой в парке Сен-Клу произвело на Мирабо воодушевляющее воздействие. Он пишет де Ламарку: "Ничто не в состоянии удержать меня, я скорее умру, нежели не выполню своё обещание". Но все смелые предложения Мирабо неизменно отвергаются, а время уходит… Король способен лишь принять помощь, но сам не способен ни к каким решительным действиям. Для него важнее всего сохранить свой удобный и привычный образ жизни, чем сохранить её. Мирабо это начинает отчетливо понимать. В конце своей жизни он пишет: "Добрый, но слабовольный король! Несчастная королева! Всмотритесь в развёрстую перед вами ужасную бездну, к которой толкают вас колебания между слепой доверчивостью и излишним недоверием! Ещё можно огромным напряжением усилий попытаться избавиться от них, но эта попытка – последняя. Откажетесь от неё или она вам не удастся, и траур покроет это государство. Что произойдет с ним? Куда понесёт корабль, поражённый молнией, разбитый штормом? Не знаю. Но если мне самому удастся сохранить жизнь при кораблекрушении, то всегда я с гордостью буду говорить о своём одиночестве: я сам подготовил своё падение ради того, чтобы спасти их. Они же не пожелали принять мою помощь". Мирабо был серьезно болен и знал об этом, но не прекращал вести очень активный образ жизни, как в политике, так и как просто человек. Чего только стоят его многочисленные выступления, речи и записки. Несмотря на многочисленные нападки, он до последней минуты оставался сторонником конституционной монархии, и не скрывал своих взглядов. Ещё за день до смерти, уже смертельно больной, он выступал в защиту де Ламарка и выиграл дело. Потом он сказал ему: "Ваше дело выиграно, а я – мёртв". Но последнюю свою ночь он всё-таки провел в обществе двух оперных певичек. Это произошло в конце марта 1791 г. За его гробом следовало 300 тысяч человек, а Пантеон впервые открыл свои двери именно для него. Но прошло около двух лет, вскрылись тайные связи Мирабо с королём, и полуразложившиеся останки его трупа были извлечены из могилы. По одной из версий их выбросили на живодерню, а по другой – захоронили в одном из предместий Парижа на кладбище для казненных преступников. Королевская семья лишилась своего последнего крупного и сильного защитника. Мирабо неоднократно предлагал подготовить бегство короля, например, в Руан, чтобы оттуда открыто противодействовать Национальному собранию. Его советы отвергли. Только после смерти Мирабо Мария Антуанетта поняла, что он был прав, и тоже стала склоняться к мысли о необходимости бегства. Королева писала к де Мерси: "Остается лишь одно из двух, либо погибнуть от меча мятежников, если они победят, и, следовательно, потерять абсолютно всё, либо остаться под пятой деспотичных людей, утверждающих, что они желают нам только добра, в действительности же они причиняли нам один вред, и впредь всегда будут вести себя так же. Вот наше будущее, и, вероятно, роковой момент наступит раньше, чем мы того ожидаем, если сами не решимся проявить твёрдость, применить силу, дабы овладеть общественным мнением. Поверьте мне, всё сказанное не плод экзальтированных мыслей, оно вызвано неприятием нашего положения или страстным желанием немедленно приступить к действиям. Я отчётливо представляю себе опасность, но вижу также различные открывающиеся нам возможности. Вокруг нас кошмар, и лучший исход – погибнуть в поисках какого-нибудь пути к спасению вместо того, чтобы дать себя уничтожить, ничего не предпринимая, чтобы избежать гибели". Королева, как видим, проявляет силу духа. Никакого легковерия в ней уже нет. Она даже заговорила об общественном мнении. Не поздновато ли? Да и нерешительный король окажется слишком сильным тормозом. Итак, нужны решительные действия. Какие же? Остается только один действенный путь к спасению королевской семьи – это организация побега. Но дворец постоянно охраняют шестьсот национальных гвардейцев. Почти все оставшиеся слуги являются шпионами и тайными соглядатаями республиканцев. Кто же возьмется в таких условиях взяться за организацию побега? Конечно же, любящий и верный граф Ферзен! Больше никому королева не может доверить эту ответственную и опасную миссию. Но куда бежать? Королю остался верным только генерал де Буйе (de Bouille) и его войска, которые расположены недалеко от границы. Значит с ним нужно вступить в переписку, разумеется, тайную. Организация такого побега это очень сложное и кропотливое дело, требующее к тому же огромных денежных средств. А у короля денег, увы, уже нет. Но любящий граф Ферзен немедленно взялся за организацию дерзкого побега. Начал он с поиска верных людей, дворян, которым можно было бы доверить доставку писем. Ведь пришлось переписываться не только с генералом Буйе, уточняя возможные формы помощи со стороны его войск, сроки побега и маршруты выдвижения отрядов для охраны королевской семьи после побега из Парижа. Надо было вести переписку с братьями короля, с различными дворами Европы, чтобы попытаться раздобыть средства для побега королевской семьи. И вот эти дворяне, переодевшись курьерами, начали сновать по всей Европе. К чести Ферзена надо отметить, что он сумел набрать очень верных и надёжных людей, ни один из которых не оказался предателем. Но они же оказались и достаточно ловкими и осторожными, чтобы не попасть с криминальными письмами в лапы революционных властей. Ведь, как писал Ферзен, "весь план провалится, если будут замечены хотя бы малейшие следы приготовлений к бегству".

Уважаемые читатели! Начиная серию выпусков под общим названием "Галантные дамы былых времен", хочу вас предупредить, что все приводимые в этом цикле истории все же в первую очередь являются анекдотами. Хотя большинство из них и называются анекдотами (историческими), личности, упоминаемые в них, существовали на самом деле, реально, но в анекдотах (даже исторических) их судьбы иногда претерпевают существенное изменение. Так что если вы встретите сюжет, который на самом деле не соответствует действительности (а такие будут уже даже в первом выпуске), то не вините Старого Ворчуна - он брал истории из источников XVI века, а к ним, как известно, надо подходить критически. Сопровождать же каждый такой сюжет подробным историческим комментарием я не счел возможным, так как это слишком бы утяжелило выпуски. Старый Ворчун (Виталий Киселёв) Вначале заглянем в Испанию, где тоже были популярны галантные сюжеты. Укромный уголок Одна дама прогуливалась со своим кавалером по королевскому дворцу и проходила мимо укромной ниши. Кавалер с почтением произнес: "Сеньора, вот удобный уголок, коли на вашем месте была бы другая!" Дама немедленно отреагировала: "Уголок действительно удобный, коли на вашем месте был бы другой". Так дама укорила кавалера в робости, а затем и вовсе отвергла его. Награжденная покорность Другая дама, очень молодая, красивая и уважаемая при дворе, согласилась провести ночь со своим кавалером в одной постели при условии, что тот не прикоснется к ней и не будет принуждать ее к объятиям. Указанный кавалер провел ночь в ужасных мучениях, но к даме так и не прикоснулся. Дама осталась очень довольна такой покорностью своего кавалера и вскоре одарила его всеми радостями любви, позволив ему делать с собой все, что он только сможет придумать. Не слишком ли высоко он целится? Король Филипп II (1527-1598) был женат на Елизавете Валуа (1545-1568), дочери французского короля Генриха II. Эта Елизавета сошлась с пасынком короля Доном Карлосом (1545-1568). На одном из придворных турниров королева не спускала глаз со своего возлюбленного, который умело правил конем и храбро сражался. В один из моментов она воскликнула: "Ах, как метко он целится!" На что король недовольно произнес: "Верно, только не слишком ли высоко?" Эти слова удивили королеву, так как она полагала, что об их связи никому ничего не известно. Через некоторое время Дон Карлос был убит при выходе из дворца, а королева Елизавета скончалась от яда, который ей по приказу короля подмешивали в еду и питье. А теперь перенесемся в Италию. Белый шарф Один военачальник по имени Санпьетро Бастелика в 1556 году заподозрил свою жену Ванину д'Орнано в неверности, явился к ней и задушил подозреваемую ее же белым шелковым шарфом. Затем он устроил очень пышные похороны, на которые явился в глубоком трауре с видом искренней скорби. Он еще долго носил свой траур, а тем временем прикончил и наперсницу своей жены, которую подозревал в причастности к изменам покойной. И быка, и корову... Великий герцог Тосканы Козимо I Медичи (1519-1574) заподозрил свою жену Элеонору Толедскую в неверности. Достоверно неизвестно, были ли у него основания для таких подозрений, но герцог оказался ужасно ревнивым человеком. Сначала он велел убить предполагаемого любовника своей жены, а потом подсыпал яду и Элеоноре. Когда герцогиня почувствовала, что она отравлена, Козимо глумливо заявил ей, что жертвоприношение выходит прекраснее и занятнее, если сначала принести в жертву быка, а затем и корову. Неосторожная Изабелла Со своей женой Козимо был очень жесток, но проявил настоящее человеколюбие к своей дочери, красавице Изабелле (1542-1576), выданной замуж за Паоло Орсини, герцога Браччано. Пока ее муж где-то воевал, прекрасная Изабелла проявила неосторожность и от кого-то забеременела. Любовник скрылся на всякий случай во Францию, а, родив прелестного мальчика, Изабелла отправила доверенного дворянина к своему отцу, которому тот и изложил все дело. Козимо проявил завидную твердость: он велел передать герцогу Орсини, чтобы тот не смел посягать на жизнь своей жены, ибо тогда он, Козимо, позаботится о том, чтобы во всем христианском мире не было более несчастного человека, чем герцог по имени Паоло Орсини. Но Козимо не ограничился одними словами. Он прислал в поддержку своей дочери галеру, полную вооруженных солдат, для охраны своей дочери, младенца и кормилицы. Этому семейству был выделен большой и удобный дворец и назначено щедрое содержание. Ребенка было приказано воспитывать самым наилучшим образом. Однако в 1574 году Козимо I умер, а через два года свершилось возмездие: Паоло Орсини собственноручно задушил прекрасную Изабеллу. Суровый папа Уже упоминавшийся Паоло Орсини после убийства Изабеллы Медичи женился на Виттории Аккорамбони, племяннице папы Сикста V. Ее мужа он велел предварительно убить, чтобы расчистить себе путь к браку с полезной прелестницей. Особых дивидендов это ему не принесло, так как папа не простил ему убийства мужа своей племянницы, и Орсини пришлось скрываться от мести папы. Семейная жизнь в таких условиях не налаживалась, Виттория вела себя довольно свободно, и в 1585 году Орсини подослал к ней наемного убийцу. Терпение Сикста V лопнуло, и в том же году длинная рука папы настигла, наконец, и самого Паоло Орсини. Два трупа в Неаполе В Неаполитанском королевстве тоже не обходилось без любовных историй. Мария д'Авалос, племянница известного, но неудачливого военачальника маркиза дель Васто (Альфонсо д'Авалоса) была замужем за князем Венуэсским. Эта донна влюбилась в одного из красивейших кавалеров всей Италии графа Андриано и сошлась с ним. Муж узнал об этой связи и решил расправиться с любовниками. Об этих планах мужа узнал вице-король Сицилии маркиз Пескайре, по совместительству брат Марии, и предупредил любовников об опасности, но те пренебрегли предупреждением. Мужу удалось застать любовников в постели, и он велел своим слугам убить их. Утром два остывших трупа прекрасных любовников нашли у ворот дома, но родственники Марии, родители и братья, не могли расправиться в мужем Марии, так как он сам не убивал жену, это сделали его безродные слуги, мстить которым не имело смысла. История эта наделала много шуму в королевстве, но так и осталась без значительных последствий.

