Yorik

Военная медицина в Древнем Риме Можно вполне уверенно сказать, что военная медицина как таковая появилась вместе с человеком разумным и первыми конфликтами с применением камней и дубин – к сегодняшнему дню известно достаточно скелетов неандертальцев со следами залеченных переломов. Эффективность работы доисторических костоправов была достаточно высока: успешное сращение костей зафиксировано более чем в 70% случаев, и уж наверняка далеко не все эти травмы были получены в результате несчастных случаев. Однако формально военная медицина была выделена как в отдельную науку, так и в специализированное ведомство при армии только в Древнем Риме имперского периода. Разумеется, помощь раненым на поле боя оказывалась и в других государствах античности, от Ассирии до Египта, но именно римляне первыми создали государственную структуру, отвечавшую строго за помощь солдатам во время и после сражения. Прежде чем переходить к существу вопроса, сначала ознакомимся с краткими сведениями о достижениях античной медицины в целом. Медицинская наука в Римской империи Отметим, что римские успехи в данной области были унаследованы от всей Средиземноморской цивилизации и прежде всего – Эллады. В начале I тысячелетия нашей эры главным центром медицинского образования была Александрия, но вполне уважаемые школы медицины существовали также в Галлии и Испании, в Афинах, Антиохии, Косе, Эфесе, Смирне и Пергаме. Тем не менее, в поисках медицинского образования молодые люди из всех провинций Империи устремлялась в египетскую столицу. Даже в IV веке н.э., когда Египет переживал серьёзный упадок, Аммиан Марцеллин писал, что достаточной рекомендацией для врача являлось простое упоминание об учёбе в Александрии. Это прозвучит странно, но в те времена существенно прогрессировала врачебная специализация. «Никто не в силах быть универсальным врачом, – записывает Филострат Флавий Старший около 225 года н.э., – должны существовать специалисты по ранам, лихорадкам, глазным болезням, чахотке». В Александрии практиковалось анатомирование трупов, а хирургия, пожалуй, была развита здесь в I веке столь же хорошо, как и в лучших европейских клиниках до начала XIX века включительно. Нередко врачами были женщины, одна из них, Метродора, написала сохранившийся трактат о болезнях матки. История медицины той эпохи украшена великими именами: Руф Эфесский описал строение глаза, провёл различие между мoторными и сенсорными нервами и усовершенствовал методы остановки кровотечения в хирургии. Марин Александрийский прославился операциями на черепе, включая установку восстанавливающих пластин из металла, что было весьма актуально после ранений головы. Диоскорид из Киликии (40–90 гг. н.э.) написал труд Materia Medica, в котором содержались описания шестисот используемых в медицине растений, и эти описания оказались настолько хороши, что его книга оставалась наиболее авторитетным пособием по данной теме вплоть до эпохи Возрождения. Он же использовал для обезболивания настойку из мандрагоры. Абсолютно феноменальных успехов достигает гинекология, и повторить их удалось только почти две тысячи лет спустя – именно античные врачи изобрели гинекологические зеркала и акушерские кресло. Гален, самый знаменитый врач этого периода, был сыном архитектора из Пергама. В семнадцать он обратился к медицине, учился в Киликии, Финикии, Палестине, на Кипре, в Греции и Александрии, работал хирургом в пергамской гладиаторской школе и некоторое время практиковал в Риме (164–168 гг. н.э.). Он оказался внимательным наблюдателем и экспериментировал больше, чем любой другой античный врач. Гален старательно описал строение черепа и спинной хребет, мускульную систему, молочные железы, сердечные клапаны. Он выявил отличие плеврита от пневмонии, описал аневризмы, рак и туберкулёз, раскрыв инфекционную природу последнего. Рим, с его невероятно действенной и успешной системой государственного строительства, начал заботиться о поддержке медицинской науки во времена Веспасиана, когда открылись первые кафедры, а преподаватели получили твёрдое жалование – выпускники этих школ получали звание «государственного врача» (medicus a republica) и только они впоследствии могли практиковать в пределах Рима. Многие из государственных врачей направлялись на службу в армию. Таким образом, мы видим, что, в сравнении с позднейшими эпохами вплоть до XIX века, античная медицина стояла на весьма высоком уровне, а поскольку Рим воевал много и практически беспрерывно, перед государством встал насущный вопрос о лечении и последующем возвращении в строй раненых легионеров. Римляне подошли к этому вопросу с присущей им прагматичностью и обстоятельностью. Медицина в армии Римляне никогда не завоевали бы половину обитаемого мира, не обладая чётким пониманием необходимости строгой организации всех государственных ведомств – Империя являлась сложнейшим организмом, вполне сопоставимым с современными крупными странами. Поскольку римская армия была, если угодно, «государствообразующей» структурой и самым эффективным военным механизмом времён античности, внимание обеспечению, снабжению и строительству войска отдавалось самое пристальное. В республиканский период армия имела вид народного ополчения, собиравшегося в случае военной угрозы из свободных граждан по имущественному цензу. Ситуация начала меняться при диктаторе Луции Корнелии Сулле в I веке до н.э., когда появилась «профессиональная» армия, а за время до окончания Гражданской войны и воцарения Октавиана Августа эволюция войска была окончательно завершена – легионы, как того требовал старинный закон, после окончания боевых действий не распускались, и служба отныне неслась на гарнизонной основе. Примерно в эпоху Августа получает развитие столь важное направление военной медицины, как санитария – римляне и так-то были чистюлями, ну а в военном лагере при большом скоплении людей на ограниченной территории санитарные правила должны были соблюдаться неукоснительно. Здоровье легионера, а следовательно, и его возможность незамедлительно выполнить приказ, стояли на первом месте. Офицеры проверяли качество поставляемых продуктов и воды, учитывались все мелочи – туалеты, удобство и чистота одежды, ветеринарная служба; всё это находилось в ведении префекта лагеря. Гигиенические требования к обустройству лагеря можно встретить у многих латинских авторов – Флавий Вегеций Ренат сообщает нам, что палатки необходимо ставить на сухом и возвышенном месте, в случае холодов требуется запас тёплой одежды для солдат, особое внимание во избежание проблем с кишечником следует обратить на чистоту воды. Раненые и больные обязаны отдыхать, а следовательно, лазареты надо устраивать как можно дальше от шумных легионных мастерских, где чинятся доспехи и оружие. До нас дошла и следующая рекомендация: «…Для того чтобы всё войско не утомлялось шумом, возникающим из-за криков людей или звона щитов, следует разбивать лагерь легиона на одну или две мили от осаждённой крепости, откуда не будет слышен шум, производимый осаждающими». В наши времена это называется «гигиена слуха» или «акустическая гигиена», но уже две тысячи лет назад римляне отлично понимали, что утомлённый после боя легионер должен как следует выспаться, и принимали соответствующие меры. Юлий Цезарь в своих «Записках о Галльской войне» совершенно не упоминает о военных врачах, но нет сомнений, что медицинское обеспечение хотя бы на низовом уровне в его армии присутствовало – по крайней мере, каждый римский солдат обязан был носить с собой перевязочный материал для оказания первой помощи товарищу, но это отвлекало его от основной обязанности: сражаться. Какой отсюда следует вывод? Верно – должна быть создана специализированная служба с легионными врачами и санитарными командами! Сказано – сделано: римляне очень быстро внедряли полезные новшества. Ко II веку н.э. военная медицина достигает своего античного апогея, превратившись в великолепно организованную структуру. В каждом легионе насчитывалось 24 хирурга, полевая медицина и служба первой помощи работали практически безупречно, а рядом с каждым крупным военным лагерем находился госпиталь. Назывался госпиталь валетудинарием, от латинского valetudo, valetudinis – «здоровье», то есть наиболее близкий перевод на русский язык должен звучать как «здравница». Валетудинарии, строившиеся в retentura, задней и наиболее удалённой от противника части лагеря, обслуживали крупные военные соединения, обычно два-три легиона – общая вместимость госпиталя составляла около 200 коек, то есть примерно одно место на полсотни легионеров. Рядом часто возводился алтарь, посвящённый Эскулапу, богу врачебного искусства, чей культ проник в Рим из Эллады в 293–291 годах до н.э., когда в Вечном Городе возникла эпидемия неведомой нам заразы – Сивиллины книги тогда дали совет ради избавления от мора привезти в Рим статую Асклепия Эпидаврского… Если поначалу валетудинарии были деревянными, то ко II веку н.э. привыкшие к унификации и единообразию римляне начали строить типовые госпиталя из камня – сооружения весьма внушительные и оснащённые всеми доступными по тем временам удобствами. В стандартном виде это было прямоугольное одноэтажное здание 60×100 метров с внутренним двором-атриумом, обязательным отоплением, канализационным стоком, по возможности – водопроводом, палатами на 5–6 человек, отдельными операционными и складами для лекарственных трав, инструментов и перевязочного материала. Наиболее хорошо сохранившийся валетудинарий сейчас можно увидеть в городке Карлеон в Уэльсе – надолго обосновавшиеся в провинции Британия легионы возвели даже обширные термы при госпитале. Снабжался валетудинарий (как, впрочем, и вся армия) централизованно. Медицинский персонал госпиталей носил статус immunes, иммунов, то есть освобождался от обязательных для каждого солдата хозяйственных и строительных работ: известно, что в мирное время легионеры в самом буквальном смысле этого слова строили империю – дороги, оборонительные валы, города. Профессиональные «государственные врачи», о которых мы говорили выше, назывались medicus ordinarius, помогали им санитары-капсарии, чьё название произошло от сумки с полевой аптечкой – capsa. Инструментарии отвечали за материальное обеспечение: лекарства, инструменты, вино, являвшееся основой многих лекарств. Общий уход за ранеными и больными осуществляли чаще всего рабы. Возглавлял госпиталь главный врач – medicus castrorum, находившийся в прямом подчинении префекта лагеря или легионного трибуна. Не надо думать, что при всей кажущейся архаичности римской медицины по состоянию на I–II века н.э. врачебное искусство было примитивным или шарлатанским – как гражданские, так и военные медики отлично знали своё дело. Им было известно медикаментозное обезболивание – препараты на основе дурманящих трав. Археологами обнаружено множество сложных хирургических инструментов, использующихся и в наши времена: зонды для исследования ран, скальпели, катетеры, зажимы для остановки кровотечений из повреждённых сосудов, шовные принадлежности. Цельс описывает более сотни различных инструментов, среди которых были и специализированные – к примеру, тюфлагкистрон, найденный неподалёку от места базирования V Македонского легиона в Мезии: это устройство предназначалось для извлечения из ран наконечников стрел с минимальным травматизмом для раненого. Наконец, римляне имели представление об антисептике – врачи мыли руки и инструменты горячим красным вином, найдены и печи для стерилизации. Действия медицинского персонала на поле боя были стандартным. Капсарии, конные санитары, возглавлявшие небольшой отряд носильщиков, или оказывали первую помощь непосредственно во время сражения в ближнем тылу, куда перетаскивали раненых, или немедленно эвакуировали их в госпиталь, где пострадавшие оказывались в руках хирургов. То есть, уже тогда были сформированы понятия о медицинской эвакуации. Раненому в госпитале оказывалась вся возможная помощь и уход, было распространено частичное протезирование – те же металлические пластины при травмах черепа. В случае успешного лечения легионер возвращался в строй, а при получении инвалидности его статус менялся на missio causaria – медицинская демобилизация, дававшая ровно те же гражданские права, что и missio honesta, демобилизация почётная, по выслуге лет. То есть, римлянин, выбывший из армии по медицинским показаниям, освобождался от налогов и гражданских обязанностей. Тем не менее, при всей организованности и серьёзнейшем подходе к военной медицине, шансы выжить были далеко не у всех. Аммиан Марцеллин в XIX книге «Римской истории» описывает битву римлян с армией персидского царя Шапура у города Амида: «…Наконец ночь прекратила убийства, и пресыщение ужасами боя дало обеим сторонам более продолжительный отдых. Но и когда нам дана была возможность отдохнуть, непрерывный труд и бессонница истощили остаток наших сил, а кроме того, нас терзали своим видом кровь и бледные лица умиравших товарищей. Теснота не позволяла даже отдать им последний долг погребения; в стены сравнительно небольшого города были втиснуты семь легионов, толпа горожан и пришельцев и некоторое число других ещё солдат, всего около 20 тысяч человек. Каждый по возможности лечил свои раны сам или при помощи лекарей; некоторые, получившие тяжкие увечья, боролись со смертью и испускали дух от потери крови, другие, пронзённые насквозь, лежали ничком на земле, и когда они испускали дух, их отбрасывали в сторону; некоторые были так страшно изранены, что сведущие во врачебном искусстве не позволяли касаться их, чтобы не усиливать ещё более их страдания без всякой пользы; у иных извлекались из тела стрелы, и при этой рискованной процедуре они терпели страдания более тяжкие, чем сама смерть». Римскую структуру организации военной медицины впоследствии унаследовала Византия, расширившая отряды капсариев – это уже были отдельные санитарные подразделения deputatus/депутатов, примерно по 10 человек на одну когорту, занимавшиеся исключительно оказанием помощи на поле боя и эвакуацией. Увы, но после падения Рима и с наступлением Тёмных веков европейская медицина в созданных варварами на обломках Империи государствах откатилась к совершенно первобытному состоянию и начала хоть как-то возрождаться только к периоду Высокого Средневековья, а античных высот достигла и вовсе в Новое время. Однако великий Рим создал достаточную теоретическую базу, которой потомки пользовались на протяжении практически полутора тысяч лет – сохранились труды Галена, Цельса, Диоскорида, Сорана Киликийского и многих других авторов, направлявших врачей в позднейшие эпохи. Выдающаяся же военная медицина Империи умерла вместе с Римом, и её возрождения пришлось ждать долгие столетия…

