Yorik

От Тифлиса через Сухум-кале до Кутаиси. Константин Дадишкилиани Однажды князь (уже!) Воронцов принимал в Тифлисе в своём кабинете Колюбакина. Кабинет князя представлял собой длинную комнату, посередине которой стоял письменный стол, а в конце – находилась дверь, ведущая в спальню князя. Воронцов встретил Колюбакина у входа в кабинет, обнял его и начал расспрашивать его об управляемой области. Колюбакин с энтузиазмом стал рассказывать, быстро увлёкся, начал размахивать руками и надвигался на князя. Князь улыбался, слушая Колюбакина, и отступал, но Николай Петрович ничего уже не замечал. Когда Колюбакин, постепенно наступая, произнёс: "Да, мой князь, управление страной не является делом одной только дисциплины, но делом сознания и чести..." - он с этими словами припёр князя к двери, ведущей в спальню. Воронцов с улыбкой взял Колюбакина за руку и сказал: "Дорогой друг! Мне некуда больше идти. Давайте вернёмся к входной двери, и тогда вы сможете возобновить свой рассказ". Сконфуженного Колюбакина иногда потом поддразнивали этой историей. Колюбакин обладал очень хорошим здоровьем, в молодости никогда и ничем не болел (не считая ранений) и даже не простужался. Но однажды в Закаталах он таки простудился, и у него разболелись зубы. Николай Петрович кричал, что ни у кого и никогда так не болели зубы, как у него, и что он сойдёт с ума от этой боли или застрелится. Когда никакие домашние средства не помогли, Колюбакин решил вырвать больной зуб, но так как зубного врача в Закаталах не было, он поручил проведение этой операции простому войсковому доктору. Перед операцией он положил возле себя заряженный револьвер. Увидев оружие, доктор поинтересовался: "К чему это оружие? Вы хотите застрелиться?" Колюбакин мрачно ответил: "Ошибаетесь, вас хочу убить, если вы станете долго мучить меня". Эффект от угрозы Колюбакина получился весьма неожиданный. Доктор знал горячий нрав Колюбакина, перепугался, поспешно вырвал... здоровый зуб и сбежал, бросив все свои инструменты вместе со здоровым зубом. Однажды летом Колюбакина предупредили, что некий лезгин хочет придти к нему якобы с какой-то просьбой, а на самом деле он собирается убить начальника округа. Когда Колюбакин обедал вместе с женой и переводчиком, пришёл этот лезгин и поставил ружьё возле дверей. У Колюбакина, как обычно, никакого оружия не было, и только у переводчика имелся кинжал. Николай Петровия встал, подошёл к лезгину и поинтересовался, что тому нужно. Лезгин стал излагать какую-то запутанную историю и при этом медленно доставал из-за пояса пистолет. Когда же горец вытащил пистолет, Колюбакин схватил этого лезгина и выбросил его в открытое окно, закричав стоявшим часовым: "Ловите! Держите его!" Часовые бросились за лезгином, но тому удалось скрыться. Прежде чем продолжить изложение историй из жизни Колюбакина, расскажу вкратце о его дальнейшей служебной карьере. В 1847 году за отличие в сражениях с отрядами Шамиля Колюбакин был произведён в подполковники. В 1850 году князь Воронцов присвоил Колюбакину звание полковника и назначил его вице-губернатором в Кутаиси. По другим сведениям, Колюбакин был Кутаисским вице-губернатором в 1847-48 годах. Известно, что на этой должности Николай Петрович надолго не задержался и через некоторое время (1851 г.) был назначен на более важный пост начальника III отделения Черноморской береговой линии, который базировался в Сухум-кале. Какое-то время между этими назначениями Колюбакин вместе с женой провёл в Тифлисе в должности старшего адъютанта при штабе Отдельного Кавказского корпуса. О жизни в Тифлисе Александра Андреевна всегда вспоминала с удовольствием: "В Тифлисе мы прожили до конца 1850-го года. Тут у Колюбакина было достаточно свободного времени, чтобы предаваться любимейшему занятию своему — чтению, и посещать общество, где он находил величайшее удовольствие в беседах с