Битва на Неве Князь Новгородский, а позднее великий князь Киевский, а затем Владимирский, Александр Ярославич более известен в нашей исторической памяти как Александр Невский. Он один из самых популярных героев истории Древней Руси, и конкурировать с ним могут разве что Дмитрий Донской и Иван Грозный. Большую роль в этом сыграли гениальный фильм Сергея Эйзенштейна «Александр Невский», оказавшийся созвучным событиям 40-х годов прошлого века, а в последнее время еще и конкурс «Имя Россия», в котором князь одержал посмертную победу над другими героями русской истории. Немаловажно и прославление Русской Православной Церковью Александра Ярославича как благоверного князя. Между тем всенародное почитание Александра Невского как героя началось лишь после Великой Отечественной Войны. До этого даже профессиональные историки уделяли ему гораздо меньше внимания. Например, в дореволюционных университетских курсах истории России зачастую вообще не упоминается Невская битва и Ледовое побоище. Сейчас критическое и даже нейтральное отношение к герою и святому воспринимается многими в обществе (и в профессиональных кругах, и среди любителей истории) очень болезненно. Тем не менее, среди историков продолжаются активные споры. Сложность исследований Ситуация осложняется не только субъективностью взгляда каждого ученого, но и чрезвычайной сложностью работы со средневековыми источниками. Всю информацию в них можно поделить на три группы: повторяющуюся (цитаты) уникальную проверяемую. Соответственно, доверять этим трем видам информации нужно в разной степени. Помимо всего прочего, период примерно с середины XIII по середину XIV века профессионалы иногда называют «темным» именно из-за скудности источниковой базы. Наша задача Мы попытаемся рассмотреть, как историки оценивают события, связанные с Александром Невским, и какова, по их мнению, его роль в истории. Не слишком углубляясь в аргументацию сторон, все же приведем основные выводы. Кое-где для удобства мы разделим часть нашего текста о каждом крупном событии на два раздела: «за» и «против». На самом деле, конечно, по каждому конкретному вопросу разброс мнений гораздо больше. Невская битва — что про нее известно Невская битва произошла 15 июля 1240 года в устье реки Невы между новгородско-ладожской дружиной в союзе с местным племенем ижора и шведским десантом. Надо сказать, в составе шведского отряда также были союзники — небольшая группа норвежцев и воины финского племени емь. Оценки этого столкновения, как и Ледового побоища, зависят от интерпретации текстов Новгородской первой летописи и «Жития Александра Невского». К сведениям в житии многие исследователи относятся с большим недоверием. Расходятся также ученые и в вопросе о датировке этого произведения, от чего сильно зависит реконструкция событий. Невская битва — важное событие нашей истории. Доводы «за» Невская битва – довольно крупное сражение, имевшее большое значение. Некоторые историки говорили даже о попытке экономической блокады Новгорода и закрытия выхода к Балтике. Шведами руководил зять шведского короля, будущий ярл Биргер и / или его двоюродный брат ярл Ульф Фаси. Внезапное и быстрое нападение новгородской дружины и воинов ижоры на шведский отряд предотвратило создание опорного пункта на берегу Невы, а, возможно, и последующее нападение на Ладогу и Новгород. Это был переломный момент в борьбе со шведами. В битве отличились 6 воинов новгородцев, подвиги которых описаны в «Житии Александра Невского» (есть даже попытки связать этих героев с конкретными людьми, известными по другим русским источникам). В ходе сражения юный князь Александр «возложил печать на лицо», то есть ранил в лицо полководца шведов. За победу в этой битве Александр Ярославич впоследствии получил прозвище «Невский». Невская битва — важное событие нашей истории. Доводы «против» Сразу хочется привести контраргументы к нескольким перечисленным доводам «за». Во-первых, Магнус Биргер, судя по всему, во время этой битвы был в другом месте. Поэтому точно сказать, кто руководил шведами, нельзя. Во-вторых, по поводу быстрого марш-броска русской дружины тоже далеко не все сходится. Точное место сражения нам неизвестно, но однозначно то, что находилось оно на территории современного Петербурга. А от него до Новгорода — 400 км по пересеченной местности. Кроме того, Александру надо было еще собрать новгородскую дружину и где-то соединиться с ладожанами. На все это потребовался бы как минимум месяц. Ну и добавим еще, что Невская битва вполне могла быть обычной мелкой стычкой, поскольку (если верить источникам) со стороны Руси тогда погибло 20 или менее человек. Правда, речь может идти только о знатных воинах, но это гипотетическое предположение, оно недоказуемо. Молчание шведов Шведские источники вообще не упоминают Невскую битву. Например, первая большая шведская хроника – «Хроника Эрика» — была написана значительно позже этих событий и упоминает многие шведско-новгородские конфликты. Из нее можно узнать про уничтожение шведской столицы Сигтуны в 1187 году карелами, которых подстрекали к этому новгородцы. Но про битву на Неве она умалчивает. С мечом или с крестом? Странно и то, что шведский лагерь оказался плохо укреплен. Скорее всего шведы собирались идти не вглубь территории, а крестить местное население, для чего при них были священнослужители. Этим и определяется большое внимание, уделенное описанию данного сражения в «Житии Александра Невского». Рассказ о Невской битве в житии в два раз длиннее, чем о Ледовом побоище. Для автора жития, задача которого не описать подвиги князя, а показать его благочестие, речь идет, прежде всего, не о военной, а о духовной победе. Большая политика затяжной войны Вряд ли можно говорить об этом столкновении как о переломном моменте, если борьба между Новгородом и Швецией продолжалась еще очень долго. В 1256 году шведы снова попытались укрепиться на побережье. В 1300 году им удалось построить на Неве крепость Ландскрону, но через год они ее оставили из-за постоянных набегов противника и тяжелого климата. Противостояние шло не только на берегах Невы, но и на территории Финляндии и Карелии. Достаточно вспомнить зимний финский поход Александра Ярославича 1256-1257 гг. и походы на финнов ярла Биргера. Таким образом, в лучшем случае можно говорить о стабилизации ситуации на несколько лет. Тогда тоже любили цитаты Описание битвы в целом в летописи и в «Житии Александра Невского» не следует воспринимать буквально, так как оно насыщено цитатами из других текстов: «Иудейской войны» Иосифа Флавия, «Евгениева деяния», «Троянских сказаний». Что касается поединка князя Александра с предводителем шведов, то практически такой же эпизод с ранением в лицо есть в «Житии князя Довмонта», так что этот сюжет, скорее всего, переходящий. Некоторые ученые считают, что житие псковского князя Довмонта написано раньше жития Александра и, соответственно, заимствование произошло оттуда. Роль Александра неясна и в сцене гибели части шведов на другом берегу реки – там, где дружине князя было «непроходно». Возможно, противник был уничтожен ижорой. В источниках говорится о гибели шведов от ангелов Господних, что очень напоминает эпизод из Ветхого завета (19-ая глава Четвертой Книги Царств) об уничтожении ангелом ассирийского войска царя Сеннахирима. Храбрый или Невский? Кстати. Наименование «Невский» появляется только в XIV веке. Что еще важнее, есть текст, в котором так же – «Невскими» – называются два сына князя Александра. Возможно, это были владельческие прозвища, то есть семье принадлежали земли в этом районе. В источниках, близких по времени к событиям, князь Александр носит прозвище «Храбрый». Так какой из всего этого вывод? Вывод сделать сложно. Мы видим, что имеются аргументы «за» и «против», но оценить достоверно их соотношение из-за скудности информации по Невской битве сложно. Впрочем, вы тоже можете сделать выводы — свои собственные и поделиться ими со всеми читателями нашего сайта в комментариях. И еще. Мы не заканчиваем начатую тему — впереди ждут 4 части этой статьи. Каждую неделю мы будем встречаться с вами, чтобы рассказать еще что-нибудь интересное про Александра Невского. Оставайтесь с нами! Фото — Дмитрий Якушев Библиография Тексты: 1. Александр Невский и история России. Новгород. 1996. 2. Бегунов Ю.К. Александр Невский. Жизнь и деяния святого благоверного великого князя. М., 2003. 3. Горский А.А. Александр Невский. 4. Данилевский И.Н. Александр Невский: Парадоксы исторической памяти//»Цепь времен»: Проблемы исторического сознания. М.: ИВИ РАН, 2005, с. 119-132. 5. Данилевский И.Н. Историческая реконструкция: между текстом и реальностью (тезисы). 6. Данилевский И.Н. Русские земли глазами современников и потомков (XII-XIV вв.). М. 2001. 7. Данилевский И.Н. Современные российские дискуссии о князе Александре Невском. 8. Князь Александр Невский и его эпоха: Исследования и материалы. СПб. 1995. 9. Кучкин А.В. Александр Невский – государственный деятель и полководец средневековой Руси // Отечественная история. 1996. № 5. 10. Рудаков В.Н. «Потрудился за Новгород и за всю землю русскую» Рецензия на книгу: Александр Невский. Государь. Дипломат. Воин. М. 2010. 11. Ужанков А.Н. Меж двух зол. Исторический выбор Александра Невского. 12. Феннел. Д. Кризис средневековой Руси. 1200-1304. М. 1989. 13. Флоря Б.Н. У истоков конфессионального раскола славянского мира (Древняя Русь и ее западные соседи в XIII веке). В кн.: Из истории русской культуры. Т. 1. (Древняя Русь). – М. 2000. 14. Хрусталев Д.Г. Русь и монгольское нашествие (20-50-е гг. XIII века) СПб. 2013. 15. Хрусталев Д.Г. Северные крестоносцы. Русь в борьбе за сферы влияния в Восточной Прибалтике XII – XIII вв. т. 1, 2. СПб. 2009. 16. Шенк Ф. Б. Александр Невский в русской культурной памяти: Святой, правитель, национальный герой (1263–2000) / Авторизованный пер. с нем. Е. Земсковой и М. Лавринович. М. 2007. 17. Urban. W.L. The Baltic Crusade. 1994. Видео. 1. Данилевский И.