В Китае обнаружили 2 миллиона древнейших монет Китайские археологи объявили об обнаружении в провинции Цзянси хорошо сохранившегося древнего кладбища эпохи династии Западная Хань (206 год до н.э. — 25 год н.э.), на территории которого, как предполагается, захоронен Лю Хэ, находившийся на императорском престоле всего 27 дней, сообщает FlashSiberia со ссылкой на местные СМИ. Могила Лю Хэ, который был смещен с престола «за чрезмерное распутство, не позволявшее ему обеспечивать интересы государства», и низведен в аристократической иерархии до ранга «ван» («великого князя»), а затем и до более низкого ранга «хоу» («удельного князя»), является основным захоронением кладбища. Вместе с императором похоронена и его жена. По словам директора Цзянсийского института исследований культурных ценностей Сюй Чанцина, обнаруженное кладбище является самым полным и самым хорошо сохранившимся из до сих пор известных мест захоронений периода ханьской династии. Здесь на площади около 4 гектаров даже были проложены дороги и создана система дренажа. В районе этих захоронений археологи обнаружили более 10 тонн бронзовых монет (на фото)и около 10 тысяч артефактов из золота, бронзы, железа, а также нефрита и дерева. Ученые надеются найти здесь императорскую печать, которая подтвердит статус похороненного там человека. На месте раскопок древних могил в провинции Цзянси ученые обнаружили множество музыкальных инструментов того времени и терракотовые фигурки музыкантов, играющих на этих инструментах. Еще одним открытием археологов стали древние колесницы, впервые обнаруженные на местах древних захоронений к югу от реки Янцзы. Археологи откопали пять повозок в очень хорошем состоянии, при каждой из которой находились останки четырех лошадей. Было выдвинуто предположение, что наличие на месте древнего захоронения могил нескольких аристократов дает основание утверждать, что на месте раскопок ранее находилась столица княжества Хайхунь, правителем которого и был перед смертью Лю Хэ. «Эти находки помогут нам понять, как проходило в те далекие времена развитие музыки, транспорта, метеорологии, а также в целом эволюция китайской письменности и искусства», — сказал С.Чанцин. Как отмечает FlashSiberia, китайские власти планируют подать заявку в ЮНЕСКО на включение этого древнего захоронения в список объектов Всемирного наследия.

Его нашли в птичьих гнездах при реконструкции Успенского собора Удивительную находку сделали археологи в подмосковном Звенигороде. Под сводами Успенского собора, на заброшенном чердаке они обнаружили огромное собрание церковных и светских документов, личных записок XVIII – начала XX веков. Причем собирали и бережно хранили этот уникальный архив не люди, а...птицы! Как рассказал «МК» руководитель экспедиции, научный сотрудник отдела археологии Звенигородского историко-архитектурного музея Алексей Алексеев, на «птичий архив», веками покоившийся под крышей собора, наткнулись реставраторы. - Успенский собор скоро будут реставрировать силами церковного прихода, - рассказал ученый, - Прихожане захотели восстановить былую красоту храма в том виде, в котором он был построен в XIV веке. Тогда на крыше собора были красивейшие кокошники, но в XVIII веке их сбили и заменили обычной четырехскатной крышей — так за зданием было легче ухаживать. В результате, поведал археолог, под крышей образовалась ниша наподобие чердака. Вход в него с самого момента переделки был закрыт, так что на протяжении двух с половиной веков сюда не ступала нога человека. Саму крышу ремонтировали только один раз в XIX веке, но тогда ее только слегка подлатали снаружи. Так что укромное место облюбовали птахи. Теперь же, когда на чердак проникли реставраторы (хотели сделать необходимые для проекта замеры), оказалось, что все пространство под крышей буквально завалено птичьими гнездами. - Оказалось, что там сотни килограммов веток, пакля, обрывки тряпок — в общем все, что птицы используют в качестве строительного материала и утеплителя, - рассказывает Алексеев, - Реставраторы вместе с волонтерами потом еще долго вытаскивали это «богатство» с чердака, чтобы можно было сделать обмеры пространства. Там же были обнаружены многочисленные нетронутые временем гнезда и скорлупа, видимо, от нескольких поколений птенцов. Но главная находка — десятки старинных бумажек, которые оказались ценными документами, собранными пернатыми «архивариусами» за три века. Это и церковные бумаги (исповедальные ведомости и отчеты духовенства Успенского собора), и личные записки звенигородцев. По словам ученых, стиль письма и почерк авторов указывает на то, что письма эти относятся к пушкинскому времени. Кроме того, среди гнезд оказались записки «за здравие» и «за упокой». Например, автор одной такой записки молится за здоровье «Варвары и Михаила». На другом мятом клочке бумаги - просьба о вечном покое для некоего Димитрия. Видимо, хитрые галки и голуби таскали записки прямо из помещений храма, где их оставляли прихожане. Есть и еще одно занятное письмо — поздравление, в котором автор пишет: «Достопочтимый мой батюшка, отец Кирилл! Поздравляю тебя с Праздником...». На этом месте бумага обрывается, так что узнать, с чем же именно поздравляли священника, невозможно. Также в архив попало множество напоминаний о сладкой жизни обитателей Звенигорода лет эдак 100-120 назад. Это разнообразные фантики от конфет: карамель «Дюшес», «Барбарис», конфеты Моссельпрома, безе, а также талон на получения чайной бандероли и обертка от кофе легендарной кондитерской фабрики Эйнема, позже переименованной в «Красный октябрь». Кроме того, пернатые собиратели макулатуры отыскали где-то кусок упаковки папирос с забавным названием «Тары-бары» и этикетку от банки с горчицей производства торгового дома «Воронов и сын». Судя по размытым надписям на английском языке, острая приправа фабрики, основанной в 1884 году, должна была пойти на экспорт. Но есть в этом удивительном архиве и совсем невеселые экземпляры, за которыми тянется тяжелая судьба страшного военного времени. Мы нашли продуктовые карточки времен Великой отечественной войны, - говорит Алексей Алексеев, - В основном там хлеб, по 400 граммов. Представьте, как обидно было в то голодное время человеку потерять карточку. Может, ее ветром унесло, и птица потом где-то подобрала. А может и стащила у хозяина. Кроме военных карточек, в руки ученых попали продуктовые талоны эпохи первых советских пятилеток. По словам археологов, это еще один важный срез российской истории, когда НЭП с его изобилием на прилавках канул в лету и народ вдруг стал ощущать острую нехватку продуктов. Сейчас с «птичьим архивом» работают специалисты. Одни экземпляры надо расчистить и отреставрировать, другие — расшифровать. В скором времени они пополнят экспозицию звенигородского историко-архитектурного музея. - Это очень знаково, что такая ценная находка хранилась в главном историческом памятнике Звенигорода, - отметил Алексеев, - Это же настоящий исторический срез за два с половиной века! Кроме того, звенигородская земля подарила ученым и еще одну интересную и не менее знаковую находку. Во время охранных раскопок в селе Игнатьевское, где в будущем должна пройти ЦКАД, накануне Дня народного единства они откопали клад, непосредственно связанный с именами Минина и Пожарского (которых и положено вспоминать в этот праздник) и эпохой «смутного времени». - Мы нашли клад вооружения XVI века — русские шлемы с золотой и серебряной инкрустацией, - рассказал Алексеев, - артефакт чрезвычайно редкий, нечто подобное в последний раз обнаруживалось в 1975 году в Кремле. Как поведал археолог, на месте, где был найден клад, раньше стояло боярское село, был двор и вотчина. Однако с началом «смуты» и это поселение, да и весь Звенигород в целом, очень сильно пострадали. Сначала здесь «гуляли» войска Лжедмитрия Первого, потом — Лжедмитрия Второго, ну а «добила» средневековый город Марина Мнишек. Дом, в котором был спрятан клад, был сожжен. О судьбе хозяина богатого воинского обмундирования историкам остается только догадываться, зато ценные находки удалось достать из земли практически неповрежденными. Подправить нужно только элементы инкрустации. Над этим сейчас трудятся реставраторы.