образованными людьми. Зимы проходили тогда довольно оживлённо и весело. Княгиня Воронцова давала раз в неделю большие вечера с танцами и раз в неделю маленькие — soirees causantes; на первых муж мой бывал редко, ибо никогда в жизни не танцевал, а на вторых — почти всегда. Остальные вечера распределялись между знакомыми, из которых чаще всего Николай Петрович посещал князя Гагарина, находившегося тогда в распоряжении князя Воронцова... Княгиня Гагарина, очень милая и образованная женщина, окружала себя наиболее интеллигентными личностями, сверх того, в доме её никогда не раскрывали карточных столов, что мне очень нравилось, тем более что Колюбакин любил карты и в игре горячился". Александр Иванович Гагарин (1801-1857) – князь, генерал-лейтенант, в 1851-53 гг. военный губернатор в Кутаиси, в 1857 году был генерал-губернатором в Кутаиси. Мария Андреевна Гагарина (в девичестве Бороздина, в первом браке Поджио, 1803-1849). По слухам, разгорячённая княгиня после бала приняла ванну из холодного нарзана и сразу же умерла от удара. Однако и на этой должности Колюбакин тоже не задержался, так как не сработался с начальником всей Черноморской линии и своим непосредственным начальником вице-адмиралом Лазарем Марковичем Серебряковым (1792-1862), армянином по происхождению. Вспыльчивый, но прямодушный, Колюбакин сразу же пришёлся не по душе темпераментному, но в то же время хитрому и где надо льстивому Серебрякову. Серебряков никогда напрямую не отвергал ни одно из распоряжений Колюбакина, но всячески тормозил их выполнение и блокировал все инициативы своего подчинённого. Между Колюбакиным и Серебряковым произошло довольно бурное объяснение, в результате которого Николаю Петровичу пришлось покинуть Сухум-кале с началом войны в 1853 году и переехать в Тифлис. Дело было в том, что Серебряков оказался не только одним из любимчиков Воронцова, но он также был своим человеком у князя Александра Сергеевича Меншикова (1787-1869), занимавшего тогда пост морского министра России. За время Восточной войны Колюбакин сменил несколько должностей. Вначале он был назначен начальником штаба Эриванского отряда, которым командовал барон Карл Карлович Врангель (1800-1872). Так как Эриванский отряд в то время в активных боевых действиях не участвовал, то Колюбакин попросил о переводе под Карс, в ряды главной армии. Ах, погорячился Николай Петрович! Ведь Эриванский отряд геройски разгромил турок на Чингильских высотах 17 июля 1854 года, барон Врангель был тяжело ранен во время этого сражения и награждён орденом св. Георгия 3-й степени. Рапорт Колюбакина был по каким-то причинам отклонён, а самого Николая Петровича перевели в распоряжение командира Рионского отряда [другое название – Кавказская резервная гренадёрская бригада] генерал-майора князя Ивана Константиновича Багратиона-Мухранского (1812-1895). Но и Рионский отряд сумел отличиться во время боя при Башкадыр-кале 19 ноября 1854 года: за эту победу князь Багратион-Мухранский тоже был награждён орденом св. Георгия 3-й степени. Вероятно, и Колюбакин сумел отличиться во время Восточной войны, так как новый наместник на Кавказе [с 29 ноября 1854 г.] генерал от инфантерии Николай Николаевич Муравьев-Карский (1794-1866), награждённый в 1855 году орденом св. Георгия 2-й степени, в 1856 году назначил Колюбакина Кутаисским военным губернатором и управляющим гражданской частью. В 1857 году Колюбакин высочайшим указом был произведён в звание генерал-майора, а новый наместник Кавказа, которым стал князь А.