Г. Историческая реконструкция между текстом и реальностью (лекция) 2. Час Истины — Рубежи Александра Невского. (Петр Стефанович и Юрий Артамонов) 3. Ледовое побоище. Историк Игорь Данилевский о событиях 1242 года, фильме Эйзенштейна и взаимоотношениях Пскова и Новгорода. Ледовое побоище Продолжаемраскрывать деятельность Александра Невского на пересечение двух противоположных точек зрения. Мы просто приводим два мнения. Одно склоняется к формулировке «Александр Невский — герой» , другое — к тому, что его заслуги сильно преувеличены. Какое из этих мнений правильное вы можете решить для себя сами. Обсудить мнения можно прямо здесь, на сайте «Людота», в комментариях к этой статье. Итак, сегодня собираем «за» и «против» по Ледовому побоищу. Знаменитая битва, известная нам как «Ледовое побоище», произошла в 1242 году. На льду Чудского озера сошлись войска под началом Александра Невского и немецкие рыцари с подчиненными им эстами (их в древности называли «чудь», отсюда и название озера). По этому сражению источников больше, чем по Невской битве: его упоминают несколько русских летописей и «Житие Александра Невского». А также «Ливонская рифмованная хроника», написанная немцами и отражающая позицию Тевтонского ордена. Ледовое побоище — главная битва русских с немцами. Доводы «за». В 40-х годах XIII века папство организовало крестовый поход в Прибалтику, в котором участвовали Швеция (Невская битва), Дания и Тевтонский орден, в котором состояли исключительно немцы. Во время этого похода в 1240 году немцами была захвачена крепость Изборск. Затем, 16 сентября 1240 года, там было разбито псковское войско. Погибло, если верить летописям, от 600 до 800 человек. Далее был осажден Псков, который вскоре капитулировал. В результате псковская политическая группировка во главе с боярином Твердилой Иванковичем подчиняется Ордену. Немцы отстраивают крепость Копорье, совершают набег на Водскую землю, подконтрольную Новгороду. Новгородские бояре просят великого князя Владимирского Ярослава Всеволодовича вернуть им на княжение своего сына, молодого Александра Ярославича, изгнанного «меньшими людьми» по неизвестным нам причинам. Князь Ярослав сначала предлагает им своего другого сына Андрея, но они предпочитают вернуть Александра. В 1241 году Александр, по-видимому, с войском новгородцев, ладожан, ижор и карелов отвоевывает новгородские территории и берет штурмом Копорье. В марте 1242 года Александр с большим войском, включая суздальские полки, приведенные его братом Андреем, изгоняет немцев из Пскова. Затем боевые действия переносятся на территорию противника в Ливонию. Немцы разбивают передовой отряд новгородцев под командованием Домаша Твердиславича и Кербета. Основные войска Александра отступают на лед Чудского озера. Там, на Узмени, у Вороньего камня (точное место ученым неизвестно, идут дискуссии) 5 апреля 1242 года и происходит сражение, ставшее легендарным. Численность войска Александра Ярославича составляет не менее 10 000 человек. Под его стяг встали сразу 3 полка – новгородский, псковский и суздальский. По поводу противника не все до конца ясно. «Ливонская рифмованная хроника» говорит о том, что немцев было меньше, чем русских. По-видимому, русскими был осуществлен маневр окружения, и Орден потерпел поражение. Немецкие источники сообщают, что погибло 20 рыцарей, и 6 было взято в плен, а русские источники повествуют о потерях у немцев в 400-500 человек и о 50 пленных. Чуди погибло «бесчисла». Ледовое побоище — крупное сражение, значительно повлиявшее на политическую ситуацию. В Советской историографии было даже принято говорить о нем как о крупнейшем сражении средневековья. Ледовое побоище — главная битва с немцами. Доводы «против». Начнем с того, что сама версия об общем крестовом походе сомнительна. У Запада в тот период не было ни достаточных сил, ни общей стратегии, что подтверждается значительной разницей по времени между действиями шведов и немцев. Кроме того территория, которую историки условно называют Ливонской конфедерацией, не была единой. Здесь обосновались несколько мощных сил, которые находились между собой в очень сложных, зачастую конфликтных отношениях. В конфедерацию входили: земли архиепископств Рижского и Дорпатского, владения датчан Орден меченосцев (с 1237 года он вошел в состав Тевтонского ордена в качестве его Ливонского ландмейстерства — проще говоря, территориального подразделения). Почему в XIII веке не было никакого Drang nah Osten? Тяжелые отношения были и внутри ордена между бывшими меченосцами и прибывшими к ним на подкрепление тевтонскими рыцарями. Политика у тевтонцев и бывших меченосцев на русском направлении была разной. Когда глава тевтонского ордена в Пруссии Ханрик фон Винда узнал о начале войны с русскими, он тут же отстранил ландмейстера Ливонии Андреаса фон Вёльвена от власти. Новый ландмейстер Дитрих фон Грёнинген, уже после Ледового побоища, заключил с русскими мир, освободив все занятые земли и обменяв пленных. В такой ситуации ни о каком объединенном «Натиске на Восток» не могло быть и речи. Столкновение 1240-1242 гг. – это обычная борьба за сферы влияния, которая то обострялась, то утихала. Почему Александр отпустил немцев? Помимо всего прочего, конфликт между Новгородом и немцами напрямую связан с псковско-новгородской политикой. Прежде всего — с историей изгнания псковского князя Ярослава Владимировича, который нашел пристанище у Дорпатского епископа Германа и пытался вернуть себе престол с его помощью. Масштабы событий, видимо, несколько преувеличены некоторыми современными учеными. Александр действовал осторожно, чтобы не испортить полностью отношения с Ливонией. Так, взяв Копорье, он казнил только эстов и вожан, а немцев отпустил. Захват Александром Пскова – это на самом деле изгнание двух рыцарей фогтов (то есть судей) со свитой (вряд ли больше 30 человек), сидевших там по договору с псковичами. Кстати, некоторые историки считают, что этот договор был фактически заключен против Новгорода. В целом отношения Пскова с немцами были менее конфликтные, чем у Новгорода. Например, псковичи участвовали в битве при Шауляе против литовцев в 1236 году на стороне Ордена меченосцев. Кроме того, Псков часто страдал от немецко-новгородских пограничных конфликтов, так как немецкие войска, посылаемые против Новгорода, часто не доходили до новгородских земель и грабили более близкие псковские владения. На землях архиепископа Само «Ледовое побоище» произошло на землях не Ордена, а Дорпатского архиепископа, так что большая часть войск, скорее всего, состояла из его вассалов. Есть основания полагать, что значительная часть войск Ордена одновременно готовилась к войне с земгалами и куршами. Кроме того, обычно не принято упоминать, что Александр отправил свои войска в «разгон» и «зажитье» то есть, говоря современным языком, грабить местное население. Основной способ ведения средневековой войны – нанесение максимального экономического урона противнику и захват добычи. Именно в «разгоне» немцами был разгромлен передовой отряд русских. Численность и потери сторон Конкретные подробности битвы реконструировать трудно. Многие современные историки считают, что немецкое войско не превышало 2000 человек. Некоторые историки говорят всего о 35 рыцарях и 500 пехотинцах. Русское войско, возможно, было несколько больше, но вряд ли значительно. «Ливонская рифмованная хроника» сообщает лишь, что немцы использовали «свинью», то есть построение клином, и что «свинья» пробила строй русских, у которых было много лучников. Рыцари сражались храбро, но их победили, а часть дорпатцев бежала, чтобы спастись. Что касается потерь, то единственное объяснение, почему данные летописей и «Ливонской рифмованной хроники» разнятся, это предположение, что немцы считали только потери среди полноправных рыцарей Ордена, а русские – общие потери всех немцев. Скорее всего, здесь, как и в других средневековых текстах, сообщения о численности погибших очень условны. Где-то между первым и пятым апреля Неизвестна даже точная дата «Ледового побоища». Новгородская летопись приводит дату 5 апреля, псковская – 1 апреля 1242 года. Да и было ли оно «ледовым», неясно. В «Ливонской рифмованной хронике» есть слова: « С обеих сторон убитые падали на траву». Политическое и военное значение «Ледового побоища» также преувеличено, особенно в сравнении с более крупными битвами при Шауляе (1236 г.) и Раковоре (1268 г). Известна древнерусская пасхальная таблица, то есть расчет дат Пасхи, куда входит интересующий нас период. На ее страницах есть маргиналии (записи на полях) с указанием важнейших событий. Там перечислены даты смерти некоторых князей и военные действия: Липицкая битва (1216 г.), Битва на Калке (1223 г.), «Батыево нашествие» (1237 г.), Раковорская битва (1268г.). Как видим, среди них не фигурируют ни Невская битва, ни «Ледовое побоище». Таково было, по-видимому, отношение современников к рассматриваемым нами эпизодам. Подведем итог Как нам кажется, аргументов, свидетельствующих о том, что «Ледовое побоище» было одним из самых значительных сражений древнерусской истории, недостаточно. Но оно уже навсегда останется знаковым событием в нашей культуре. Сколько бы доводов ни приводили историки, перед глазами все равно будет возникать эпическое полотно сражения на Чудском озере, героический облик Николая Черкасова в роли Александра Невского и звучать гениальная музыка Сергея Прокофьева. Библиография. Тексты: Александр Невский и история России. Новгород. 1996. Бахтин А.П. Внутренние и внешнеполитические проблемы Тевтонского ордена, в Пруссии и Ливонии в конце 1230 — начале 1240-х гг. Ледовое побоище в зеркале эпохи//Сборник научных работ посв. 770-летию битвы на Чудском озере. Сост. М.Б. Бессуднова. Липецк. 2013 С. 166-181. Бегунов Ю.К. Александр Невский. Жизнь и деяния святого благоверного великого князя. М., 2003. Вернадский Г.В. Два подвига св. Александра Невского // Евразийский временник. Кн. IV. Прага, 1925. Горский А.А. Александр Невский Данилевский И.Н. Александр Невский: Парадоксы исторической памяти//»Цепь времен»: Проблемы исторического сознания. М.: ИВИ РАН, 2005, с. 119-132. Данилевский И.Н. Историческая реконструкция: между текстом и реальностью (тезисы). Данилевский И.Н. Ледовое побоище: смена образа // Отечественные записки. 2004. — №5. Данилевский И.Н. Александр Невский и Тевтонский Орден. Данилевский И.Н. Русские земли глазами современников и потомков (XII-XIV вв.). М. 2001. Данилевский И.Н. Современные российские дискуссии о князе Александре Невском. Князь Александр Невский и его эпоха: Исследования и материалы. СПб. 1995. Кучкин А.В. Александр Невский – государственный деятель и полководец средневековой Руси // Отечественная история. 1996. № 5. Матузова Е. И., Назарова Е. Л. Крестоносцы и Русь. Конец XII – 1270 г. Тексты, перевод, комментарий. М. 2002. Рудаков В.Н. «Потрудился за Новгород и за всю землю русскую» Рецензия на книгу: Александр Невский. Государь. Дипломат. Воин. М. 2010. Ужанков А.Н. Меж двух зол. Исторический выбор Александра Невского. Феннел. Д. Кризис средневековой Руси. 1200-1304. М. 1989. Флоря Б.Н. У истоков конфессионального раскола славянского мира (Древняя Русь и ее западные соседи в XIII веке). В кн.: Из истории русской культуры. Т. 1. (Древняя Русь). – М. 2000. Хрусталев Д.Г. Русь и монгольское нашествие (20-50-е гг. XIII века) СПб. 2013. Хрусталев Д.