Маске Тутанхамона сделали уникальную операцию по удалению бороды Египтологи всего мира ждут сенсационного открытия тайника в гробнице фараона Эксклюзивная информация пришла из Каирского музея, где сейчас команда во главе с заслуженным немецким реставратором Кристианом Экманном «колдует» над поврежденной погребальной маской фараона Тутанхамона. Специалистам удалось без потерь отсоединить бороду, с которой варварски обошлись сотрудники музея, и попутно выяснить любопытнейшие детали об артефакте. Маске Тутанхамона сделали уникальную операцию по удалению бороды Напомним, горе-сотрудники (после того, как маска упала из витрины, и у нее откололась борода) не нашли ничего лучшего, как взять и приклеить ее к подбородку эпоксидным клеем в надежде, что никто ничего не заметит. Эпоксидка — необратимый материал, ее ничем не растворишь. И вот свершилось главное — Экманну удалось отсоединить бороду без дальнейшего повреждения рельефа маски, то есть 60% дела сделано. Попутно — обнаружились любопытнейшие детали. Обо всем этом (включая последствия для египетских музеев от катастрофы А321) — в интервью с известным египтологом Виктором Солкиным, который только вернулся «с берегов Нила». — Итак, как Экманну удалось снять ритуальную бородку? — Расскажу как вообще шла работа, — говорит г-н Солкин, — полтора месяца назад для маски Тутанхамона была разработана вся технология ее окончательной реставрации. Сделали специальное ложе из инертной реставрационной пены, артефакт положили в особый кофр, — все это для того, чтобы команде Экманна стала доступна именно поврежденная область, и чтобы ни в коем случае не пострадали в процессе еще какие-то участки, особенно лицо. Кстати, когда маску сняли, то выяснилось, что дело еще ужаснее, ибо обнаружили клеевой затек на шее. Итак, в Египетском музее (Каир) организовали особую лабораторию исключительно для одного предмета. — Она охраняется? — Не то слово! Мало того, что комната под постоянным видеонаблюдением, так еще там постоянно пребывает (помимо германских и египетских ученых) спецохрана из Президентского полка. И это, несмотря на то, что никто и так в эту камеру доступа не имеет, — так для Египта важна вся эта история. В результате очень долгого исследования (которое частично шло в Германии) было решено взять, казалось бы, примитивные палочки-стеки, сделанные из разных пород дерева — с разной твердостью; этими палочками, буквально по фрагментам, миллиметр за миллиметром Кристиан Экманн стал разрушать слой эпоксидной смолы. — Она нерастворима? — Нерастворима и не разжижаема. Как и предполагалось, это совершенно необратимый клеящий материал. Прикидывали, что в самом крайнем случае, если успеха не будет, клеевую массу специальным оборудованием разогреют, чтобы ее чистка шла успешнее. Но, по счастью, разогревать ничего не пришлось. Как сказал доктор Мохамед Салех, бывший директор Египетского музея на площади Тахрир (ныне — генеральный куратор проекта Великого музея в Гизе) — «в конце прошлой недели Кристиану Экманну удалось без каких-либо повреждений для маски снять бороду». Потому что все очень боялись, что в результате отсоединения произойдет деформация — тут же выяснилось, что маска сделана методом чеканки из двух спаянных листов золота. — Что дальше? — Во-первых, надо полностью очистить золотой подбородок от эпоксидки, во-вторых, освободить от остатков клея — но уже с меньшим страхом — саму бородку, инкрустированную синим фаянсом. А в-третьих, и это главное, попытаться понять: каким образом она вообще крепилась к маске? Всегда считалось, что была некая втулка с небольшим штифтом (последний раз до всех этих событий маску исследовали в 40-е годы XX века, больше к ней доступа никто не имел). Но сейчас пришли к выводу, что никакой втулки, скорее всего, не было: на подбородке нет следов крепежа, кроме напаянной тонкой металлической окантовки-подковы, и вот на нее-то — то ли посредством клея, то ли еще как-то крепилась борода. Так что сейчас Экманн бьется над разгадкой этого вопроса (ответа на который английский исследователь и первооткрыватель маски Говард Картер не оставил). Кстати, Экманн сказал, что самая сложная часть пути пройдена и ему осталось где-то полтора месяца, не более. После чего маска вернется на экспозицию. — Как сложилась судьба вандалов, бывших сотрудников музея, столь глупо изувечивших изображение? — Дама, которая временно возглавляла отдел с вещами Тутанхмона, оказалась родственницей крупного чиновника. И, в итоге, она всего-навсего потеряла свое рабочее место, теперь же служит в пригороде Каира директором музея, где хранятся старинные экипажи (кареты, автомобили) короля Фарука. А ее муж, который непосредственно применил эпоксидку, был просто уволен из всех структур, связанных с Министерством по делам древностей, дальнейшая его судьба неизвестна. Так что никакого наказания — ни тюремного, ни финансового они не понесли. — Не могу не спросить о катастрофе А321: будет ли спад публики в египетских музеях, в связи с прекращением турпотока из РФ? — На музеях это вообще никак не скажется. Роль русского туризма в Египте очень четко связана исключительно с зоной красноморских курортов (они — да, пострадают серьезно). А количество русских в Каире всегда было очень небольшим: тяжелый и длительный переезд из Шарм-эль-Шейха и, тем более, Хургады. А туристы-интеллектуалы продолжают посещать Египет, ничего в этом смысле не изменилось, просто они летают нероссийскими авиалиниями. Египетские спецслужбы после катастрофы с невероятным усердием проверили не только склады и аэропорты, но и все торговые и транзитные зоны, включая порты. И вот, например, в порту Дамиетта были найдены целые фургоны, готовые к отплытию в Таиланд, заполненные подлинными древнеегипетскими вещами (около полутора тысяч артефактов, включая крупные скульптуры). — Откуда они были украдены? — Из национальных хранений, также они были получены из нелегальных раскопок. Там есть абсолютно уникальные раритеты... Кроме этого, настоящей сенсацией на днях стало заявление министра по делам древностей Египта Мамдуха эль-Дамати о том, что в результате дополнительных исследований окончательно подтверждается: в гробнице Тутанхамона в Долине Царей есть скрытые дополнительные камеры (как минимум, одна), которых не нашел этнограф Картер. Входы скрыты росписями стен. Подключаются радары, чтобы понять объемы этих камер. — А что там может быть спрятано? — Как минимум — тайники с предметами, связанными с Тутанхамоном; как максимум — дополнительное погребение кого-то еще из царской семьи. Произносится имя царицы Нефертити, но пока это не обосновано. Но камеры есть точно, так что при нашей с вами жизни будет еще одно очень важное археологическое открытие. А связано оно с тем, что замечательный британский специалист Николас Ривз, изучая детали сканирования стен гробницы Тутанхамона, обратил внимание на то, что под росписями штукатурка не везде лежит одинаково. Значит, есть замурованный вход, который Картер в свое время (20-е годы) пропустил. Так что все археологи и египтологи мира просто в невероятном ожидании.

Анна Ахматова в дневниках Корнея Чуковского. 1923 год. Для данной публикации выбраны фрагменты из дневниковых записей Корнея Ивановича Чуковского за период с 15 декабря 1922 года по 4 декабря 1923 года, имеющие прямое отношение к жизни Анны Андреевны Ахматовой. Записи Чуковского ценны тем, что делались профессиональным литератором по горячим следам, вскоре после встреч с Анной Андреевной, и почти непрерывно охватывают целый год её жизни. Чуковский ценил творчество Ахматовой, но в своих дневниках рассматриваемого периода не идеализировал ни саму Анну Андреевну, ни её стихи. Перед нами предстаёт живая Ахматова, чью прямую речь Чуковский старался передать возможно более точно... 15.12.1922 "Вчера забрёл к Анне Ахматовой. Описать разве этот визит? Лестница тёмная, пыльная, типический чёрный ход... Тут вошла Анна Андреевна с Пуниным, Николаем Николаевичем. Она ездила к некой Каминской, артистке Камерного Театра, та простужена, без денег, на 9-м месяце беременности... нынче Ахматова в своей третьей ипостаси – дочка. Я видел её в виде голодной и отрёкшейся от всего земного монашенки (когда она жила на Литейном в 1919 г.), видел светской дамой (месяца три назад) – и вот теперь она просто дочка мелкой чиновницы, девушка из мещанской семьи. Тесные комнаты, ход через кухню, маменька, кухарка "за всё" - кто бы сказал, что это та самая Анна Ахматова, которая теперь – одна в русской литературе – замещает собою и Горького, и Льва Толстого, и Леонида Андреева (по славе), о которой пишутся десятки статей и книг, которую знает наизусть вся провинция. Сидит на кушетке петербургская дама из мелкочиновничьей семьи и "занимает гостей". Далее их разговор вертелся около возможной поездки Ахматовой в Москву: "Ахматовой очень хочется ехать в Москву – но она боится, что будет скандал, что московские собратья сделают ей враждебную манифестацию. Она уже советовалась с Эфросом, тот сказал, что скандала не будет, но она всё ещё боится". Потом они поговорили о критиках. Уходя, Чуковский суммирует свои впечатления об этой встрече с Ахматовой: "Я ушёл, унося впечатление светлое. За всеми этими вздорами всё же чувствуешь подлинную Анну Ахматову, которой как бы неловко быть на людях подлинной, и она поневоле, из какой-то застенчивости, принимает самые тривиальные облики. Я это заметил ещё на встрече у Щёголева:"Вот я как все... я даже выпить могу. Слыхали вы последнюю сплетню об Анненкове?" - вот её тон со знакомыми, и как удивились бы её почитатели, если б услыхали этот тон. А между тем это только щит, чтобы оставить в неприкосновенности своё, дорогое. Таков был тон у Тютчева, например". 23.12.1922 "Вчера видел во "Всемирной Лит[ературе]" Ахматову. Рассказывает, что пришёл к ней Эйхенбаум и сказал, что на днях выйдет его книга о ней, и просил, чтобы она указала, кому послать именные экземпляры."Я ему говорю: "Борис Михайлович, книга Ваша, Вы должны посылать экземпляры своим знакомым, кому хотите, при чём же здесь я?" И смеется мелким смехом. Она очень неприятным тоном говорит о своих критиках: "Жирмунский в отчаянии – говорит мне Эйхенбаум. – Ему одно издательство заказало о Вас статью, а он не знает, что написать, всё уже написано". Эфрос приготовляет теперь всё для встречи Анны Ахматовой в Москве. Её встретят колокольным звоном 3-го января (она с Щёголевым выезжает 2-го), Эфрос пригласил её жить у себя. "Но не хочется мне жить у Эфроса. По наведённым справкам, у него две комнаты и одна жена. Конечно, было бы хуже, если бы было наоборот: одна комната и две жены, но и это плохо". "Да он же для Вас приготовляет", - сказал Тихонов, - "Вы для него икона..." "Хороша икона! Он тут каждый вечер тайком приезжал ко мне..." Тихонов, смеясь, рассказал, как Эфрос условился с ним пойти к Анне Андреевне в гости и не зашёл за ним, и отправился один, "а я ждал его весь вечер дома". "Вот то-то и оно!" - сказала Ахматова. Она показала мне свою карточку, когда ей был год, и другую, где она на скамейке выгнулась колесом – голова к ногам, в виде акробатки. "Это в 1915. Когда уже была написана "Белая стая", - сказала она. Бедная женщина, раздавленная славой". 19.03.1923 "Был у Ахматовой. Она со мной – очень мила. Жалуется на Эйхенбаума –"после его книжки обо мне мы раззнакомились". Рассматривали Некрасова, которого будем вдвоём редактировать. Она зачеркнула те же стихи, что в изд[ании] Гржебина зачеркнул и я. Совпадение полное. Читая "Машу", она вспомнила, как она ссорилась с Гумилёвым, когда ей случалось долго залёживаться в постели – а он, работая у стола, говорил: "Только муженик труж белолицый..." 24.03.1923 "У Ахматовой. Щёголев. Выбираем стихотворения Некрасова. Когда дошли до стихотворения:"В полном разгаре страда деревенская, Доля ты русская, долюшка женская, Вряд ли труднее сыскать!" Ахматова сказала: "Это я всегда говорю о себе". Потом наткнулись на стихи о Добролюбове: "Когда б таких людей Не посылало небо – Заглохла б нива жизни". Щ[ёголев] сказал: "Это я всегда говорю о себе". Потом Ахматова сказала: "Одного ст[ихотворен]ия я не понимаю". "Какого?" "А вот этого:"На красной подушке первой степени Анна лежит". Много смеялись..." 07.05.1923 "Был вчера у Ахматовой Анны. Кутается в мех на кушетке. С нею Оленька Судейкина. Без денег, без мужей – их очень жалко. Ольга Афанасьевна стала рассказывать, что она всё продала, ангажемента нету, что у Ахматовой жар, температура по утрам повышенная..." 14.05.1923 "Был у Ахматовой. Она показывала мне карточки Блока и одно письмо от него, очень помятое, даже исцарапано булавкой. Письмо – о поэме "У самого моря". Хвалит и бранит, но какая правда перед самим собой... Я показал ей мои поправки в её примечаниях к Некрасову. Примечания, по-моему, никуда не годятся. Оказывается, что Анна Ахматова, как и Гумилёв, не умеет писать прозой. Гумилёв не умел даже переводить прозой, и когда нужно было написать предисловие к книжке Всем[ирной] Лит[ературе], говорил:"Я лучше напишу его в стихах". То же и с Ахматовой. Почти каждое её примечание – сбивчиво и полуграмотно. Напр[имер]: Добролюбов Николай Александрович (1836-1861) – современник Некрасова и имел с ним более или менее общие взгляды. - Клейнмихель главное лицо по постройке... - Байрон имел сильное влияние как на П[у]шк[ина], так и на Лерм[онтова]. Я уже не говорю о смысловых ошибках. Элегия – "форма лирич. стихотв." и т.д. В одном месте книги, где у меня сказано: "пьесы ставились", она переделала: "одно время игрались". Я не скрыл от неё своего мнения и сказал, что, должно быть, это писала не она, а какой[-то] мужчина. - Почему вы так думаете? Мужчина нужен только чтобы родить ребёнка..." Приведённая дневниковая запись Чуковского показывает, что он совершенно не знал Гумилёва, как прозаика, или не ценил его, и потому позволяет себе такие высокомерные оценки творчества недавно расстрелянного поэта. Ахматова в то время, действительно, профессионально прозаическим языком ещё не владела. Но после описанного столкновения с Чуковским она стала много работать над своим прозаическим языком и позднее добилась в этом очень большого успеха. Указатель имён Леонид Николаевич Андреев (1871-1919). Юрий Павлович Анненков (1889-1974). Анна Андреевна Ахматова (Горенко, 1889-1966). Александр Александрович Блок (1881-1921). Николай Степанович Гумилёв (1886-1921). Николай Александрович Добролюбов (1836-1861). Виктор Максимович Жирмунский (1891-1971). Эльга Моисеевна Каминская (1894-1975). Николай Алексеевич Некрасов (1821-1878). Николай Николаевич Пунин (1888-1953). Ольга Александровна Спесивцева (1895-1991). Ольга Афанасьевна Глебова-Судейкина (1885-1945). Николай Семёнович Тихонов (1896-1979). Корней Иванович Чуковский (1882-1969). Павел Елисеевич Щёголев (1877-1931). Борис Михайлович Эйхенбаум (1886-1959). Абрам Маркович Эфрос (1888-1954).