И. Барятинский, назначил его управляющим всей Западной Грузией (Мингрелией). Зимой в Кутаиси собиралось довольно приличное общество, жизнь кипела, но Колюбакин к этому времени немного остепенился. Его жена вспоминала: "Многолюдные собрания и танцы происходили только в клубе, а у нас никогда. Муж мой, человек в высшей степени общительный, но совершенно неспособный подчиняться светскому этикету, не давал ни балов, ни парадных обедов, хотя в необходимых, особенных случаях умел быть любезным, а в больших общественных собраниях и на публичных обедах или ужинах ему ничего не стоило, не приготовляясь к тому заранее, сказать блистательный спич. За то каждый день несколько мужчин приходили к нам обедать без приглашения, дамы же приезжали по вечерам запросто, не заботясь о нарядах, и все гости собирались в кабинете Колюбакина; там можно было, не боясь помешать его занятиям, громко разговаривать и в карты играть. Иногда хозяин дома предлагал прочитать гостям что-нибудь интересное, и это всегда принималось с удовольствием". В 1857 году произошла трагическая история, которая позднее сказалась и на судьбе Николая Петровича Колюбакина. Кутаисский генерал-губернатор генерал-лейтенант князь Александр Иванович Гагарин (1801—1857) решил прекратить распри в Сванетии и вызвал к себе двух предводителей враждующих группировок, князей Александра и Константина Дадишкилиани. Братья налегке прибыли в Кутаиси, где совершенно неожиданно узнали, что они арестованы. Нет, их не посадили в тюрьму, а просто запретили пока возвращаться в Сванетию. Через несколько дней по распоряжению князя Барятинского князя Александра Дадишкилиани выслали в Сибирь, затем на Амур, где он стал адъютантом Сибирского генерал-губернатора графа Николая Николаевича Муравьёва-Амурского (1809-1881) и сделал в дальнейшем неплохую карьеру. Судьба его брата, князя Константина Дадишкилиани, сложилась не столь удачно. Никаких обвинений против Константина не было выдвинуто, но русские власти на Кавказе просто не доверяли ему и одновременно не могли решить его судьбу. Так что пока было решено держать Константина Додишкилиани в Кутаиси, тем более что полковник Услар, который был начальником штаба у Гагарина, представил князю Барятинскому докладную записку, в которой доказывал недопустимость возвращения князя Константина Дадишкилиани в Сванетию. Барон Пётр Карлович У́слар (1816-1875) — русский военный инженер (генерал-майор), лингвист и этнограф.

Кисть Эль Греко работала неустанно, являя миру новые шедевры, но жизнь в его доме неуклонно изменялась. Приехал из Венеции старший брат художника, Манулос Теотокопулос, и Эль Греко с радостью поселил его в своём доме, но тот уже был болен, и в 1604 году умер. Похоже, что значительно раньше ушла из жизни прекрасная Херонима. Это были тяжёлые удары судьбы, но самый сильный удар по самолюбию художника был нанесён в 1607 году, когда он проиграл тяжбу из-за оплаты своего труда какому-то монастырю. Эль Греко как-то сразу постарел, и начались его болезни. Нет, он не сдался, и продолжал активно работать кистью, получая значительные гонорары, но деньги у него привычно не задерживались. Постепенно в доме Эль Греко прекратились пиры под музыку, уменьшался круг друзей, и в жизни дома художника чувствовался упадок, да и его сын, Хорхе Мануэль, женился и стал жить своим домом. Ученики начали потихоньку покидать мэтра, а в 1607 году ушёл из жизни и верный Пребосте. На Эль Греко медленно не неуклонно надвигалось одиночество. Нет, все эти годы у него время от времени появлялись новые друзья, иногда ставшие впоследствии очень значительными личностями в искусстве, но всё же... Одним из новых друзей художника стал фра Ортенсио Феликс Парависино и Артеага (1580-1633), который приехал из Италии и стал близким другом Эль Греко в последние годы его жизни. Примерно в 1609 году Эль Греко написал портрет монаха, который так восхитил его друга, что тот немедленно сочинил сонет: "О, Грек божественный! Уже не диво, Что ты природу превзошёл в картине, Но диво то, что отступает ныне И небо перед тем, что боле живо. На полотне простёрло так правдиво Своё сиянье солнце на притине, Что ты причастен Божьей середине, Природы властелин трудолюбивый. Прошу, о, состязатель