Г. Северные крестоносцы. Русь в борьбе за сферы влияния в Восточной Прибалтике XII – XIII вв. т. 1, 2. СПб. 2009. Urban. W.L. The Baltic Crusade. 1994. Видео. Данилевский И.Г. Историческая реконструкция между текстом и реальностью (лекция) Час Истины — Рубежи Александра Невского. (Петр Стефанович и Юрий Артамонов) Ледовое побоище. Историк Игорь Данилевский о событиях 1242 года, фильме Эйзенштейна и взаимоотношениях Пскова и Новгорода. Фото Дмитрия Якушева Каратель Неврюй Наиболее болезненным моментом в обсуждении жизни Александра Невского являются его отношения с Ордой. Александр действительно ездил в Сарай (1247, 1252, 1258 и 1262 гг.) и Каракорум (1247-1249 гг.). Некоторыми горячими головами он объявляется чуть ли не коллаборационистом, предателем отечества и Родины. Но, во-первых, такая постановка вопроса – явный анахронизм. Таких понятий как «Отечество» или «Родина» даже не было в древнерусском языке XIII века. Во-вторых, за ярлыками на княжение или по другим причинам в Орду ездили все князья, даже Даниил Галицкий, дольше всех оказывавший ей прямое сопротивление. Ордынцы князей, как правило, принимали с честью, хотя летопись Даниила Галицкого оговаривается, что «злее зла честь татарская». Князьям приходилось соблюдать некие ритуалы: проходить через разожженные огни, пить кумыс, поклоняться изображению Чингисхана – то есть делать то, что оскверняло человека по понятиям христианина того времени. Большинство князей и, видимо, Александр тоже, подчинялось этим требованиям. Известно лишь одно исключение: Михаил Всеволодович Черниговский, который в 1246 году отказался повиноваться, и был за это убит (причислен к лику святых по чину мучеников на соборе 1547 года). В целом события на Руси, начиная с 40-х годов XIII века, нельзя рассматривать в отрыве от политической ситуации в Орде. Что такое Неврюева рать и какой от нее был вред? Один из самых драматических эпизодов русско-ордынских отношений — «Неврюева рать» — произошел в 1252 году. Ход событий был следующим. Александр Ярославич едет в Сарай, после чего Батый отправляет войско во главе с полководцем Неврюем («Неврюева рать») против Андрея Ярославича — князя Владимирского и родного брата Александра. Андрей бежит из Владимира в Переяславль-Залесский, где правит их младший брат Ярослав Ярославич. Князьям удается бежать от татар, но жена Ярослава погибает, их дети попадают в плен, а потери простых людей, по словам летописца, огромны — их убито «бесчисла». После ухода Неврюя Александр возвращается на Русь и садится на престол во Владимире. До сих пор идут дискуссии, причастен ли был Александр к походу Неврюя. Александр отдал Русь татарам на растерзание. Доводы «за» Наиболее жесткая оценка этих событий у английского историка Феннела: «Александр предал своих братьев». Многие историки считают, что Александр специально ездил в Орду жаловаться хану на Андрея, тем более, что подобные случаи известны по более позднему времени. Жалобы могли быть следующие: Андрей, младший брат, несправедливо получил великое княжение Владимирское, взяв себе отцовские города, которые должны принадлежать старшему из братьев; он не доплачивает дань. Тонкость тут была в том, что Александр Ярославич, будучи великим Киевским князем, формально обладал большей властью, чем великий князь Владимирский Андрей. Но, на самом деле, Киев, разоренный еще в XII веке Андреем Боголюбским, а затем монголами, к тому времени утратил свое значение, и поэтому Александр сидел в Новгороде. Такое распределение власти соответствовало монгольской традиции, по которой владение отца получает младший брат, а старшие братья завоевывают себе земли сами. В результате конфликт между братьями разрешился столь драматическим образом. Александр отдал Русь татарам на растерзание. Доводы «против» Прямых указаний на жалобу Александра в источниках нет. Исключение – текст Татищева. Но последние исследования показали, что этот историк не использовал, как раньше считалось, неизвестные источники; он не разграничивал пересказ летописей и свои комментарии. Изложение жалобы, по-видимому, является комментарием автора. Аналогии с более поздним временем – неполные, так как позднее князья, успешно жаловавшиеся в Орде, сами участвовали в карательных походах. Историк А. А. Горский предлагает следующую версию событий. По-видимому, Андрей Ярославич, опираясь на ярлык на Владимирское княжение, полученный в 1249 году в Каракоруме от враждебной Сараю ханши Огуль-Гамиш, пытался вести себя независимо от Батыя. Но в 1251 году ситуация изменилась. К власти в Каракоруме при поддержке Батыя приходит хан Мунке (Менгу). Видимо, Батый решает перераспределить власть на Руси и вызывает князей к себе в столицу. Александр едет, а Андрей нет. Тогда Батый посылает войско Неврюя на Андрея и одновременно войско Куремсы на его тестя непокорного Даниила Галицкого. Впрочем, для окончательного разрешения этого спорного вопроса, как обычно, не хватает источников. В 1256-1257 годах проходила перепись населения по всей Великой Монгольской империи с целью упорядочения налогообложения, однако она была сорвана в Новгороде. Этот город во время Батыева нашествия не был покорен (на севере монголы дошли только до Торжка) и поэтому не желал подчиняться. К 1259 году Александр Невский подавил новгородское восстание (за что его до сих пор не любят в этом городе), обеспечил проведение переписи и выплату «выхода» (так в источниках называется дань в Орду). Как видим, Александр Ярославич был очень лоялен по отношению к Орде, но тогда это была политика практически всех русских князей. В сложной ситуации приходилось идти на компромиссы с необоримой силой Великой Монгольской империи, о которой папский легат Плано Карпини, побывавший в Каракоруме, заметил, что победить их может только Бог. Библиография Тексты: Александр Невский и история России. Новгород. 1996. Бегунов Ю.К. Александр Невский. Жизнь и деяния святого благоверного великого князя. М., 2003. Горский А.А. Александр Невский Данилевский И.Н. Русские земли глазами современников и потомков (XII-XIV вв.). М. 2001. Данилевский И.Н. Современные российские дискуссии о князе Александре Невском. Егоров В.Л. Александр Невский и Чингизиды // Отечественная история. 1997. № 2. Князь Александр Невский и его эпоха: Исследования и материалы. СПб. 1995. Кучкин А.В. Александр Невский – государственный деятель и полководец средневековой Руси // Отечественная история. 1996. № 5. Рудаков В.Н. «Потрудился за Новгород и за всю землю русскую» Рецензия на книгу: Александр Невский. Государь. Дипломат. Воин. М. 2010. Ужанков А.Н. Меж двух зол. Исторический выбор Александра Невского. Феннел. Д. Кризис средневековой Руси. 1200-1304. М. 1989. Хрусталев Д.Г. Русь и монгольское нашествие (20-50-е гг. XIII века) СПб. 2013. Хрусталев Д.Г. Северные крестоносцы. Русь в борьбе за сферы влияния в Восточной Прибалтике XII – XIII вв. т. 1, 2. СПб. 2009. Шенк Ф. Б. Александр Невский в русской культурной памяти: Святой, правитель, национальный герой (1263–2000) / Авторизованный пер. с нем. Е. Земсковой и М. Лавринович. М. 2007. Видео Час истины — Золотая Орда — Русский выбор (Игорь Данилевский и Владимир Рудаков) передача 1-ая. Час Истины — Ордынское иго — Версии (Игорь Данилевский и Владимир Рудаков) Верный выбор В последнее время основной заслугой Александра Невского считается не защита северо-западных рубежей Руси, а, так сказать, концептуальный выбор между Западом и Востоком в пользу последнего. Князь выбирал между Западом и Востоком. Доводы «за» Так думают многие историки и считают этот выбор верным. Часто приводится знаменитое высказывание историка-евразийца Г. В. Вернадского из его публицистической статьи «Два подвига св. Александра Невского»: «…глубоким и гениальным наследственным историческим чутьем Александр понял, что в его историческую эпоху основная опасность для Православия и своеобразия русской культуры грозит с запада, а не с востока, от латинства, а не от монгольства». Далее Вернадский пишет: «Подчинение Александра Орде иначе не может быть оценено, как подвиг смирения. Когда исполнились времена и сроки, когда Русь набрала сил, а Орда, наоборот – измельчала, ослабла и обессилела и тогда стала уже ненужною Александрова политика подчинения Орде… тогда политика Александра Невского естественно должна была превратиться в политику Дмитрия Донского». Следует пояснить, что монголы были абсолютно веротерпимы, в то время как союз с Западной Европой, вероятно, предполагал бы унию с папским престолом. Князь выбирал между Западом и Востоком. Доводы «против» Такая оценка мотивов деятельности Невского – оценка по последствиям – страдает с точки зрения логики. Князь ведь не мог предвидеть дальнейшее развитие событий. Кроме того, как иронично заметил И. Н. Данилевский, Александр не выбрал, а его выбрали (выбрал Батый), да и выбор князя был «выбором на выживание». Кое-где Данилевский высказывается даже еще жестче, считая, что политика Невского повлияла на продолжительность зависимости Руси от Орды (историк ссылается на успешную борьбу Великого княжества Литовского с ордынцами) и, наряду с более ранней политикой Андрея Боголюбского, на формирование типа государственности Северо-Восточной Руси как «деспотической монархии». Здесь стоит привести более нейтральное мнение историка А. А. Горского: «В целом можно констатировать, что в действиях Александра Ярославича нет оснований искать какой-то осознанный судьбоносный выбор. Он был человеком своей эпохи, действовал в соответствии с мировосприятием того времени и личным опытом. Александр был, выражаясь по-современному, «прагматиком»: он выбирал тот путь, который казался ему выгодней для укрепления его земли и для него лично. Когда это был решительный бой, он давал бой; когда наиболее полезным казалось соглашение с одним из врагов Руси, он шёл на соглашение». «Любимый герой детства». Так назвал один из разделов весьма критической статьи об Александре Невском историк И.Н. Данилевский. Признаюсь, и для меня, автора этих строк, наряду с Ричардом I Львиное Сердце, Александр Невский был любимым героем. «Ледовое побоище» «реконструировал» в деталях с помощью солдатиков. Так что автор точно знает, как оно все было на самом деле. Но если говорить серьезно, то, как было сказано выше, данных для целостной оценки личности Александра Невского нам не хватает. Как это чаще всего бывает при изучении ранней истории, мы более или менее знаем о том, что что-то произошло, но, зачастую, не знаем и никогда не узнаем как. Личное же мнение автора состоит в том, что аргументация позиции, которую мы условно обозначили как «против», выглядит более серьезной. Возможно, исключение составляет эпизод с «Неврюевой ратью» – там ничего точно сказать нельзя. Окончательный же вывод остается за читателем. Может быть, больше чем когда-либо, мы ждем ваших комментариев по этой животрепещущей теме. И очень советуем почитать литературу и посмотреть видео, ссылки на значительную часть из которых приведены после каждой из частей статьи. Библиография. Тексты: Александр Невский и история России. Новгород. 1996. Бегунов Ю.К. Александр Невский. Жизнь и деяния святого благоверного великого князя. М., 2003. Вернадский Г.В. Два подвига св. Александра Невского // Евразийский временник. Кн. IV. Прага, 1925. Горский А.А. Александр Невский Данилевский И.Н. Александр Невский: Парадоксы исторической памяти//»Цепь времен»: Проблемы исторического сознания. М.: ИВИ РАН, 2005, с. 119-132. Данилевский И.Н. Русские земли глазами современников и потомков (XII-XIV вв.). М. 2001. Данилевский И.Н. Современные российские дискуссии о князе Александре Невском. Кучкин А.В. Александр Невский – государственный деятель и полководец средневековой Руси // Отечественная история. 1996. № 5. Рудаков В.Н. «Потрудился за Новгород и за всю землю русскую» Рецензия на книгу: Александр Невский. Государь. Дипломат. Воин. М. 2010. Ужанков А.Н. Меж двух зол. Исторический выбор Александра Невского. Шенк Ф. Б. Александр Невский в русской культурной памяти: Святой, правитель, национальный герой (1263–2000) / Авторизованный пер. с нем. Е. Земсковой и М. Лавринович. М. 2007. http://ludota.ru