Мария Антуанетта и граф Ферзен. Граф Ганс Аксель Ферзен (1755-1810), швед по происхождению, был очень серьезным и сдержанным человеком. Во Франции он сумел настолько не "засветиться", что о его роли в истории Марии Антуанетты довольно долго было очень мало известно. Он почти не бывал в салоне графини де Полиньяк и в прочих светских тусовках, так что его имя в связи с королевой не попало ни в воспоминания современников, ни в многочисленные списки любовников и фаворитов Марии Антуанетты. Письма Марии Антуанетты к Ферзену были обнаружены в Швеции лишь в середине XIX века, и часть их с большими купюрами была опубликована. Они произвели настоящую сенсацию и заставили несколько переменить взгляд на Марию Антуанетту, как на очень легкомысленную женщину не способную на продолжительные и верные чувства. Где-то в конце 1773 года или в самом начале 1774-го в Париже появляется очень молодой и красивый граф Ферзен. Он происходил из древнего шведского аристократического рода, был хорошо воспитан и образован. Высший свет был для него открыт и хорошо принял его. Граф исправно посещал все увеселительные мероприятия того времени, и однажды, 30 января 1774 года, на балу в Опере к нему подошла элегантно одетая стройная женщина, явно молодая, в маске и завела с ним непринужденную и галантную беседу. Ферзен не знал еще, с кем он имеет дело, но заметил, что они стали центром всеобщего внимания. Но вот дама снимает свою маску, и он обнаруживает, что это Мария Антуанетта, дофина Франции. Придворные дамы, чтобы замять готовый разразиться скандал, увели Марию Антуанетту в ее ложу, но важно, что уже тогда Мария Антуанетта в первый раз дала понять молодому шведу, то он ей понравился. Эта встреча не осталась незамеченной. Де Мерси пишет о ней Марии Терезии, и та посылает дочери осуждающее письмо. Во дворце вовсю шепчутся об этом и перемывают косточки обоим. Следует заметить, что подобные выходки Марии Антуанетты давали богатую пищу для всевозможных слухов и домыслов и породили в дальнейшем истории про её многочисленных любовников. Но вопреки всем подобным сплетням, Мария Антуанетта еще очень долго оставалась добродетельной женой Людовика XVI. Она переступила черту только после рождения четвертого ребенка, но об этом немного позже. Пока же молодого графа стали охотно приглашать на все придворные балы и увеселения, но подобных бесед с Марией Антуанеттой больше у него не было. Однако Ферзен произвел очень хорошее впечатление на парижское общество, и шведский посланник с гордостью писал своему королю: "Из всех шведов, побывавших здесь за мое время, именно его особенно хорошо приняли в высшем свете". Все это замечательно, но через два дня после смерти Людовика XV, когда Мария Антуанетта уже стала королевой Франции, положение показалось более щекотливым, и молодому графу намекнули, что ему следует покинуть Париж. Ферзен не стал артачиться и уехал. В следующий раз Ферзен появился в Париже в 1778 году, когда отец послал его в Европу за богатой невестой. Граф представляется ко двору, но на этот раз никто не обращает особого внимания на какого-то иностранца, хоть и графа. Казалось, что никто не помнит его, но вот однажды королева заметила Ферзена и радостно воскликнула: "Ах, мы же давно знакомы!" Мария Антуанетта сразу же приглашает графа принять участие в светских развлечениях. Вскоре Аксель уже пишет своему отцу: "Королева, самая любезная из известных мне государынь, соблаговолила осведомиться обо мне. Она спросила Кройца, почему я не принял участия в ее воскресной карточной игре, а услышав, что я однажды явился в день, когда прием был отменен, выразила сожаление и извинилась передо мной". Поразительно! Неужели это та самая Мария Антуанетта, которая четыре года не разговаривала с мадам Дюбарри, которая семь лет не удостаивала кардинала Рогана даже кивком головы, а многим герцогиням вообще не отвечала на поклоны? И вот она извиняется перед каким-то заезжим шведским графом? Невероятно! Интерес королевы к молодому шведу очевиден. Через несколько дней Ферзен пишет отцу: "Каждый раз, когда я свидетельствую свое почтение во время карточной игры, она говорит со мной". Однажды вопреки всем предписаниям этикета королева попросила Ферзена появиться при дворе в Версале в форме шведского офицера. Это появление вызвало настоящий фурор при дворе. Посланник Линдблом, будущий архиепископ, писал: "Весь Версаль только и говорил о графе Ферзене. Он пришёл в национальном шведском костюме, который королева, как мне говорили, рассматривала самым внимательным образом". Граф де Сен-Прист в своих воспоминаниях пишет об этом увлечении королевы: "... по словам многих очевидцев, граф Ферзен, швед, полностью захватил сердце королевы. Королева ... была просто сражена его красотой. Это действительно заметная личность: высокий, стройный, прекрасно сложён, с глубоким и мягким взглядом, он на самом деле способен произвести впечатление на женщину, которая сама искала ярких впечатлений". Обратим внимание на то, что ни Линдблом, ни Сен-Прист сами ничего такого не видели, и всё говорят с чьих-то чужих слов, а жена графа, между прочим, впоследствии станет любовницей Ферзена. Недоброжелателей у Марии Антуанетты, как мы знаем, хватало; да и у Ферзена – тоже. Это увлечение королевы не осталось незамеченным окружающими. Одна из придворных дам записала, что заметила, как при появлении Ферзена королева задрожала. В другой раз, исполняя арию Дидоны, королева при словах "Ах, по вдохновению свыше я приняла вас при своем дворе…" обратила свой взгляд на Ферзена. При дворе сразу же стали обсуждать ситуацию и спорить о том, возьмет ли королева Ферзена в любовники, а если и возьмет, в чем мало кто сомневался, то когда. Своими невинными, как ей кажется, знаками внимания королева очень сильно компрометирует себя, но Мария Антуанетта этого совершенно не замечает. Зато ситуацию прекрасно понял Ферзен и поспешил покинуть Париж. Он уехал в Америку адъютантом Лафайета. Шведский посланник сразу же доложил своему королю: "Я должен уведомить Ваше величество, королева так благоволила к юному Ферзену, что это возбудило у некоторых особ подозрение. Должен сознаться, я сам верю, что она симпатизирует ему; я замечал знаки внимания с ее стороны, слишком очевидные, чтобы в них сомневаться. При этих обстоятельствах юный граф Ферзен вел себя образцово, проявив сдержанность и, в особенности, приняв решение уехать в Америку. Уехав, он избежал всех опасностей; противостоять такому соблазну потребовало решимости, которую трудно ожидать от человека его возраста. Последние дни королева не в состоянии была отвести от него глаз, полных слез. Я прошу, Ваше величество, эту тайну никому, кроме сенатора Ферзена, не сообщать. Фавориты двора, услышав об отъезде графа, пришли в восторг, и герцогиня Фитц-Джеймс сказала ему:"Как, сударь, вы отступаете от своих трофеев?" "Будь они у меня, я бы от них не отступился. Я уезжаю свободным, без сожалений". Согласитесь, Ваше величество, что этот ответ по благоразумию и сдержанности сделал бы честь и более зрелому человеку. Впрочем, королева проявляет сейчас большее самообладание и благоразумие, чем прежде". Итак, следует признать, что в 1779 году королева и Ферзен, скорее всего, ещё не были любовниками. В июне 1783 года Ферзен возвращается из Америки и сразу же начинает добиваться патента полковника французской армии. Его отец крайне раздосадован этим, ведь в родной Швеции его сын мог бы занять очень высокое положение, но Ганс Аксель уверяет отца, что он собирается жениться на богатой мадемуазель Неккер. Это откровенная ложь, так как в это же время он сообщает своей сестре: "Я принял решение никогда не связывать себя брачными узами, они были бы противоестественными… Той единственной, которой я хотел бы принадлежать и которая любит меня, я принадлежать не могу. Значит, я никому не буду принадлежать". Мария Антуанетта, которая никогда не вмешивалась в армейские назначения, тут делает исключение и вмешивается в хлопоты Ферзена наряду с Густавом III, который хотел иметь фактор влияния при французском дворе в лице Ферзена. Густав III сумел уговорить отца Ферзена и в личном письме к Людовику XVI хлопотал за своего протеже. Граф быстро обретает искомый патент, и король Швеции получает сообщение об этом, но вопреки всем обычаям ему об этом пишет не король Франции, который является верховным главнокомандующим, а королева в собственноручном письме убеждает Густава III, что "никогда не забудет этой помощи и воспользуется первым же случаем, чтобы доказать свою признательность". Мы точно не знаем, когда началась их интимная связь, в этом ли году, или два года спустя. Ведь Ферзен был вынужден еще раз покинуть Францию, чтобы в качестве адъютанта сопровождать короля Густава в его поездке по Европе, но с 1785 года он прочно оседает во Франции. А я уже писал о событиях этого года, об афере с ожерельем, и той атмосфере лжи, клеветы и ненависти, которая образовалась вокруг Марии Антуанетты.