Прометея: Свет жизни не кради в своём портрете , В сем образе, во всём со мною схожем. Душа в смятенье, выбирать не смея, Хоть двадцать девять лет она на свете, В каком творенье жить – твоём иль Божьем". Пер. Артёма Серебренникова. [Солнце на притине – это архаичное выражение, означающее полуденное солнце.] До наших дней дошло четыре сонета, которые Парависино посвятил своему старшему другу. Другим близким другом Эль Греко стал выдающийся испанский поэт Луис де Гонгора и Арготе (1561-1627), с которым он, вероятно, познакомился при посещениях академии графа Фуэнсалида. Существует также предположение о том, что их сближению способствовал фра Парависино. Педро Лопес де Айяла и Манрике де Лара, 5-й граф де Фуэнсалида (1537-1599). Забегая немного вперёд, скажу, что наибольшую известность у нас получил сонет Гонгоры, посвящённый великолепной гробнице Эль Греко в монастыре Сан-Торквато: "Сей дивный из порфира – гробовой Затвор сокрыл в суровом царстве теней Кисть нежную, от чьих прикосновений Холст наливался силою живой. Сколь ни прославлен трубною Молвой, А всё ж достоин вящей славы гений, Чьё имя блещет с мраморных ступеней. Почти его и путь продолжи свой. Почиет Грек. Он завещал Природе Искусство, а Искусству – труд, Ириде – Палитру, тень Морфею, Фебу – свет. Сколь склеп ни мал, рыданий многоводье Он пьёт, даруя вечной панихиде Куренье древа савского в ответ". Пер. Павла Грушко. В 1611 году уже больного художника, который, тем не менее, продолжал активно работать, посетил Франсиско Пачеко (1564-1644), живописец из Севильи, который позднее был одним из учителей Веласкеса. Известно, что Пачеко даже написал портрет Эль Греко, но, к нашему огромному сожалению, это достоверное изображение великого художника до наших дней не дошло. Однако в своем трактате “Искусство живописи”, изданном в 1649 году, Пачеко уделил значительное внимание толедскому художнику. Многое из того, что увидел Пачеко в мастерской Эль Греко, поразило его. Например, в некоторых комнатах на верёвках к потолку были привязаны модели различных фигур, вылепленные из глины или воска; этот приём облегчал создание многофигурных композиций со сложными движениями персонажей. Пачеко не знал, что этот приём Эль Греко заимствовал у Тинторетто во время своего пребывания в Италии. Якопо Тинторетто (Робусти, 1518-1594). Не обошёл вниманием Пачеко и реплики картин Эль Греко, которые он описал как "написанные маслом на очень маленьких полотнах образцы всего того, что он исполнил за свою жизнь". Осмотр Пачеко мастерской Эль Греко происходил в сопровождении Хорхе Мануэля, так как больному художнику было уже трудно сопровождать своего гостя. Увиденные картины поразили Пачеко своей необычностью техники исполнения и колоритом, непохожестью на господствовавшие в Испании вкусы. Пачеко неодобрительно отозвался о технике живописи Эль Греко, так резко отличавшейся от всего, что он видел раньше, но он был вынужден признать огромный талант художника из Толедо: "Хотя мы и писали в некоторых местах против его мнений и парадоксов, но мы не можем исключить его из числа великих живописцев, потому что имеются некоторые произведения его работы, столь явственно яркие и такие живые, что равны произведениям самых лучших художников". Достаточно высоко оценил Пачеко и личность Эль Греко, с которым ему удалось беседовать. Он отмечал очень широкий круг интересов художника и глубину его знаний, высокий интеллект и остроумие собеседника, и признавал в Эль Греко большого философа. Я не злоупотреблял в этом очерке описанием картин Эль Греко, но о двух пейзажах художника, на которых изображён его любимый город, я должен сказать несколько слов для пояснения того, что вы можете увидеть, разглядывая их. Я имею в виду “Вид Толедо перед грозой” и “Вид и план Толедо”. Не останавливаясь на мистическом и тревожном видении художника, следует отметить своеобразие