Васко да Гама В предлагаемой вашему вниманию серии очерков я хочу рассказать о начальном периоде португальского присутствия в Индии и её окрестностях. Описание открытия морского пути в Индию представляет большой интерес, но о тех событиях я расскажу в другой раз. Отмечу только, что морской путь в Индию вокруг Африки намного длиннее того пути, который проделал Колумб, открывая Америку, и его открытие вполне заслуживает отдельного рассказа. Когда португальцы появились в Индийском океане, то на всём пути от Аравии до Китая находилось большое количество процветающих портов и крепостей. Первостепенное значение имели Аден, Ормуз, Каликут, Малакка, но были ещё и Пиди на Суматре, Демаха, Каннанур, Камбей и пр., но Каликут выделялся из них не только своим богатством. Вот что писал известный историк шейх Абд ар-Раззад (1413-1481), путешествовавший по Индии в 1441-1444 гг.: “В Каликуте каждый корабль, откуда бы он ни пришёл и куда бы он ни направлялся, равноправен с другими кораблями... Безопасность и правосудие настолько сильны там, что купцы не боятся за свои товары и даже самые богатые из них без страха там останавливаются”. В порту города находилось множество складов, в которых за умеренную плату купцы могли хранить свои грузы – ведь эти склады принадлежали государству и охранялись воинами саморина. Так португальцы назвали правителя Каликута, исказив его титул “властителя моря” – самудра-раджа. Иностранцы пользовались в Каликуте всеми правами местных жителей, они могли свободно соблюдать свои национальные и религиозные обычаи. Основных ограничений было только два: нельзя было убивать коров и есть их мясо и нельзя было вести религиозные споры. Так было до тех пор, пока в Индийском океане не появились европейцы, точнее, португальцы. Потому что купцы итальянских государств, в первую очередь Венеции и Генуи, вели свою торговлю через Египет, поддерживали монопольные цены на восточные товары в Европе, и не помышляли о военной экспансии – у них и не было на это сил. Португальцы же не только хотели лишить итальянцев монополии на торговлю с Востоком – они хотели забрать всю торговлю с Востоком в свои жадные руки. Именно в Каликут прибыл Васко [правильнее - Вашку] да Гама (1469-1524) в мае 1498 года во время своего “открытия” морского пути в Индию. Португальская эскадра состояла из трёх кораблей и одного транспорта и не представляла собой большой военной силы несмотря даже на наличие пушек, которых не было ни у индийцев, ни у арабов. Васко да Гама отправил на берег Жуана Нуньеша, крещёного еврея, знавшего арабский и древнееврейский языки, чтобы тот под видом обычного покупателя осмотрелся в городе и разузнал, что там к чему. Но Нуньеша сразу же придержали и доставили в дом к двум арабским торговцам из Орана, которые говорили по-кастильски и по-генуэзски. Арабы начали с места в карьер: "Чёрт вас подери, кто вас сюда принёс?" Арабы стали интересоваться, что занесло Нуньеша так далеко от его родины, на что он ответил: "Мы пришли искать христиан и пряности". Арабы ехидно поинтересовались, почему же не прислали своих кораблей правители Кастилии, Франции или Венеции. Но Нуньеш был, по словам современника, "человеком тонкого ума", и он смело солгал: "Потому что король Португалии этого не позволил!" После беседы с арабами Нуньеш вернулся обратно с человеком, которого португальцы стали называть Монсайди. Этот Монсайди оказал португальцам в Каликуте множество ценных услуг, а потом отправился с да Гамой в Португалию, где и жил до самой смерти, приняв христианство. Саморина в это время в Каликуте не оказалось – он был в городе Поннани, что в 28 км к югу от Каликута. Радушно приняв португальских посланников от да Гамы, саморин сообщил, что вскоре возвращается в Каликут. Саморин Каликута был рад появлению европейцев, так как надеялся, что у арабских торговцев, которые держали в своих руках торговлю с Европой, появятся конкуренты, и это принесёт в казну государства новые доходы. Саморин ещё не сталкивался с европейцами, кроме итальянцев, но арабские купцы пытались предупредить его об опасности, грозящей со стороны новых гостей. Саморин пренебрёг их предупреждениями, решив, что арабы просто боятся конкуренции. Васко да Гама нанёс визит саморину 29 мая 1498 года. Во время беседы он рассказал саморину о португальских плаваниях, о португальском могуществе, и том, что его корабли являются только частью большого флота, посланного королём Португалии в Индию. Да Гама также обещал передать при следующей встрече два письма от своего короля. Саморин любезно ответил, что "он считает его другом и братом и пошлёт вместе с ним послов в Португалию". Приём, оказанный португальцам, поразил адмирала да Гаму своей восточной пышностью, хотя по местным понятиям это был далеко не самый шикарный приём. Да Гама сказал своим спутникам: "В Португалии и представить себе не могут, как нас здесь чествуют!" На следующее утро Васко да Гама позвал сановников саморина и показал им подарки, которые он собирался поднести правителю Каликута. Индийцы удивлённо разглядывали жалкие дары, разложенные в комнате. Там было "двенадцать кусков полосатой материи, четыре красные шапки, шесть шляп, четыре нити кораллов, ящик с шестью тазиками для мытья рук, ящик сахара, два бочонка масла и два – мёда". Арабский сановник саморина категорически отказался передавать эти вещи саморину, с презрительным смехом "сказав, что такие вещи нельзя предлагать царю, что самый бедный купец из Мекки или любой части Индии приносит больше, и что, если он хочет поднести подарок, пусть подносит золото, ибо подобных вещей царь не примет". Гама попытался выправить ситуацию и сказал сановникам, что они его неправильно поняли, что это его личные, Васко да Гамы, дары саморину, что португальский король, конечно же, пришлёт саморину намного более ценные дары. "Но сановники саморина наотрез отказались передавать эти дары и не позволили Гаме послать их, а когда они ушли, явились какие-то мавританские купцы, и все они с презрением говорили о подарках, которые капитан желал послать царю". Васко да Гама потребовал нового свидания с саморином, но ответа не было. Капитан да Гама и не подозревал, что индийцы уже прекрасно всё знали о его подвигах в Восточной Африке, и о его реальных силах. В глазах индийцев и арабов он был не только разбойником, но и лжецом. Наконец, Васко да Гаму пригласили к саморину, но заставили в течение четырёх часов просидеть перед закрытой дверью. Во время этого свидания саморин был более резок с португальцами и заявил, что отсутствие подарков очень неприятно для него. [Следует иметь в виду, что вручение богатых подарков правителям было не только самым обычным делом на Востоке – это была часть необходимого церемониала при представлении правителям.] Капитан вручил саморину письма от короля Португалии, после чего саморин завил Васко да Гаме, чтобы тот "прочно поставил на якорь свои суда, выгрузил товары и продал их как можно выгоднее". Да, саморин разрешил португальцам разместить свои товары на складе и начать торговлю, однако торговля шла очень вяло, так как большинство португальских товаров не представляли особого интереса для покупателей, да и их качество чаще всего уступало качеству восточных товаров. Васко да Гама нуждался в грузе пряностей, чтобы расплатиться с кредиторами и окупить экспедицию, но золота и серебра у португальцев было мало. Время шло, и росло раздражение адмирала. Наконец, 10 августа Васко да Гама направил саморину резкое письмо, в котором потребовал предоставить ему в долг груз пряностей. Саморин был оскорблён таким посланием, и на следующий день на борт к адмиралу поднялся чиновник, предложивший португальцам погасить задолженность по таможенным сборам и за аренду склада. Взбешённый да Гама велел арестовать этого наглого азиата, а заодно и всех попавшихся под руку индийцев. Саморин в ответ арестовал на берегу португальского фактора и его помощника. Желая примириться с да Гамой, саморин вскоре отпустил арестованных португальцев, но адмирал проигнорировал жест примирения и увёл свои корабли из Каликута, прихватив заложников. Но не возвращаться же без пряностей! И адмирал решил зайти в близлежащий Каннанур, соперничавший с Каликутом. Трудно сказать, что наплёл да Гама правителю Каннанура о событиях в Каликуте, но, очевидно, его рассказ понравился местным властям, враждовавшим с Каликутом, так что ему удалось нагрузить свои корабли вожделёнными пряностями и с триумфом вернуться в Португалию. Торжественный въезд Васко да Гамы в Лиссабон состоялся 19 сентября 1499 года. Первый контакт португальцев с Востоком прошёл без кровопролития. Васко да Гама не только открыл для португальцев морской путь в Индию, но и стоимость привезённых им товаров в несколько раз превысила расходы на организацию экспедиции, но точно оценить размер полученной прибыли мы теперь не можем. Чтобы торговля с Востоком оставалась прибыльной, португальцам нужна была монополия, а для этого требовалось прикрыть арабскую торговлю и взять всё дело в свои жесткие руки. Это означало только одно – войны с арабами и индийцами, в которых сравнительно немногочисленные европейцы пока обладали большими преимуществами – пушками и латами.