Вернулись Фонвизины в Рим 1/12 февраля 1775 года. Могли бы приехать на сутки раньше, но вышла задержка из-за итальянских почтальонов. Дело тут было вот в чём: в Папской области построили новую дорогу, так как по старой уже нельзя было проехать. За прогоны стали брать дороже, включая сюда плату "за новую дорогу, по которой ездят, за старую, по которой не ездят, да за выставку лошадей со старой почты на новую". Несмотря на дороговизну, лошадей Фонвизины ждали более пяти часов. Наконец, к полуночи лошадей доставили, но на этом неприятности Фонвизиных не закончились. Ехать пришлось в бурю с градом, и итальянским почтальонам такая погода не понравилась. Проехав около пяти вёрст, они выпрягли лошадей из кареты и смылись до утра, бросив путешественников замерзать. Вернулись почтальоны около половины восьмого утра, да ещё и нагрубили Фонвизиным. Денис Иванович чуть не застрелил кого-то из итальянцев, да жена удержала, а сам он так прокомментировал этот эпизод: "Здесь застрелить почталиона или собаку — все равно. Я обязан жене, что не сделался убийцею. По приезде моем сюда я принес жалобу, но никак не надеюсь найти правосудия. Сами судьи мне пеняют, для чего я сам не управлялся и никого не застрелил: вот бы и концы в воду. Англичане то и дело стреляют почталионов, и ни одна душа еще не помышляла спросить: кто кого за что застрелил?" В Риме Фонвизины застали последние дни карнавала: "Карнавал мы застали и четыре дня были свидетелями всех народных дурачеств, а особливо последний день, то есть погребение масленицы. Весь народ со свечами ее хоронил. Такой глупости и вообразить себе нельзя". Ну, конечно! Только православные всё делают правильно, а Европа уже тогда загнивала. Затем начался Великий пост. В первый день поста Фонвизины посетили церковь св. Сабины, чтобы посмотреть на процессию кающихся: "Множество людей, в мешках на головах, с прорезанными глазами, босиком, в предшествовании двух скелетов, шли по улицам по два в ряд и пели стихи покаяния". Эту процедуру Денис Иванович не осудил. Но на второй день поста Фонвизины посетили прекрасный концерт у сенатора Роцениго, на третий день их пригласили также на концерт к кардиналу Бернису, что дало возможность Фонвизину язвительно заметить: "Кажется, будто первый день поста был и последний". Особо Фонвизин выделяет у итальянцев Страстную неделю, которая "вся посвящена богослужению". Вероятно, Денис Иванович уже предчувствовал свою болезнь, ибо написал, что "если здоровы будем, то увидим все величество римской церкви". Весь пост Фонвизины собирались осматривать Рим, так как Денис Иванович вынужден признать, что "Чем больше его видим, тем, кажется, больше смотреть остается". Предчувствие не обмануло Фонвизина, и он довольно серьёзно заболел, так что следующая его дневниковая запись датирована уже 1/12 марта. Денис Иванович ничего не хочет писать о своей болезни, только отмечает, что ему уже лучше: он может ходить по комнате и даже ездить по городу в карете, правда, не вылезая из неё. Фонвизины уже начали строить планы возвращения на родину. Они собираются ехать через Вену со всеми возможными предосторожностями на двух экипажах: "Все мы будем вооружены пистолетами и шпагами и надеемся проехать тем безопаснее, что, сказывают, и воров от Вены до нашей границы нет; а от Смоленска до Москвы, сами знаете, что бояться нечего". Опасно ведь только в Италии! [Да и в наши дни карманы там приходится беречь: чуть зазевался, и денежки – ту-ту, как ни прячь.] Кроме того, жена Фонвизина взяла себе служанку, а в Вене они надеялись нанять ещё и повара. Из-за перенесённой болезни Фонвизин свои дневниковые записи ведёт реже. Следующая запись сделана только через три недели – 22 марта/2 апреля. Денис Иванович доволен тем, что здоровье позволило ему всюду выезжать и в Страстную и в Святую недели. Только накануне они были на концерте у кардинала Берниса, а в день записи званы на обед и концерт к сенатору Роцениго. Теперь визиты совершены в обратном порядке. Фонвизин считает, что он уже достаточно осмотрел Рим, и теперь ему следует осмотреть такие его окрестности, как Тиволи, Фраскати и прочее, на что потребуется около двух недель. После этого Фонвизины отправятся в Россию. Они бы, впрочем, выехали и раньше, но опасаются снежных обвалов в горах. Денис Иванович ведёт теперь более здоровый образ жизни "так что и кофе с молоком пить перестал". Вот так-то! Страстную неделю в Риме Фонвизин подробно описал только в письме к П.И. Панину, а не в письмах к родным. В этом письме Денис Иванович отмечает, что Рим наполнен иностранцами, желающими присутствовать на всех церковных церемониях: "В нынешнем году столько их сюда съехалось, что почти жить негде, и всякий доволен только найти квартиру, не заботясь, хороша ли она или дурна. Герцог Курляндский живет в доме не лучше моего". Все торжественные духовные церемонии начинаются в Вербное воскресенье: "Поутру в девять часов в Сикстинской церкви папа роздал вербы кардиналам, с которыми около церкви была процессия. Потом один из кардиналов служил обедню. Музыка была вокальная, потому что инструментальной при самом папе не бывает. В сей день в церкви св. Петра все образа закрывают черными завесами, что делает вид печальный, и кажется, что красота храма помрачается с наступлением дней плачевных". В понедельник и вторник Страстной недели не было ничего интересного. В среду после обеда происходила торжественная служба в Сикстинской церкви, но без папы. Читались плач Иеремии, страстные главы из Евангелия, а затем пели Miserere Грегорио Аллегри (1582-1652). Чтение на голоса и слаженное пение произвели на Фонвизина сильное впечатление: "Музыка столь проста, что те, кои видят ее написанною на бумаге, удивляются, откуда может произойти неизреченная красота ее". Страстной четверг выдался очень тяжелым для иностранцев, так как им пришлось весь день провести на ногах. В 8 часов утра в присутствии папы началась обедня в Chapelle Sixtine. Потом произошёл торжественный вынос святых даров в Chapelle Pauline. Затем папа из ложи св. Петра обратился к собравшемуся на площади народу, которого из-за дождливой погоды было совсем немного: "Сперва произнес он проклятие нам грешным, то есть всем, не признающим его веру за правую, а потом дал народу благословение". После этого папа омывал ноги 30 пилигримам и прислуживал им за обедом. Вслед за этим повторилась служба предыдущего дня в Сикстинской церкви, но на этот раз в присутствии папы. Правда, Miserere исполняли другого автора, похуже. По окончании службы Фонвизины ездили по различным церквям, осматривая плащаницы, но к 9 часам вечера вернулись в собор св. Петра. В церкви собралось множество народу: "Сто лампад, обыкновенно день и ночь горящих пред гробом апостолов, равно как и все свечи, нарочно были погашены. Сей преогромный храм, обвешенный чёрным, освещаем был одним повешенным в средине церкви большим и великолепно иллюминованным крестом в знак того, что во время страдальческой Христовой кончины церковь его весь свой свет не могла заимствовать ни от чего иного, как от единого креста, - идея высокая и в христианском законе истинная!" На этом тяжёлый день закончился. Пятница уже не произвела на Фонвизина такого же сильного впечатления возможно просто потому, что он сильно устал накануне. После обедни папа босиком приложился к лежащему на полу кресту, и всё высшее духовенство сделало то же самое. После обеда – вечерня с Miserere Аллегри в Сикстинской капелле. Оттуда папа прибыл в собор св. Петра "где, как вчера, один крест освещал всю церковь. Папа стал со всем народом на колена, а один из кардиналов вынес на высокий балкон часть истинного креста, истинный нерукотворённый образ и копьё, коим ребро Христово было уязвлено воином". Этим закончилась пятница.

Павел Тимофеевич Горгулов Поэт-медик Однажды в знаменитом кафе "Ла Боллэ", где бывали Верлен и Оскар Уайльд, Горгулов (литературный псевдоним Павел Бред) читал свою поэму, где чёрный кот всё хотел кого-то или что-то умять. Он уверял, что задумал свою поэму как оперу и уже нашёл соответствующего композитора. Горгулов был очень высоким и мощным человеком (человечищем), так что казалось очень странным, зачем он пишет поэмы? Он окончил медицинский факультет в Праге и затем прибыл в Париж. Горгулов интересовался возможностью практики для иностранцев, не сомневался в своём литературном призвании, а заслуги прочих литераторов попросту игнорировал. Три мага Той же ночью Горгулов, Поплавский и Яновский гуляли по Парижу. Вдруг Поплавский резко остановился под лучшею аркою Парижа - Карусель - и начал облегчаться. За ним, сразу поняв и одобрив, Горгулов и Яновский. Там королевский парк и Лувр со всеми сокровищами... А трое магов, прибывших с Востока, облегчались в центре культурного мира. Наш ответ Европе: лордам по мордам. Непонятный убийца Через несколько месяцев Горгулов застрелил президента Республики старичка Думера. Никто так и не понял, зачем он это сделал? Когда Горгулова казнили на гильотине, процесс очень затянулся, так как его крупное тело не умещалось в ложе гильотины. Георгий Петрович Федотов Общий вид Георгий Петрович Федотов: худое, моложавое лицо, густые византийские брови. Доцент с ленинской бородкою; вкрадчивый, мягкий, уговаривающий голос с дворянским "р". Общее впечатление уступчивости, деликатности, а в то же время каждое слово - точно гвоздь: прибивает мысль - ясную, предельную, смелую. В Федотове внешне всё было переменчиво, противоречиво и неустойчиво, всё, кроме его вселенского православия и формально демократических убеждений. Это был чуть ли не единственный религиозный философ, который признавал ответственность православия за Русскую историю. Впервые в русской мысли православие сопрягалось, в идеале, с формальной демократией, доказывая этим на деле, что нет никаких канонических причин обязательно цепляться за кесаря, наместника или главу. Одежда Внешне Федотов со своей бородкою всегда выглядел профессором среднего возраста, серьёзным мыслителем, публицистом. Одевался он совсем не романтически, вернее, неряшливо, скверно одевался. Новое платье себе в Париже русские эмигранты покупали очень редко. Главным местом снабжения был Блошиный рынок, где иногда можно было купить замечательные вещи, но Георгию Петровичу и это не подходило. Костюмы, которые дарили ему различные меценаты, были все как на подбор тёмные, скучные. А, главное, не по мерке. Убеждения Однажды Поплавский в виде упрёка сказал Федотову: "Вот Вы, если бы это понадобилось, никак не согласились бы ради своих убеждений взорвать Шартрский собор!.." Сидевший тут же Мережковский обрадовано поддержал: "Вот, вот, видите, в чём дело". Велосипеды Летом Федотовы уезжали на дамских велосипедах к Луаре и дальше, по долине реки, мимо рыцарских замков и средневековых церквей. Еженедельные приемы Раз в неделю, кажется, по вторникам, Федотовы принимали у себя в "студии". Там вокруг девиц, дочки Нины и её подруг, собирались семинаристы православной академии, бывали там и монпарнасцы. Георгий Петрович вёл себя подчёркнуто наставником и отцом, только на минутку позволяя себе увлечься разговором, сразу стихая и поблёскивая своими глазами. Оригинальность взглядов Федотов мог написать статью в поддержку Пассионарии (Долорес Ибаррури), признавая за ней историческую правду, а потом поддержать Мюнхенские соглашения. Последнего ему долго не могли простить, но Федотов полагал, что современная глобальная война приведёт к окончательной гибели старой неповторимой Европы, независимо от победы или поражения. Так что лучше отсиживаться за линией Мажино и продолжать молиться, строить соборы, писать стихи - пока ещё есть малейшая возможность этим заниматься. Неприязнь к СССР Федотов на всю жизнь сохранил неприязненное отношение к Советскому Союзу, даже в пору Сталинграда! Нет, немцев он тоже ненавидел, но даже война не могла примирить его с коммунистами. В ответ на такую позицию философа либеральные круги его игнорировали и не приглашали печататься в своих изданиях. Однажды, уже очень больной Федотов пришёл к Елене Извольской, одной из издательниц журнала "Третий час", и немного побеседовал с оказавшимися там литераторами. Прощаясь, он сказал: "Теперь между нами настоящих разногласий ещё нет. Вы хотите разгрома немцев и торжества сил демократии, того же и я жажду. Наши расхождения начнутся на следующий день после победы". Взгляд на Россию Как и Черчилль, но только значительно раньше, Федотов утверждал, что советскую Россию надо держать подальше от Европы, а Европу целиком временно заморозить, иначе все прогнившие части развалятся, и не будет больше Европы! Он считал: "Россия должна вернуться в Европу школьницей, младшей сестрою, или её спеленают, отбросят на Восток, расчленят!"