его изображений города. Ведь люди, хорошо знающие Толедо, сразу же заметят многочисленные неточности и искажения в изображении зданий и местности, поэтому полотна Эль Греко следует считать отражением Толедо в восприятии художника, некими видениями любимого города. Для объяснения своей позиции Эль Греко вписал в план города на картине следующие слова: "Я был вынужден изобразить госпиталь Дон Хуана де Тавера маленьким, как модель, иначе он только бы закрыл собой городские ворота де Визагра, но и купол его возвышался бы над городом. Поэтому он оказался размещённым здесь, как модель, и перевёрнутым на месте, ибо я предпочитаю лучше показать главный фасад, нежели другой – впрочем, из плана видно, как госпиталь расположен в отношении города". Эль Греко писал картины всю жизнь, и умер в своей мастерской с кистью в руке, когда работал над “Обручением Марии”. Хорхе Мануэль после смерти отца составил опись имущества, оставшегося после смерти художника. О наличных деньгах в этой описи нет ни слова. Там перечислено около двухсот (!) незавершённых работ, а также множество набросков, рисунков и моделей из глины и воска. Упоминается пятитомный труд об архитектуре, написанный и проиллюстрированный Эль Греко, но, к сожалению, это сочинение до наших дней не сохранилось. Разумеется, в описи указаны и книги из прекрасной библиотеки Эль Греко. Вначале художника похоронили в церкви Сан Доминго эль Антигуа, но вскоре из-за разногласий с капитулом собора гроб с телом Эль Греко был перенесён в монастырь Сан-Торквато, где над могилой художника был сооружён роскошный порфировый саркофаг. Порфир не смог сохранить могилу великого живописца, так как в XIX веке монастырь был разрушен, порфировый саркофаг разбит на куски и могила художника утеряна. Когда в том же XIX веке начал вновь просыпаться интерес к творчеству Эль Греко, отыскать следы его захоронения не удалось. То, что в наши дни выдаётся за могилу Эль Греко, таковой не является, это просто дань памяти великого художника. Судьба наследия Эль Греко в Испании оказалась довольно трагичной. Да, Веласкесу ещё удалось уговорить короля Филиппа IV приобрести для Эскориала такие полотна Эль Греко, как “Святой Ильдефонс” или “Святой Павел”, но потом о художнике прочно и надолго забыли. Когда в 1819 году в Мадриде открылся музей Прадо, в нём не нашлось места ни для одного из полотен Эль Греко! Большинство полотен, приобретённых заказчиками, по большей части пылились в запасниках и кладовках, что позволило им остаться в Испании, тогда как почти все шедевры позднего периода творчества Эль Греко, такие как “Снятие пятой печати” или “Моление о чаше” оказались в зарубежных собраниях. Это, впрочем, сказалось на возрождении интереса к картинам Эль Греко и переоценке его творчества. Восхищались творениями Эль Греко, и в первую очередь его портретами, такие художники-новаторы как Сезанн и Мане, немного позднее – Пикассо и Дали, но процесс признания Эль Греко всё-таки шёл достаточно медленно. Даже известный искусствовед Андрей Иванович Сомов (1830-1909), кстати, отец известного художника Константина Андреевича Сомова (1869-1939), в статье, написанной для энциклопедического словаря Брокгауза и Эфрона, практически не нашёл добрых слов в адрес творчества Эль Греко. В своей краткой заметке, созданной в начале XX века, он пишет: "Как живописец, он сперва подражал Тициану и другим венецианским колористам, но потом, в погоне за оригинальностью, стал писать ограниченным числом красок, в вялых, мутных и негармоничных тонах, а рисовать сухо и вычурно; тем не менее, даже позднейшие произведения его кисти имеют своё достоинство, состоящее в сильном выражении сурово-благочестивого, аскетического чувства". Настоящее массовое признание Эль Греко началось только в первой трети XX века, когда появилось поколение художников-экспрессионистов, считавших его своим предтечей.