"Был я вчера у Анны Ахматовой. Застал О.А. Судейкину в постели. Лежит изящная, хрупкая – вся в жару. У неё вырезали кисту, под местной анестезией... Ахматова утомлена страшно. В доме нет служанки, она сама и готовит, и посуду моет, и ухаживает за Ольгой Аф[анасьевной], и двери открывает, и в лавочку бегает."Скоро встану на четвереньки, с ног свалюсь". Она потчевала меня чаем и вообще отнеслась ко мне сердечно. Очень рада – благодаря вмешательству Союза [писателей] она получила 10 фунтов от своих издателей – и теперь может продать новое издание своих книг. До сих пор они обе были абсолютно без денег – и только вчера сразу один малознакомый человек дал им взаймы 3 червонца, а Рабинович принёс Анне Андреевне 10 фунт[ов] стерлингов. Операцию Ив. Ив. Греков производил бесплатно. У Ахматовой вид кроткий, замученный: "Летом писала стихи, теперь нет ни минуты времени". Показывала гипсовый слепок со своей руки: "Вот моя левая рука. Она немного больше настоящей. Но как похожа. Её сделают из фарфора, я напишу вот здесь:"Моя левая рука" - и пошлю одному человеку в Париж".Мы заговорили о книге Губера "Донжуанский список Пушкина" (которой Ахм[атова] ещё не читала). "Я всегда, когда читаю о любовных историях П[у]шк[ина], думаю, как мало наши пушкинисты понимают в любви. Все их комментарии – сплошное непонимание". (И покраснела.) О Сологубе: "Очень непостоянный. Сегодня одно, завтра другое..." 28.10.1923 "У Анны Ахм[атовой] я познакомился с барышней Рыковой. Обыкновенная. Ахматова посвятил[а] ей стихотворение: "Всё разрушено" и т.д. Критик Осовский (так!) в "Известиях" пишет, что это стихотворение – революционное, т.к. посвящено жене комиссара Рыкова. Ахм[атова] хохотала очень". Здесь требуется сделать небольшое пояснение. Дело в том, что стихотворение "Всё расхищено, предано, продано..." Ахматова посвятила своей подруге Наталье Викторовне Рыковой, которая была женой профессора Г.А. Гуковского и никакого отношения она к комиссару А.И. Рыкову не имела. А критик Н. Осинский в статье, напечатанной в газете "Правда" 4 июня 1922 года, в полемике с эмигрантскими критиками по поводу данного стихотворения написал: "Одна беда, рецензенты не сообразили, что Н. Рыкова, коей посвящено стихотворение, является женой "большевистского комиссара". И Осинский не знал деталей, и Чуковский не совсем точно передаёт события. Ноябрь, 14, 1923, среда "Был вчера у Ахматовой. Она переехала на новую квартиру – Казанская, 3, кв. 4. Снимает у друзей две комнаты. Хочет ехать со мною в Харьков. Тёплого пальто у неё нет: она надевает какую-то фуфайку "под низ", а сверху лёгонькую кофточку. Я пришёл к ней сверить корректуру письма блока к ней – с оригиналом. Она долго искала письмо в ящиках комода, где в великом беспорядке – карточки Гумилёва, книжки, бумажки и пр."Вот редкость" - и показала мне на франц[узском] языке договор Гумилёва с каким-то франц[узским] офицером о покупке лошадей в Африке. В комоде – много фотографий балерины Спесивцевой – очевидно, для О.А. Судейкиной, которая чрезвычайно мило вылепила из глины для фарфорового завода статуэтку танцовщицы – грациозно, изящно. Статуэтка уже отлита в фарфоре – прелестная. "Оленька будет её раскрашивать..." Так как Анне Андреевне нужно было спешить на заседание Союза Писателей, то мы поехали в трамвае № 5. Я купил яблок и предложил одно Ахматовой. Она сказала: "На улице я есть не буду, всё же у меня "гайдуки", а вы дайте, я съем на заседании". ["Гайдук" упоминается в её стихах о царе. Теперь критики, не зная, о ком стихи, стали писать, что Ахматова ездит с гайдуками.] Оказалось, что у неё в трамвае не хватает денег на билет (трамвайный билет стоит теперь 50 мил[лионов], а у Ахматовой всего 15 мил.) "Я думала, что у меня 100 мил[лионов], а оказалось десять". Я сказал: "Я в трамвае широкая натура, согласен купить вам билет". "Вы напоминаете мне, - сказала она, - одного американца в Париже. Дождь, я стою под аркой, жду, когда пройдёт, американец тут же и нашёптывает:"Мамзель, пойдём в кафе, я угощу вас стаканом пива". Я посмотрела на него высокомерно. Он сказал: "Я угощу вас стаканом пива, и знайте, что это вас ни к чему не обязывает"". 24.11.1923 "Из Госиздата к Ахматовой. Милая – лежит больная. Невроз солнечного сплетения. У неё в гостях Пунин. Она очень возмущена тем, что для "Критического сборника", затеваемого издательством "Мысль", Ив. Разумник взял статью Блока, где много нападков на Гумилёва. - Я стихов Гумилёва не любила... вы знаете... но нападать на него, когда он расстрелян. Пойдите в "Мысль", скажите, чтобы они не смели печатать. Это Ив. Разумник нарочно". 25.11.1923 "... по дороге зашёл к Ахматовой. Она лежит, - подле неё Стендаль "De l’amour" ("О любви"). Впервые приняла меня вполне по душе."Я, говорит, вас ужасно боялась. Когда Анненков мне сказал, что вы пишете обо мне, я так и задрожала: пронеси Господи". Много говорила о Блоке. "В Москве многие думают, что я посвящала свои стихи Блоку. Это неверно. Любить его как мужчину я не могла бы. Притом ему не нравились мои ранние стихи. Это я знала – он не скрывал этого. Как-то мы с ним выступали на Бестужевских курсах – я, он и, кажется Николай Морозов. Или Игорь Северянин? Не помню. (Потому что мы два раза выступали с блоком на Бестужевских – раз вместе с Морозовым, раз вместе [с] Игорем. Морозова тогда только что выпустили из тюрьмы...) И вот в артистической – Блок захотел поговорить со мной о моих стихах и начал:"Я недавно с одной барышней переписывался о Ваших стихах". А я дерзкая была и говорю ему: Ваше мнение я знаю, а скажите мне мнение барышни..." Потом подали автомобиль. Блок опять хотел заговорить о стихах, но с нами сел какой-то юноша-студент..." Ахматова не зря боялась публикации Чуковского, она предчувствовала, во что это может вылиться. Ещё в 1921 году Чуковский прочитал в Доме Искусств лекцию: Ахматова и Маяковский. В рассматриваемое нами время Чуковский перерабатывал своё выступление в статью, которая немного позднее и была опубликована. Противопоставление в статье салонной поэзии Ахматовой и пролетарской поэзии Маяковского спровоцировало травлю Ахматовой в советской прессе, которая вызвала негласное постановление ЦК партии о нежелательности публикации стихов Ахматовой. С 1925 по 1935 год стихи Ахматовой не печатались, и она была вынуждена зарабатывать себе на жизнь литературными переводами (и улучшать свою прозу!); в частности, она перевела письма Рубенса. 04.12.1923 "Первым делом к Ахматовой. Встретили великосветски. Угостили чаем и печеньем. Очень было чинно и серьёзно. Ольга Афанасьевна показывала свои милые куклы... Чувствуется, что О.А. очень в свои куклы и в свою скульптуру верит, ухватилась за них и строит большие планы на будущее... Ахматова была смущена, но охотно приняла 3 червонца. Хлопотала, чтобы и Шилейке дали пособие..." Указатель имён Леонид Николаевич Андреев (1871-1919). Юрий Павлович Анненков (1889-1974). Анна Андреевна Ахматова (Горенко, 1889-1966). Александр Александрович Блок (1881-1921). Иван Иванович Греков (1867-1934). Зиновий Исаевич Гржебин (1869-1929). Пётр Константинович Губер (1886-1940). Григорий Александрович Гуковский (1902-1950). Николай Степанович Гумилёв (1886-1921). Николай Александрович Добролюбов (1836-1861). Виктор Максимович Жирмунский (1891-1971). Эльга Моисеевна Каминская (1894-1975). Николай Александрович Морозов (1854-1946). Николай Алексеевич Некрасов (1821-1878). Николай Николаевич Пунин (1888-1953). Н. Осинский (Валериан Валерианович Оболенский, 1887-1937). Ив. Разумник (Разумник Васильевич Иванов, 1878-1946). Алексей Иванович Рыков (1881-1938). Наталья Викторовна Рыкова (1897-1928). Нина Семёновна Рыкова (Маршак, 1884-1938). Игорь Северянин (Игорь Васильевич Лотарёв, 1887-1941). Фёдор Кузьмич Сологуб (1863-1927). Ольга Александровна Спесивцева (1895-1991). Ольга Афанасьевна Глебова-Судейкина (1885-1945). Николай Семёнович Тихонов (1896-1979). Корней Иванович Чуковский (1882-1969). Вальдемар Казимирович Шилейко (1891-1930). Павел Елисеевич Щёголев (1877-1931). Борис Михайлович Эйхенбаум (1886-1959). Абрам Маркович Эфрос (1888-1954).