Не иссякаема фантазия продавцов... Лот «Топор КР (РККА)» Описание: Топор старинный, боевой, Купил себе но жена не оценила )

Все верно, интересен регион. Оба предмета не из дешевых.

Сизифов труд! Кто из вас, уважаемые читатели, не слышал этого выражения? Известно, что в Аиде Сизиф был осужден на вечный труд по подниманию огромного камня на гору. Едва же камень приближался к вершине горы, как срывался оттуда вниз, и Сизифу приходилось начинать всё с самого начала. Это наказание стало символом тяжелого и бесполезного труда, а также предвестником каторги. Но что мы ещё знаем о Сизифе, и за что боги так сурово покарали его? Самая распространённая версия говорит о том, что Сизиф в окрестностях Аттики отлавливал путников и придавливал их большим камнем. Вот за это, якобы, боги и покарали Сизифа. Странно! В Греции бывали преступники и покруче Сизифа, но их так жестоко боги не наказывали. Придется поднять источники и, возможно, исследования учёных, чтобы разобраться в данном вопросе. Обзор источников не дает нам возможности воссоздать полную историю жизни Сизифа, так что перед нами возникает лишь набор слабо связанных между собой фактов. Родителями Сизифа были Эол и Энарета, так что у него было шесть братьев-героев: Афамант, Салмоней, Магн и другие. Сам Сизиф женился на одной из семи плеяд, Меропе, которая родила ему трех сыновей. Однако этот брак считался для Меропы неравным, ведь шесть ее сестер вышли замуж за богов. Возможно, и в этом коренится постоянная неприязнь богов к Сизифу. Сизиф также известен как дед Беллерофонта. Но это родственники, а сам Сизиф прославился как хитрейший из смертных. Ему удавалось много раз обманывать богов, и это долго сходило ему с рук. Вот другая, и наиболее вероятная, причина неприязни богов к нашему герою. Перечислим же дошедшие до нас сведения о деяниях Сизифа. Сизиф основал город Эфиру, который позднее стали называть Коринфом, и населил его людьми, созданными из грибов. По другой версии, Сизиф получил свое царство в подарок от Медеи за оказанные ей услуги. На Истме Сизифу принадлежало прекрасное стадо коров. Его соседом был Автолик, сын Гермеса и Хионы, который по одной из версий был дедом Одиссея. Гермес дал своему сыну дар изменять как свою внешность, так и внешность всего им украденного. Пользуясь своим искусством, Автолик постоянно похищал у Сизифа коров и менял их внешний вид, так что Сизифу долго не удавалось уличить своего соседа в кражах. Стадо Сизифа постоянно уменьшалось, а стадо Автолика всё увеличивалось, но не пойман – не вор. Однажды Сизиф догадался вырезать на копытах своих коров двойную сигму (по другой версии – надпись "украдено Автоликом"). После очередной кражи коров Сизиф созвал соседей, отпечатки копыт с клемом Сизифа привели их в дом похитителя, где по своим меткам наш герой уличил Автолика в воровстве. Пока возмущенные соседи разбирались с Автоликом, Сизиф проник в дом вора и овладел его дочерью Антиклеей, бывшей замужем за Лаэртом. Вот от Сизифа-то Антиклея и зачала Одиссея! Так что при таких предках Одиссей также не мог не стать хитроумным. После смерти Эола трон в Фессалии захватил Салмоней. Сизиф, брат Салмонея, считал, что этот трон по праву должен принадлежать ему и обратился за советом к Дельфийскому оракулу. Оракул дал такой ответ: "Твои дети, рожденные от племянницы, отомстят за тебя". После этого Сизиф соблазнил дочь Салмонея Тиро, которая родила двух сыновей. Но вскоре Тиро в свою очередь узнала от оракула, что Сизифом руководила не любовь к ней, а желание отомстить Салмонею. Тогда Тиро убила своих детей, но Сизиф сумел и эту ситуацию использовать на пользу себе. Он выставил тела убитых детей на рыночной площади и обвинил в этом Салмонея, который и был изгнан из Фессалии. Наибольшую известность имеет история о том, как Зевс похитил Эгину, дочь речного бога Асопа. Сизиф случайно оказался свидетелем этого, и он знал, где Зевс прячет Эгину. Сизифу удалось выгодно продать свою информацию: он уговорил Асопа создать в цитадели Коринфа непересыхающий источник воды. Так возник источник Пирена за храмом Афродиты, где позднее были поставлены статуи самой богини и Эрота-лучника. Лишь после этого Сизиф открыл Асопу всю правду о его похищенной дочери. Зевс лишь чудом смог избежать мести Асопа, превратившись на время в камень. Обратите на этот момент особое внимание – опять камень. Зевс обратился к своему брату Гадесу, владыке царства мертвых, с просьбой сбросить Сизифа в Аид и наказать его вечной пыткой – за раскрытие божественных тайн. Пусть и любовных, но всё же божественных. Какой пыткой собирались боги покарать Сизифа в тот раз, неизвестно. По одной из версий мифа о Сизифе Гадес лично отправился на Истм, чтобы покарать Сизифа, но мне это представляется маловероятным, так как Гадес очень редко и неохотно покидал свое царство. Скорее всего, он поручил это дело богу смерти Танатосу, который сам не мог выносить смертные приговоры, но был хорошим исполнителем таких приговоров. Однако Сизиф сумел хорошо подготовиться к визиту Танатоса. Во-первых, он уговорил свою жену Меропу, чтобы она не погребала его после смерти и не совершала никаких погребальных обрядов и жертвоприношений. Во-вторых, он и сам хорошо подготовился к роковому визиту. Сизиф хитростью заставил Гадеса (Танатоса) показать ему, как надо правильно надевать колодки, а когда простодушный бог надел их, Сизиф тут же замкнул защелку [по другой версии – Сизиф заковал Танатоса в цепи]. Потом Сизиф посадил своего пленника в подвал [железную бочку], и на некоторое время на земле наступила видимость Золотого века – люди перестали умирать, воскресали даже те, кому отрубали голову или разрубали на куски. Люди перестали бояться богов и приносить им жертвы. Больше всего эта ситуация не устраивала Ареса – он же остался без работы, но пострадали и остальные боги, оставшись без жертвоприношений. Арес по приказу Зевса поспешил на помощь Гадесу (Танатосу), освободил его, а крепко связанного Сизифа доставил в царство смерти. Наш герой сумел и в этой ситуации обмануть богов. [А если богов можно так легко и безнаказанно обманывать, то получается, что они не всемогущи!] Да, Сизиф оказался наконец в царстве мёртвых, но богов опять ждал неприятный сюрприз: Меропа не похоронила Сизифа [его труп остался лежать на городской площади] и не совершила никаких погребальных жертвоприношений. Гадес и Персефона потребовали от Сизифа объяснений. Тут Сизиф дал волю своему красноречию. Мол, из-за неразумности своей жены он незаконно оказался в царстве мертвых - тело-то не погребено, - а уважаемые боги не получают своего законного вознаграждения. Он попросил богов ненадолго отпустить его в царство живых, чтобы жестоко покарать плохую жену и организовать свое захоронение должным образом. Гадес не был склонен верить обманщику, но доверчивая Персефона уговорила мужа, а Сизиф, вернувшись на солнечный свет, сразу же забыл о своих обещаниях. Он опять стал распутничать, пьянствовать и заниматься грабежами. Вот тогда-то он и прославился придавливанием путников камнем. На этот раз возмущенные боги взялись за дело всерьёз, и Гермес по приказу Зевса силой доставил Сизифа в Аид. На этот раз – окончательно. [Правда, существует версия о том, что Танатосу удалось доставить в Аид только мертвецки пьяного Сизифа, чтобы избежать его опасного красноречия.] Теперь боги припомнили Сизифу все его проделки. У Гермеса были с Сизифом личные счёты, ведь тот изгнал и ранил его сына Салмонея. Зевс гневался на Сизифа за историю с Асопом и Эгиной. Гадес, Танатос и Персефона были обмануты нашим мошенником. Припомнили Сизифу и грабежи путников. В общем, по совокупности судьи подземного царства вкатили Сизифу примерное наказание. Сизифу дали большой камень, который был точной копией того камня, в который превращался Зевс от гнева Асопа, и велели вкатывать его на самую вершину горы, а потом осторожно спускать его с другой стороны. Но коварство богов проявилось в том, что Сизифу не удается выполнить и половины наложенного на него наказания. Как только он приближается к вершине, "бесстыдный камень" опрокидывает Сизифа и скатывается к подножию горы. Потному Сизифу приходится в пыли спускаться вниз, отыскивать нужный камень и начинать всё с самого начала. Меропа, устыдившись того, что её муж попал в Аид как преступник, покинула своих шестерых сестёр и больше не появлялась на ночном небе. Могилу Сизифа коринфяне никогда и никому не показывали, а имя Сизифа древними греками воспринималось на слух как "очень мудрый". Коринфяне также почитают Сизифа как основателя Истмийских игр, учрежденных им в память своего племянника Меликерта, чьё тело он нашёл на берегу моря. В Коринфе было святилище Сизифа и существовал его культ как героя. Но только там и почитали нашего героя, ибо остальные греки относились к Сизифу очень отрицательно - ведь тот посмел противиться воле богов. Греческих богов. Это обстоятельство дало некоторым учёным повод считать Сизифа автохтонным божеством, которого пришедшие греки низвели до роли отрицательного и малосимпатичного героя. Некоторые из современных исследователей полагают, что камень, который поднимает Сизиф, является солнечным диском, а гора символизирует небесный свод. Это мнение подкрепляется существовавшим в Коринфе культом Солнца. Вот и всё, что я хотел рассказать о хитроумном герое Сизифе, которому неоднократно удавалось выставлять всемогущих богов дураками.

Главный библиотекарь выполнял не столько представительские функции, как организаторские и научные. Он отвечал за комплектование фондов двух собраний, их каталогизацию и сохранность. Он должен также был организовать обработку огромной массы свитков как в части установления авторства текстов, так и исправления поврежденных мест. Главный библиотекарь должен был организовать быстрый доступ учёных ко всем имеющимся рукописям, а остальным желающим позволить свободно пользоваться уже исправленными рукописями или дубликатами неотредактированных. Так как в Библиотеке собирались рукописи и на различных восточных языках, то главный библиотекарь должен был организовать работу по переводу иностранных сочинений на греческий язык. Одной из главных задач александрийских учёных было установление авторства собранных свитков, ведь большинство сочинений поступало без указания автора или приписаны автором другим лицам, чаще всего – авторитетам прошлых времён. Часто авторы сочинений носили одинаковые имена, что тоже доставляло немало трудностей. Но главным достижением александрийских учёных была их текстологическая работа: они получали выверенные тексты сочинений путём сравнения различных вариантов одного и того же сочинения, их тщательного изучения и исправления испорченных или сомнительных мест. Такой большой труд, естественно, требовал написания литературных комментариев, и в этом искусстве александрийские ученые достигли большого мастерства. В первую очередь в библиотеке было предпринято критическое издание поэм Гомера, которое осуществил Зенодот. Считается, что именно он ввёл деление каждой поэмы на 24 книги (или песни), которое сохранилось до наших дней. С тех пор и до наших дней именно Зенодота считают основателем текстологического анализа. Он сопоставлял различные списки поэм, а также обращал внимание на повреждённые и неясные места и пытался по своему разумению восстановить первоначальный текст поэм. Вот эта-то редакторская деятельность Зенодота и вызвала большое количество возражений со стороны позднейших комментаторов и исследователей гомеровских поэм, в первую очередь Аристарха, указавшего на множество исправлений текста Зенодотом. По его мнению, Зенодот слишком поспешно и необоснованно изменял текст поэм в тех местах, которые казались ему неясными или испорченными. К заслугам Зенодота следует отнести составление гомеровского словаря с толкованием непонятных слов и создание обширного мифологического комментария к Гомеру. Аристарх, продолжая труды Зенодота, разработал новые принципы анализа и комментирования гомеровских текстов, старясь объяснять Гомера, исходя из самого Гомера. Встретив неясное слово у Гомера, Аристарх старался отыскать такое место в поэмах, где это слово встречалось в основном, объясняющем, значении и проясняло все остальные случаи его применения. Однако не следует преувеличивать значение комментариев Аристарха, ибо он оставался античным учёным, и ему были присущи все предрассудки и суеверия того времени. Так анонимный комментатор Феокрита сообщает нам, что "Аристарх в своем комментарии к "Ликургу" Эсхила говорит о саранче, что если она взглянет на какое-либо животное, с тем непременно случится беда". Тексты – текстами, а очень много труда и времени затрачивалось в первую очередь на каталогизацию и обработку огромного количества книг, поступавших в хранилища даже с самых удалённых уголков античного мира. Древние книги всегда ценились очень высоко, но до появления больших собраний в Александрии, а затем и в Пергаме, поддельных рукописей было сравнительно мало. Но вот Птолемеи стали очень щедро платить за древние книги, а немного позже правители Пергама стали соперничать с ними в составлении своих собраний и приобретении древних и редких книг, и на рынок хлынул целый поток подделок и мистификаций. Доставлялись рукописи, у которых заменялся только титульный лист, и тогда они выдавались за произведения знаменитых писателей и философов. Появлялись произведения известных людей, но которые никогда не занимались литературным трудом. Составлялись подложные сборники писем якобы составленные такими знаменитыми личностями, как Демокрит, Гиппократ, Фемистокл, тиран Фаларид и др. Александрийским учёным было непросто разобраться с такими подделками. Иногда им удавалось устанавливать настоящих авторов сочинений, и тогда заменялся титульный лист рукописи. Но так как уровень текстологии тогда был ещё не очень высок, то в собрания многих знаменитых писателей включались и явно поддельные с точки зрения современной науки произведения. Благодаря сообщению византийского схолиаста Иоанна Цецеса нам известен ряд учёных, занимавшихся обработкой и исправлением поступавших рукописей: "Александр Этолиец и Ликофрон Халкидянин, поощряемые щедрыми дарами царя, произвели исправление и редактирование книг, содержавших произведения драматургии, для царя Птолемея Филадельфа – я имею в виду комедии, трагедии и сатировские драмы... Александр работал над текстами трагедий, Ликофрон – над произведениями комических поэтов... Над произведениями других поэтов работал Зенодот". Продолжателем дела Зенодота явился известный поэт Каллимах. Но нас интересует в данный момент не его поэтическое творчество, а библиографическая деятельность. Принято считать, что именно Каллимах создал научную библиографию, а также воспитал много достойных учеников, среди которых выделяют Эратосфена (который первый стал называть себя "филологом"), Аполлония Родосского и Аристофана-грамматика. Каллимах был очень плодовитым и трудолюбивым писателем и учёным. Литературное наследие Каллимаха по свидетельствам древних составляет около 800 книг, но наиболее важным и прославленным из его трудов были "Таблицы прославившихся во всех науках и искусствах, а также того, что ими сочинено" в 120 книгах. Это была огромная работа, потребовавшая для своего завершения многих лет напряженного труда. К сожалению, "Таблицы" до наших дней не сохранились, и в нашем распоряжении есть лишь несколько кратких фрагментов этого труда Каллимаха. Данное обстоятельство не позволяет достоверно установить принципы его научной библиографии, которая по праву считается древнейшей в мире. "Таблицы" Каллимаха не были простым каталогом. Для каждого писателя была составлена статья, в которой давалась биография автора, а также указывалось его образование и учителя. Мы не можем достоверно сказать, по каким принципам были систематизированы авторы и их книги. Многие считают, что за основу было взято разделение по таким жанрам литературы как драматургия, философия, история, эпическая поэзия, лирика, речи ораторов, переписка и пр. Вероятно, каждому произведению в "Таблицах" был присвоен свой номер и приводилась его первая строка, что облегчало идентификацию каждого литературного памятника и ускоряло его поиск. Работа Каллимаха была продолжена Аристофаном-грамматиком (иногда его называют Аристофаном Византийским), который написал большое сочинение под названием "К таблицам Каллимаха". В этом труде содержались не только дополнения к труду Каллимаха – Аристофаном-грамматиком были произведены многочисленные исправления и уточнения каллимаховой библиографии. Я не буду останавливаться на соперничестве библиотек Александрии и Пергама и перейду прямо к истории упадка и исчезновения величайшей библиотеки Древнего мира. А начало этого упадка относится ко времени Юлия Цезаря. По некоторым подсчётам к началу Александрийской войны в Библиотеке хранилось около 700 000 свитков. Юлий Цезарь сам был страстным библиофилом и собирался вывезти в Рим из Александрии около 400 000 свитков, которые были уже свезены в гавань и помещены в склады. Во время боевых действий Цезарь поджег египетский флот, стоявший в гавани Александрии. С кораблей огонь перекинулся на верфи и склады, так что собранные Цезарем книги сгорели. Это была очень большая потеря, но сгорели всё-таки вывезенные книги, а не сама библиотека. Позднее Марк Антоний, чтобы утешить Клеопатру, велел ограбить Пергамскую библиотеку и вывез оттуда около 200 000 свитков в Александрию для восполнения потерь. Главная библиотека Александрии погибла в 273 году от Р.Х., когда император Аврелиан штурмом взял город, а район Брухейон был буквально стёрт с лица земли. При христианских императорах библиотека Серапейона оставалась одним из главных опорных пунктов отверженных культов древних богов, а храм Сераписа был едва ли не самым роскошным храмом в Империи. Богатства, накопленные в храме, вызывали зависть у христианских священников, а огромное собрание языческих книг раздражало христиан Александрии. Разорение библиотеки было неминуемо, и в 390 году патриарх Александрии Теофил призвал христиан города к уничтожению дьявольских писаний. Богатства Серапейона были разграблены, книги сожжены и даже пустые книжные шкафы растащили по другим храмам города. Так окончила свое существование знаменитейшая Александрийская библиотека. Анекдот о том, что якобы халиф Омар велел уничтожить книги Александрийской библиотеки, является позднейшим вымыслом. Это предание было создано в XIII веке епископом города Алеппо, который более известен нам под арабизированной формой своего имени – Абульфарадж.