Ферзен в дни истории с ожерельем стоял со своим полком на севере Франции в крепости Ландрези, и вот что он пишет 9 сентября 1785 года Густаву III о слухах в провинции: "Вся эта история, в которую замешан кардинал [Роган], здесь, в провинции, кажется совершенно невероятной. Трудно поверить, что всё дело в ожерелье, подписи королевы стало причиной суда над кардиналом. Здесь гораздо охотнее верят в существование неких политических причин, которых на самом деле могло и не быть. В Париже все говорят о какой-то тайной игре между королевой и кардиналом, о том, что их связывает что-то, и королева действительно просила его купить это ожерелье... Говорят даже, что королева притворялась, будто она ненавидела кардинала лишь для того, чтобы скрыть от короля свой роман, и король, узнав об этом, решил отомстить кардиналу". Можно предполагать, что и тогда они ещё не стали любовниками. Она нашла единственного верного друга, а Ферзен посвятил себя рыцарскому служению своей королеве, но на расстоянии – служба-с! Частые свидания с различными предосторожностями начались весной 1787 года. Следует заметить, что влюблённые вели себя крайне осторожно, чтобы не возбуждать никаких сплетен вокруг имени королевы. Клеветы на Марию Антуанетту за эти годы было вылито и без того немало. Ферзен получает назначение в гарнизон Валансьена, но частенько появляется в Трианоне. Однако всем своим сослуживцам он говорит, что ездит в Париж, и это никого не удивляет. Всю свою корреспонденцию осторожный граф также помечает Парижем. Своей сестре Ферзен пишет из Версаля: "Никому не говори, что я пишу тебе отсюда, ибо во всех других письмах я указываю место отправления Париж. Прощай, иду к королеве". Ферзен проводил в Трианоне лишь по нескольку часов, влюбленные встречались урывками и тайком в различных уединенных местах. Но никогда Ферзен не появлялся на различных увеселительных мероприятиях, не посещал общество графини де Полиньяк, не состоял членом ближнего окружения королевы. Он всегда скромно держался в тени. Граф и министр Франсуа Эммануэль де Сен-При, самый, пожалуй, осведомленный в дворцовых тайнах человек своего времени писал: "Ферзен бывал в Трианоне трижды или четырежды в неделю. Королева также бывала в эти дни в Трианоне без сопровождающих лиц, и эти свидания вызывали открытые разговоры, несмотря на скромность и сдержанность фаворита, никогда внешне не подчеркивавшего свое положение и являвшегося самым тактичным и скрытным из всех друзей королевы". Такое положение дел устраивало даже графиню де Полиньяк, которая быстро поняла, что скромный иностранец не будет посягать на монаршую щедрость, а, следовательно, не будет и опасным конкурентом. Только в 1790 году, когда все кругом уже рушилось, Ферзен написал, что получил возможность провести с "ней" целый день. Точнее, это было накануне Рождества, и Ферзен написал своей сестре Софии, что "наконец, 24 декабря [1789 г.] я впервые провёл с нею целый день. Представьте себе мою радость..." Кроме Сен-При о близости Марии Антуанетты и Ферзена категорически утверждали лишь Наполеон и Талейран, остальные же молчали. Даже Мерси, который тщательно сообщал в Вену даже обо всех незначительных особенностях королевского туалета и быта, ни разу (!) вообще не называет его имени. Как будто такой человек и не появлялся в Версале! Поэтому не стоит удивляться тому, что довольно долго Ферзен считался одним из самых незначительных лиц в окружении Марии Антуанетты. Эта связь не была тайной и для короля, так как, несмотря на свое легкомыслие, Марии Антуанетте всегда были чужды лицемерие и притворство. Да и Сен-При решительно утверждает: "Она [королева] нашла пути и средства довести до сведения короля о своих отношениях с графом Ферзеном". Вот еще один эпизод, произошедший уже через шесть лет после гибели королевы. На Раштаттском конгрессе интересы Швеции должен был представлять граф Ферзен. Но Бонапарт резко заявляет барону Эдельсгейму, что он не будет иметь дела с Ферзеном, роялистские убеждения которого ему хорошо известны, и который к тому же спал с королевой. Барон также считает этот факт бесспорным и с усмешкой заявляет о том, что, по его мнению, с этими историями "старого порядка" уже давно покончено и к политике они не имеют никакого отношения. Бонапарт, однако, стоит на своем, и барон Эдельсгейм передает Ферзену весь свой разговор с Бонапартом. Что же Ферзен? Стал ли он защищать честь королевы или хотя бы заявлять, что всё это клевета? Нет, он молчит и лишь подробнейшим образом записывает в своем дневнике весь разговор Эдельсгейма с Бонапартом. Когда же в английских газетах появились сообщения об этом инциденте и упоминались имена Ферзена и королевы, он лишь записывает, "что это было мне крайне неприятно". И ни одного слова в опровержение всех этих утверждений. Несколько слов о дневнике Ферзена. Оказалось, что записи по 1790 год практически полностью уничтожены. Кто их уничтожил – сам Ферзен или его наследники – исследователи спорят до сих пор. Так что мы можем только гадать, когда же Ферзен и Мария Антуанетта стали любовниками. Все теперь знают, что они были любовниками, но никто не знает, когда они ими стали. Но я забежал несколько вперёд. Большую часть 1788 года Ферзен провёл вдали от королевы; он находился на службе у своего короля Густава III, который воевал в Финляндии. После возвращения Ферзен прибыл в свой гарнизон и возобновил свои короткие встречи с королевой. Более подробных свидетельств об этих встречах у нас нет. 4 июня 1789 года королевскую семью постигло несчастье – умер дофин Людовик-Иосиф, и новым дофином стал его младший брат герцог Нормандский. Это событие не могло не отразиться на состоянии Марии Антуанетты. Страна летом 1789 года бурлит, 14 июля пала Бастилия, но в Версале об этом узнали только к вечеру того же дня. Король не придал особого значения данному событию, хотя многие лица из его окружения предупреждали Людовика XVI о грозящей опасности и предлагали немедленно эвакуировать королевское семейство в безопасное место. Нерешительный король не смог решиться на такие активные действия, и только в 1792 году он признался графу Ферзену: "Я знаю, что упустил момент, и это было 14 июля". В это тревожное время Ферзен решил поселиться в Версале, чтобы быть ближе к Марии Антуанетте, и в сентябре 1789 года снял там себе жильё, но, как оказалось, не слишком надолго. Наступает трагический день 5 октября 1789 года. В Париже неведомые силы организуют многотысячный марш женщин на Версаль. В женщин ведь стрелять не будут. Официальная цель марша – хлеб для народа. А урожай в 1789 году был во Франции необычайно щедрым! На самом же деле устроители марша хотели вернуть королевскую семью в Париж и изолировать её от внешнего мира. Лафайет со своими гвардейцами не смог помешать этому маршу и лишь сопровождал его, чтобы избежать беспорядков. Так что безоружную толпу женщин сопровождали вооружённые солдаты в достаточно большом количестве. Один из слуг сумел пробраться в Версаль и предупредить о грозящей опасности. Королева быстро вернулась из Трианона, а короля пришлось поискать, чтобы оторвать от его любимой охоты, и вечером в своём дневнике монарх напишет, что 5 октября охота была "прервана из-за событий". В это же время примчался и верный Ферзен, чтобы находиться в минуты опасности возле любимой женщины, и застаёт всех в состоянии крайней растерянности. Время ещё есть, чтобы спасти королевскую семью, но нерешительность короля и разнобой во мнениях советников всё губят. В растерянности даже забыли поставить заслон к мосту у Севра, чтобы преградить путь опасному шествию или хотя бы замедлить его. Только Сен-При решительно предупреждает короля об опасности. Он говорит, что если королевское семейство увезут в Париж, то корона будет потеряна. Надо бежать, кареты готовы, и через пару часов король уже будет в Рамбуйе близ верных частей и генералов. Неккер и остальные советники возражают Сен-При, приуменьшают опасность и дают разные бестолковые советы. В компании министров и вельмож Ферзен еще не может ни давать советов, ни предпринимать решительных действий. Он пытался уговорить королеву бежать, но бесполезно. В пустых разговорах драгоценное время было упущено, и к вечеру толпы женщин и вооружённых солдат начали прибывать в Версаль. Все замерзли, голодны и очень злы. Я не буду подробно описывать события 5 и 6 октября, так как граф Ферзен, насколько нам известно, не принимал в них активного участия. Скажу только, что с утра 6 октября в Версаль стали прибывать части Национальной гвардии, уже открыто требовавшей не хлеба, а возвращения королевской семьи в Париж. Король сдался, и его семья 6 октября 1789 года навсегда покинула Версаль. В Париже королевская семья разместилась во дворце Тюильри. Дворец был пуст и заброшен со времён Людовика XIV: не было ни мебели, ни постельного белья, ничего из шикарной обстановки, к которой они давно привыкли. Многие стекла во дворце были выбиты, а двери не закрывались. Дофину все это не понравилось, и он стал капризничать: "Как скверно здесь всё, мама". Мария Антуанетта успокаивала сына: "Дитя моё, здесь жил Людовик XIV и чувствовал себя неплохо. Нам не следует быть взыскательнее его". А король ни на что не жалуется (ему все по фигу), и, зевая, говорит остальным: "Пусть каждый устраивается, как может. Что касается меня, то я доволен". Сен-При пишет, что когда 6 октября королевская семья прибыла в Тюильри, то, по словам Монморена, "присутствие графа Ферзена, о связи которого с королевой было всем известно, могло поставить и короля и саму королеву в щекотливое положение". Сен-При с ним согласился: "Я нашёл наблюдения Монморена весьма точными и справедливыми, и сказал Ферзену, что ему было бы лучше удалиться, что он и сделал". Вскоре из Версаля в Тюильри перевезли большое количество мебели, посуды, белья и прочих необходимых вещей, восстановили весь штат прислуги. Переехали в Тюильри и некоторые из оставшихся во Франции придворных. Всё стало почти как в Версале – сменилась только охрана.

Интересно описание дня Святой субботы, сделанное Фонвизиным: "В Великую субботу, в самый полдень, пушечный выстрел с крепости св. Ангела дал знать, что Христос воскрес. Я думал, что народ в ту минуту с ума сошел. По всем улицам сделался крик преужасный! Со всех дворов началась стрельба, и самые бедные люди на всех улицах, набив горшки порохом, стреляли. Во всех церквах начался колокольный звон, который дня три уже не был слышен, ибо вместо колоколов в сие печальное время сзывали народ в церкви трещотками, как у нас на пожар. Необычайная радость продолжалась с час, потом все понемногу успокоились, и до другого дня во всем городе была такая тишина, как на Страстной неделе". В Светлое воскресенье папа служил обедню в соборе св. Петра. В этом соборе папа служит только четыре раза в год: "в Рождество, в Светлое воскресенье, в Троицин день и в Петров день". Фонвизин оценил великолепие этой службы, но сделал свойственные всем православным высокомерные замечания. Мол, эта служба больше напоминает светское торжество, чем торжественное богослужение: "Я видел более государя, нежели первосвященника, более придворных, нежели духовных учеников. Знатнейшие здешние особы, кардиналы, служат ему со всем рабским унижением и минуту спустя от подчиненных своих со всею гордостию требуют рабского пред собою унижения". И вообще Денис Иванович осуждает весь ход службы, напоминающий обожание самого папы, и поведение папы во время этого богослужения: "не папа приходит к престолу причащаться, но, освятя св. дары, носят их к нему на трон, а он навстречу к ним ни шагу не делает!" Казалось бы, что Фонвизин полностью осуждает увиденное, но нет, торжественность церемонии производит всё-таки на него незабываемое впечатление: "После обедни посадили его [папу] на кресла и понесли наверх, к тому среднему окну, из которого он в четверг, на Страстной неделе, давал народу благословение и ныне повторял то же. День был прекрасный. Сверх того, сия церемония нигде так чувства тронуть не может, как здесь, ибо потребна к тому площадь св. Петра, которой нигде подобной нет. Чрезвычайное ее пространство и великолепная колоннада, бесчисленное множество народа, который, увидев папу, становится на колена, глубокое молчание пред благословением, за которым тотчас следует гром пушек и звон колоколов, и самое действие, которое благодаря богобоязливых людей имеет в себе нечто почтенное и величественное, — словом, все в восхищение приводит!" Это был апофеоз праздничных торжеств. В понедельник и вторник с замка св. Ангела был произведён праздничный фейерверк, чем и была завершена череда мероприятий на Светлой неделе. Резюмируя всё увиденное, Денис Иванович, тем не менее, пишет: "Сравнивая папскую службу с нашею архиерейскою, нахожу я нашу несравненно почтеннее и величественнее. Здешняя слишком театральна и, кажется, мало имеет отношения к прямой набожности". Праздники закончились, и Фонвизины наметили план своего дальнейшего путешествия. Вначале они собирались посетить Лорето и осмотреть собранные там сокровища. Католики ведь верят в то, что домик, в котором проживала Богородица, был перенесён ангелами в это место. Затем Фонвизины намеревались посетить Болонью, Парму, Милан и Венецию, нигде особо не задерживаясь. Оттуда их путь ляжет на Вену, и через Краков, Гродно и Смоленск – в Москву. Из Рима Фонвизины выехали 19/30 апреля. По пути они "кроме мерзких трактиров, ничем обеспокоены не были. Везде смирно, никто не грабит". Это хорошо, но одновременно Денис Иванович в свойственной ему манере отмечает и недостатки: "Италия доказывает, что в дурном правлении, при всем изобилии плодов земных, можно быть прежалкими нищими". Иронизирует Фонвизин и над качеством местного хлеба: "Теперь въезжаем в Венециянскую область, где доброго хлеба найти нельзя. И нищие и знатные едят такой хлеб, которого у нас собаки есть не станут". 21 апреля Фонвизины проехали город Нарни, причём ехать им пришлось "такими страшными горами, что Тирольские перед ними несравненно меньше ужасны. Тут пропасти вдвое глубже Ивана Великого". Ночевали Фонвизины в Фолиньи, откуда 22 апреля решили сделать крюк в двадцать вёрст, чтобы посетить Перуджу. Ехали они прекрасными долинами, которые благоухали весенними цветами. 24 апреля Фонвизины осматривали Перуджу, а 25-го вернулись в Фолиньи. Здесь выяснилось, что везунчики Фонвизины избежали землетрясения, которое повредило в городе несколько зданий. Фонвизины поспешили покинуть Фолиньи, и до самой Лореты им встречались группы людей, покинувших свои дома и спавших в полях – они опасались новых толчков. 26 апреля Фонвизины прибыли в Лорету, уделили сутки на осмотр местных достопримечательностей и сокровищ, но все свои впечатления Денис Иванович выразил всего несколькими словами: "могу уверить, что я нигде в одном месте столько богатства не видывал". 27 апреля Фонвизины выехали на берег Венецианского залива и заночевали в Римини, а 28-го они ночевали уже в Болонье. Денис Иванович отмечает красоту природы и бедность населения: "Все места от Лоретты до Болоньи прекрасны, но обитаемы беднейшими людьми. Все без исключения милостыню просят". И нищете итальянцев, и плохому хлебу Фонвизин находит одно объяснение: "Всему причиною дурное правление. Ни в деревнях сельского устройства, ни в городах никакой полиции нет: всяк делает что хочет, не боясь правления. Удивительно, как все еще по сию пору держится и как сами люди друг друга еще не истребили... Я думаю, что итальянцы привыкли к неустройству так сильно, что оно жестоких следствий уже не производит, и что самовольство само собою от времени угомонилось и силу свою потеряло". Правда, Денис Иванович сразу же оговаривается: "Если б у нас было такое попущение [Фонвизин подразумевает правление. – Прим. Старого Ворчуна], какое здесь, я уверен, что беспорядок был бы еще ужаснее". Хоть Фонвизины уже были в Болонье, но весь день 29 апреля и большую часть следующего дня они уделили осмотру города и его достопримечательностей. Первым делом они съездили в церковь Basilica di Santuario di San Luca, которая в то время ещё находилась за пределами городской черты. Эта церковь знаменита тем, что в ней находится икона с ликом Богородицы, написанная по преданию самим евангелистом Лукой. Остальное время Фонвизины уделили осмотру лучших церквей Болоньи и прочих интересных мест и вещей. 30 апреля Фонвизины ночевали уже в Модене, а 1/12 мая они прибыли в Реджио Эмилию. Жители города называют его просто Реджио. Передохнув денёк, Фонвизины 3/14 мая приехали в Парму. Осмотру города они уделили время после обеда. Денис Иванович отмечает, что в Парме они осмотрели "многие церкви, академию, старинный театр и проч.", но особо выделяет наличие в городе большого количества картин "славного Корреджио". 4/15 мая Фонвизины побывали в Пьяченце, которую Денис Иванович на французский манер называет Plaisance, и вечером 5/16 они прибыли в Милан. Здесь Фонвизины застряли на несколько дней, так как встретили свою старую знакомую маркизу Паллавичини, которая не желала с ними расставаться и, как пишет Денис Иванович, маркиза "приняла нас как брата и сестру своих и, будучи здесь одна из первых дам, возит нас всюду". Но всё-таки Фонвизиным удалось вырваться из гостеприимного Милана, и 17/28 мая они уже прибыли в Венецию. Ах, Венеция! "Город пречудный, построен на море. Вместо улиц каналы, вместо карет гондолы. Большую часть времени плаваем". Вроде бы, красота. Но Денис Иванович уже пишет, что "скоро почувствовали мы, что из доброй воли жить здесь нельзя. Вообрази себе людей, которые живут и движутся на одной воде, для которых вся красота природы совершенно погибла, и которые, чтоб сделать два шага, должны их переплыть. Сверх же того, город сам собою безмерно печален. Здания старинные и черные; многие тысячи гондол выкрашены черным, ибо другая краска запрещена. Разъезжая по Венеции, представляешь погребение, тем наипаче, что сии гондолы на гроб походят и итальянцы ездят в них лежа. Жары, соединясь с престрашною вонью из каналов, так несносны, что мы больше двух дней еще здесь не пробудем". Вот тебе и Венеция. На этом итальянские впечатления Фонвизина закончились. 2/13 июня Фонвизин пишет уже из Вены, что они доехали туда 31 мая. Здесь Денис Иванович решил приостановить дорогу домой и по совету врача съездить на десяток дней в Баден, чтобы покупаться в тамошних целебных водах. А пока Денис Иванович посетил российского посла Д.М. Голицына и был у него на большом приёме. Там Фонвизин был посажен для игры в ломбер за один столик с дамами, которых он вчистую обыграл. Купил Фонвизин в Вене и отличную коляску, в которой можно даже спать. Но не уколоть Вену Денис Иванович просто не мог: "Удивительнее же всего то, что в Вене, столице императорской, трактиры так мерзки, что гаже, нежели в доброй деревне". 12/23 июня Фонвизин пишет из Бадена, что там стоит отвратительная погода, и поэтому его лечение здесь затягивается. Гулять из-за погоды невозможно, так что из всех радостей земных у Дениса Ивановича остались только чтение книг [жена читала вслух] и пара чашек кофе в день, да и то "жена много хлопочет, считая, что сие позволение у доктора я выкланял [каково словечко!], а не он сам на это согласился". Сидит Фонвизин в Бадене на строгой диете, а ужин у него отняли ещё в Риме. Ну что за жизнь, и что хорошего можно написать в такой обстановке. К тому же в Бадене царит страшная скука. Ещё бы: "Людей здесь много, но все больные. У иного подагра в брюхе, иного паралич разбил, у иной судорога в желудке, иная кричит от ревматизма". Жуть! Осталось нам, уважаемые читатели, увидеть целебные ванны глазами Дениса Ивановича: "Вообрази себе, что такое баня: в шесть часов поутру входим мы в залу, наполненную серною водою по горло человеку. Мужчины и женщины все вместе, и на каждом длинная рубашка, надетая на голое тело. Сидим и ходим в воде два часа. Правду сказать, что благопристойности тут немного и что жена моя со стыда и глядеть на нас не хочет; но что делать? Мы все как на том свете: стыд и на мысль не приходит. Всякий думает, как бы вылечиться, и мужчина перед дамою, а дама перед мужчиною в одних рубашках стоят без всякого зазрения. Сперва приторно мне было в одном чану купаться с людьми, которые больны, господь ведает чем; но теперь к этому привык и знаю, что свойство серной воды ни под каким видом не допустит прилипнуть никакой болезни. Сверх же того, зала так учреждена, что с одной стороны вода непрестанно выливается, а с другой свежая втекает". На этом я заканчиваю описание путешествия Дениса Ивановича в Италию, так как описание лечения Фонвизина в Бадене и обратный путь, который начался уже в августе, особого интереса не представляют.

Наполеон на войне и в бою Перед началом каждой большой кампании или сражения Наполеон ничком лежал на полу, на огромной разостланной карте, утыканной булавками с восковыми разноцветными головками, отмечающими действительные и предполагаемые диспозиции своих и чужих войск. Он обдумывал порядок перемещения своих войск и возможные действия противника, и старался рассчитать все с математической точностью: "Сила армии, подобно количеству движения в механике, измеряется массой, помноженной на скорость; быстрота маршей увеличивает храбрость войск и возможность победы". О себе Наполеон писал: "Нет человека трусливее меня при обдумывании военного плана: я преувеличиваю все опасности… испытываю самую мучительную тревогу, что, впрочем, не мешает мне казаться очень спокойным перед окружающими. Я тогда, как женщина в родах. Но только что я принял решение, я все забываю, кроме того, что может мне дать успех". Берто цитирует Наполеона: "Горе вождю, который приходит на поле сражения с готовой системой". Его дополняет Гурго: "Великое искусство сражений заключается в том, чтобы во время действия изменять свою операционную линию; это моя идея, совсем новая". И его планы всегда были гибкими и изменчивыми. Во время всех сражений Наполеон внимательно следил за ходом дел, чтобы оперативно отреагировать на любое изменение ситуации. Стендаль писал о нем: "В самых великих боях вокруг Наполеона царствовало глубокое молчание: если бы не более или менее отдаленный гул орудий, слышно было бы жужжание осы; люди не смели и кашлянуть". Наполеон чувствовал свою неуязвимость, и как бы играл со смертью. В битве под Эсслингом он долго стоял на самой линии огня вместе с маршалом Бертье. Наконец, маршал не выдержал: "Если ваше величество не уйдет отсюда, я велю гренадерам увести его насильно!" В сражении под Арсисом император лично строил гвардию в боевой порядок, а вокруг непрерывно разрывались снаряды. Один из них упал перед самым фронтом колонны, и ее линия колыхнулась. Наполеон захотел преподать им урок. Он шпорами заставил свою лошадь подойти к дымящейся бомбе и остановил ее над нею. Бомба взорвалась, лошадь упала с развороченным брюхом вместе со всадником, и все исчезло в клубах дыма, из которого тут же появился невредимый император. Он пересел на другую лошадь и поскакал к следующим батальонам. Перед конвоем австрийских раненых Наполеон останавливает свиту и снимает почтительно шляпу: "Честь и слава несчастным героям!" Совсем юного графа Апраксина, плачущего мальчика, попавшего в плен под Аустерлицем, Наполеон утешает: "Успокойтесь, молодой человек, и знайте, что нет стыда быть побежденным французами!" На Святой Елене Наполеон говорит: "Дорого я заплатил за мое романтическое и рыцарское мнение о вас - англичанах". А еще ранее во время Шатильонского конгресса 1814 года Наполеон жаловался Коленкуру: "Эти люди не хотят со мной разговаривать. Роли наши переменились... Они забыли, как я поступил с ними в Тильзите... Великодушие мое оказалось глупостью... Школьник был бы хитрее моего". В ночь перед сражением под Йеной Наполеон один вышел к линии аванпостов, чтобы осмотреть дорогу, прорубаемую в Ландграфенбергских лесах для подвоза артиллерии. Ночь была очень темной, император о чем-то задумался и не услышал оклика часового: "Кто идет?" Часовой взял на прицел, но задумавшийся император продолжал идти. Часовой выстрелил, и пуля просвистела возле императора, который сразу же упал ничком. И вовремя. Вся цепь часовых дала по нему залп, и множество пуль пролетело над его головой. Переждав этот огонь, император подошел к ближайшему посту и назвал себя.