Роль самого Волошина в истории с Черубиной так и осталась для Маковского неясной, невыясненной, да он не очень и докапывался, а остальные аполлоновцы из деликатности при Маковском не затрагивали эту тему. О своих дальнейших отношениях с Максом Волошиным Маковский пишет так: "Мои дружеские отношения с Максом не изменились, хоть и создалась известная натянутость в них, отчасти под влиянием общей холодности к нему со стороны аполлоновцев". Очевидно "другие аполлоновцы" были больше осведомлены о роли Волошина в этой мистификации. Однако сам Маковский в другом месте признаёт, что Черубина была полностью выдумана Волошиным и что "он [Волошин] скрыл, что стихи Черубины отчасти - его, Волошина, стихи, что иные строки сочинены им от слова до слова". Только неясно, насколько большую часть этих стихов написал сам Волошин. Макс Волошин очень коротко и сухо описывает эпизод с разоблачением Черубины, полностью извратив при этом суть событий: "Мы с Лилей стали замечать, что кто-то другой, кроме нас, вмешивается в историю Черубины. Маковский начал получать от имени Черубины какие-то письма, написанные не нами. И мы решили оборвать". Всё сплошное враньё! Они решили оборвать! Как вам это понравится, уважаемые читатели?! Более того, Волошин утверждает, что Дмитриева якобы сама разоблачила себя. Да, она разоблачила себя - перед Гюнтером, но Волошин написал так, что создаётся совсем иное впечатление: "Когда Черубина разоблачила себя, Маковский поехал к ней с визитом и стал уверять, что он уже обо всем давно знал: "Я хотел дать Вам возможность дописать до конца Вашу красивую поэму". Видите! У Волошина уже Маковский поехал к Дмитриевой, а не наоборот. Правда, в один момент Волошин всё-таки вынужден признать, что он не всегда такой белый и пушистый - когда надо, может и соврать: "Он [Маковский] подозревал о моем сообщничестве с Лилей и однажды спросил меня об этом, но я, честно глядя ему в глаза, отрекся от всего. Мое отречение было встречено с молчаливой благодарностью". Но ведь врать последние два с половиной месяца Волошину приходилось постоянно. Вот и в рассказе о разоблачении Черубины Волошин постоянно юлит, пытаясь найти оправдания, но не всегда удачно. Вначале Волошин утверждает, что Дмитриева никого из мужчин в редакции не знала. Как это, никого не знала? Она была знакома с Волошиным, Алексеем Толстым и Гумилёвым, - это как минимум. Кроме того, известно, что в апреле-мае 1909 года Дмитриева часто посещала собрания Поэтической Академии на квартире у Вячеслава Иванова, где наверняка познакомилась с кем-нибудь ещё из поэтов и будущих членов редакции "Аполлона". Так что и это утверждение Волошина является просто ложью. Взваливая вину на далёкого Гюнтера, Волошин вообще не церемонится: "Одному немецкому поэту, Ганцу Гюнтеру, который забавлялся оккультизмом, удалось завладеть доверием Лили. Она была в то время в очень нервном возбужденном состоянии. Очевидно, Гюнтер добился от нее каких-нибудь признаний". Это ещё не статистика, но уже наглая ложь! Хорошо известно, что Штайнером и оккультными штучками увлекались сам Волошин и с его подачи Дмитриева, а Гюнтер как раз насмехался над этими увлечениями. Торчащие уши Волошина наводят на сильные подозрения, а не применял ли сам Волошин каких-нибудь оккультных штучек, подчиняя Дмитриеву своему влиянию? Тут мы вплотную подходим к дуэли между Гумилёвым и Волошиным. Как и из-за чего возникла эта дуэль? Устоявшаяся и широко пропагандируемая точка зрения такова: Гумилёв, якобы, давно просил (даже умолял) Дмитриеву выйти за него замуж, а она ему отказывала; тогда Гумилёв оскорбил Дмитриеву и стал распространять про неё грязные слухи, а пушистый (и весь в белом) Волошин был вынужден вступиться за честь оскорблённой женщины. Волошин утверждает: "Он [Гюнтер] стал рассказывать, что Гумилёв говорит о том, как у них с Лилей в Коктебеле был большой роман. Все это в грубых выражениях. Гюнтер даже устроил Лиле "очную ставку" с Гумилёвым, которому она принуждена была сказать, что он лжет. Гюнтер же был с Гумилёвым на "ты" и, очевидно, на его стороне. Я почувствовал себя ответственным за все это и... через два дня стрелялся с Гумилёвым". Макс, по словам Маковского, так освещал произошедшие события, что "Волошину все это создавало ореол "рыцаря без страха и упрека"". Волошин также пишет, что перед вызовом он советовался с женихом Дмитриевой и неким Борисом Алексеевичем Леманом (1880-1945), который, кстати, был одним из руководителей Петербургского антропософского общества. Что-то многовато оккультизма незаметно наворачивается вокруг нашей истории? В эмиграции Маковский писал свои мемуары, потом переписывался с Гюнтером и получил от него следующие сведения: "Гюнтер был, случайно, свидетелем того, как Гумилёв, друживший с ним тогда, действительно грубо оскорбил Дмитриеву, защищая себя от её притязаний выйти замуж за него, Гумилёва, с которым она была в любовной связи... Она пожаловалась Максу... Остальное становится понятным..." Вот какая интересная штука получается! Оказывается, это не Гумилёв умолял Дмитриеву выйти за него замуж [как пытаются нас в этом убедить Волошин и его сторонники из современных "исследователей"], а Дмитриева хотела женить на себе Гумилёва. Вот эту правду про Дмитриеву-Черубину и стремился закамуфлировать Волошин, вызывая Гумилёва на дуэль. Ведь подобный факт мог полностью разрушить всю легенду о Черубине, которую он так старательно создавал и разыгрывал. Да и роль самого Волошина в этой истории становилась очень сомнительной. Современники, очевидно, очень хорошо знали о роли Волошина во всей этой истории. Недаром сразу же после дуэли Гумилёв-Волошин Макса почти везде перестали принимать, и он в самом начале 1910 года был вынужден навсегда покинуть Петербург и укрылся в Коктебеле. Вот основная и истинная причина крымского затворничества Волошина! Но я забежал немного вперёд. Сохранилась "Исповедь" Дмитриевой-Васильевой, которую она написала только в 1926 году. За это время женщина с такой неустойчивой психикой внушила себе совершенно фантастическое представление о событиях 1909 года, да и Волошин в их многолетней переписке и при личных свиданиях мог внушить Лиле обеляющую его [и её] версию. Вот как Лиля описывает обстоятельства, приведшие к дуэли: "Наконец Н.Ст. не выдержал, любовь ко мне уже стала переходить в ненависть. В "Аполлоне" он остановил меня и сказал: "Я прошу Вас последний раз - выходите за меня замуж"; - я сказала: "Нет!" Он побледнел - "Ну, тогда Вы узнаете меня". - Это была суббота. В понедельник ко мне пришел Гюнтер и сказал, что Н.С. на "Башне" говорил Бог знает что обо мне. Я позвала Н.С. к Лидии Павл. Брюлловой, там же был и Гюнтер. Я спросила Н.С., говорил ли он это. Он повторил мне в лицо. Я вышла из комнаты. Он уже ненавидел меня. Через два дня М.А. ударил его". Здесь всё враньё, начиная с дат и дней недели, да и Гюнтер, как мы только что видели, вспоминает совсем другое. Возражение на подобное истолкование событий поступило совсем с неожиданной стороны, от Алексея Толстого, который был секундантом Волошина на той дуэли. Вот что он пишет: "Здесь, конечно, не место рассказывать о том, чего сам Гумилёв никогда не желал делать достоянием общества. Но я знаю и утверждаю, что обвинение, брошенное ему, - в произнесении им некоторых неосторожных слов - было ложно: слов этих он не произносил и произнести не мог. Однако из гордости и презрения он молчал, не отрицая обвинения; когда же была устроена очная ставка, и он услышал на очной ставке ложь, то он из гордости и презрения подтвердил эту ложь". Совсем другая картина вырисовывается, уважаемые читатели! Так кто же спровоцировал дуэль? Получается, что сама Лиля Дмитриева. Она и раньше была не прочь приврать при необходимости, например, когда уговорила Гумилёва поехать с ней в Коктебель, а Волошину писала, что Гумилёв сам напросился на эту поездку. И когда началась мистификация с Черубиной де Габриак, Дмитриева в Петербурге опять стала преследовать Гумилёва, собираясь выйти за него замуж - ведь Макс Волошин, несмотря на его позднейшие уверения, совсем не спешил делать ей предложение. Гумилёв же резко отвергал все попытки Дмитриевой сблизиться с ним. Волошин очень много времени и сил отдавал созданию и развитию мистификации с Черубиной, и часто у него просто не хватало времени и сил, чтобы удовлетворять свою любовницу. Лиля через некоторое время, как мы видели, завела роман с Гюнтером, но и этого ей показалось мало - хотелось ещё завлечь и Гумилёва. Так как Гюнтер очень быстро догадался о её прошлом романе с Гумилёвым, то она не очень от него и скрывала свое стремление выйти замуж за Н.С. В это время Дмитриеву почти одновременно поразили удары судьбы: разоблачение тайны Черубины Кузминым и грубый отказ Гумилёва жениться на ней. Охотно верю, что отказ был сделан в резкой форме - достала уже, - и обиженная Лиля Дмитриева побежала искать утешения у Волошина. Но Волошину она несколько иначе изложила события, чем это было в действительности. Мы её версию уже знаем. А Волошин перепугался, что Гумилёв может отомстить, раскрыв истинное лицо Дмитриевой и предав огласке роль Волошина в поэтической мистификации после анализа текстов Черубины. Волошин судил о Гумилёве по себе, по-мещански, а Николай Степанович при всех своих недостатках всё-таки был рыцарем и джентльменом. О своих галантных похождениях Гумилёв не рассказывал даже близким людям. Да и личный фактор, ревность, сыграл свою роль - ведь Волошин ещё не догадался о счастливом сопернике в лице Гюнтера. Дмитриева же до конца старалась играть роль роковой женщины. Она нашептала своим любовникам, Гюнтеру и Волошину, порочившие Гумилёва слова, который якобы оскорблял саму Лилю, образ и легенду Черубины, а косвенно - и всю мистификацию Волошина, а также и его репутацию. Дмитриева вольно или невольно стравливала Волошина и Гумилёва, возможно и не подозревая, чем это обернётся. Волошин не горел желанием драться на дуэли, но решился на это после консультаций с Леманом. Странно всё это! При чём здесь Леман? Не знаю. Опять оккультизм вмешивается? Но только после встречи с Леманом Волошин решился оскорбить Гумилёва. Вот как примерно происходили события, предшествовавшие дуэли.

Предлагаю вам, уважаемые читатели, подборку анекдотов, которые рассказывали во Франции во второй половине XVIII века. Докучливый сосед Один провинциал попал на королевскую мессу и сильно докучал своему соседу вопросами. Провинциал: "Кто вон та дама?" Сосед: "Королева". Провинциал: "А эта?" Сосед: "Мадам". [Титул дочерей, сестер и теток короля.] Провинциал: "А вон та?" Сосед: "Графиня д'Артуа". Провинциал: "А вон эта?" Сосед: "А это покойная королева!" По маленькой У маркиза д'Омона где-то в провинции умерла жена. Не прошло и трех дней, а его уже застали в чьей-то гостиной за картами. Маркизу сказали: "Д'Омон, это неприлично. Нельзя же играть в карты через день после смерти жены!" Тот отмахнулся: "Ба! Я ещё не получил уведомления о её кончине". Его продолжают укорять: "Всё равно, это нехорошо". Маркиз оправдывается: "Полно! Я же играю по маленькой". Священник-дипломат Владельца одного замка колесовали в Париже. Сельский священник воззвал к своим прихожанам во время проповеди: "Дети мои, помолимся за владельца этого замка, который скончался в Париже от тяжких увечий". Благодарю! В 1775 году в Париже суд по монетным делам очень поспешно приговорил одного человека к повешению. В своем последнем слове тот сказал: "Благодарю, господа. Столь торопливо отправив правосудие и приговорив меня к виселице, вы оказали мне неоценимую услугу и бесконечно обязали меня: я совершил двадцать краж и четыре убийства и поэтому заслуживал гораздо более тяжкой кары. В том, за что меня казнят, я невиновен, но все равно благодарю!" Так и слышится фанфановское: "Благодарю, Аделин!" Два горба Однажды на подмостки Сен-Лоранской ярмарки вышел полишинель с двумя горбами, на груди и на спине. Его спросили: "Что у тебя в переднем горбе?" Он ответил: "Приказы". Полишинеля спросили: "А в заднем?" Тот ответил: "Приказы об отмене приказов". Эта удачная острота привела шутника в тюрьму (Бисетр). Придется потесниться Выпив перед обедом стакан вина, один пьяница напутствовал его такими словами: "Не очень-то располагайся - все равно тебе придется потесниться". Кукла невесты Когда пятидесятилетний господин де Б* сватался к тринадцатилетней мадмуазель де С*, то о женихе говорили, что он жаждет занять должность куклы мадмуазель. Нужно учиться? Двенадцатилетняя мадемуазель спрашивала: "Почему это люди говорят:"Нужно учиться умирать"? Я вижу, что у всех это получается с первого раза". Письма Одному молодому человеку посоветовали забрать свои любовные письма у сорокалетней женщины, в которую он прежде был влюблен. Он возразил: "Да она их, наверно, уже уничтожила!" На это кто-то заметил: "Ну, нет! Едва женщине минет тридцать, как она начинает свято хранить каждое любовное письмо". Сбор Некий плац-майор назначил сбор на определенный час. Застав на месте сбора одного трубача, он вскричал: "Ах, сволочи! Почему вы явились в единственном числе?" Дайте умереть! К умирающему пришел исповедник и сказал: "Я буду молиться за вас до самой вашей смерти". Тот возразил: "Молю вас, дайте мне сперва умереть".

У этих предметов появился новый вариант атрибуции, не уступающий предыдущим... Лот «Кастет»

Красавцы! А откуда?