Yorik

Меншиков и часовой Однажды в Кронштадте царь Петр лег днем немного передохнуть, и велел часовому никого к нему не пропускать. Вскоре явился князь Меншиков и хотел пройти к царю, но часовой его не пустил. Меншиков хотел пройти силой, но часовой его оттолкнул и пригрозил, что может и выстрелить. Обиженный Меншиков велел своему пажу донести, когда царь выйдет, и ушел. Проснувшемуся царю Меншиков стал жаловаться на грубость часового. Петр, поинтересовался, знает ли часовой, кого он оттолкнул. Часовой ответил: "Да, Государь: это князь Менщиков". Тогда Петр спросил, а ударил бы он Меншикова прикладом, и за что. Часовой ответил утвердительно: "За то, что он хотел войти вопреки приказанию вашего величества". Удовлетворенный царь велел принести три стакана водки и велел Меншикову выпить их друг за другом, последовательно повышая часового в чине вплоть до капитана. Когда Меншиков уже решил, что самое худшее для него уже позади, Петр сказал: "Теперь, Меншиков, ступай и снабди нового офицера всем нужным прилично его чину, чтобы через три дня он мог явиться ко мне в надлежащем виде. А впредь не смей обижать тех, кто исполняет свой долг, или это (при этом Петр поднял свою трость) научит тебя твоему долгу". Часовому же Петр велел и впредь также строго исполнять свой служебный долг. В церкви - молчать! Петр I очень не любил, когда разговаривали во время богослужения, особенно в тех церквах, которые он постоянно посещал, т.е. придворной, Св. Троицы и некоторых других. Он завел в них постоянные кружки, в которые собирались штрафы с провинившихся. Знатный человек должен был положить в такую кружку не меньше рубля. Провинившихся простолюдинов Петр по выходе из церкви собственноручно колотил своей знаменитой тростью. В Александро-Невской лавре была вделана в стену железная скоба, к которой приковывали вторично провинившихся в разговорах. Елизавета Петровна об отце Императрица Елизавета Петровна так вспоминала о своем отце Петре I: "Отцу моему доставляло большое удовольствие навещать нас с сестрою и вникать в наши занятия. Он никогда не уходил от нас, не дав какого-нибудь полезного совета. Он заставлял нас рассказывать, что мы выучивали в течение дня и, выслушивая нас, он приходил в такое восхищение, что целовал и делал нам иногда xopoшие подарки!.. Припоминаю, как батюшка часто говаривал, что охотно бы дал отрубить себе палец, чтобы перевоспитаться сызнова. На каждом шагу он убеждался в небрежении, с каким относились к его образованию. Однажды он удивил нас с сестрою, переведя страницу с французского. Как вы счастливы, воскликнул он, что в молодости приобрели все те познания, которых мне недостает!" Мемуарист, сохранивший эти слова императрицы, далее вопрошает, почему же Петр I не уделял столько внимания образованию царевича Алексея. Победа Синявина Капитан Иван Акимович Синявин (?-1726) в начале Северной войны сумел захватить два шведских фрегата и прислал Петру письменное донесение об этом. Петр был так доволен этим сообщением, что даже поцеловал подпись Синявина на письме. Когда же Синявин вернулся с захваченными кораблями, Петр лично встретил его, тут же произвел в контр-адмиралы и пожаловал за службу 10 тысяч рублей. Крестился? Получи! Один иностранец много лет служил в войсках у Петра в чине полковника, но никак не мог дослужиться до бригадира. Кто-то посоветовал ему принять православие, а в крестные отцы пригласить императора. Петр охотно принял приглашение. После церемонии отречения и крещения он представился Петру (своему крестному отцу, между прочим) и просил его милости и покровительства. Ответ императора был шокирующим: "Ты мне верно служил протестантом-полковником; боюсь, чтобы не стал служить иначе, сделавшись Русским полковником, ибо совершил отступничество. Чтобы избавить себя от неприятности быть когда-нибудь в необходимости наказать за неверность русского полковника, я увольняю тебя в отставку". Смерть Лефорта Когда умирал Франц Яковлевич Лефорт (1656-1699) его комнату и ближайшие помещения наполнили толпы рыдающих, причитающих и просто шумящих людей. Здесь были придворные и военные, его друзья и соперники. Это шум так досаждал умирающему Лефорту, что он приказал своему камердинеру привести к нему в комнату побольше музыкантов, особенно трубачей и литавристов. Под музыку такого оркестра он спокойно испустил свой дух.

Польский литератор Виктор Ворошильский (1927–1996) был известен как поэт, прозаик и переводчик; считается крупным знатоком русской поэзии. В 1966 году его исключили из ПОРП, а с декабря 1981 года он некоторое время провёл в концлагере, или, как политкорректно выражаются теперь, был интернирован. В продолжение темы http://arkaim.co/topic/2039-228-1956-god-vengerskoe-vosstanie/page__gopid__27327#entry27327 и для заполнения летнего досуга предлагаю вашему вниманию, уважаемые читатели, его “Венгерский дневник” о пребывании в Будапеште осенью 1956 года. Старый Ворчун (Виталий Киселёв) Вторник, 30 октября 1956 В самолете Наконец — после всей беготни и заклинаний — я в самолете, которым отправляют в Будапешт очередной груз польской крови и лекарств. Под крыльями — безбрежная Сибирь облаков. Потом просвет, заржавелые поля, недвижные пути-дороги, Венгрия. Я отыскиваю в памяти эту страну, какой узнал её семь лет назад, в солнечные сентябрьские дни конгресса ВФДМ и дела Райка. Людные, шумные улицы, погребок, где цедили дешёвый сладкий мускат прямо из бочки, старуха, салютующая поднятым кулаком... Но упрямей всего встаёт одна картина, которую все эти годы долго и безуспешно гнал я, а она всё не отставала. Высокий пожилой мужчина наклоняется ко мне, его кустистые брови почти щекочут мне лицо, его пронзительный шёпот пробивается сквозь моё сопротивление: — Я не первый день в партии. Райка Ласло знаю по Испании и по лагерю. Что сейчас творится — преступление и обман. — Зачем ты мне это говоришь? Я тебя не знаю — может, я тебе и не верю. — Потому и говорю, что ты меня не знаешь. С таким только и можно сегодня говорить в Будапеште. ...Мы приземляемся на полупустом аэродроме. Нас окружает группа вооружённых штатских и солдат с трехцветными повязками и нашивками. У некоторых нашивки поверх траурного крепа. Мы молчим и не задаём вопросов. Разговор с Марьяном Марьян здесь уже несколько дней. Он выглядит страшно растерянным. С трудом я добиваюсь, чтобы он рассказал, что видел сегодня. Вместе с Кшиштофом он был свидетелем штурма горкома партии, где защищались десятка два человек из AVH. AVH — это жандармские отряды политической полиции. Привилегированные, щедро оплачиваемые (зарплата “авоша” вдесятеро выше средней зарплаты рабочего), на жизнь и на смерть связанные с кровавым режимом Ракоши. Янычары из AVH до самого последнего времени держали страну в тисках такого террора, о каком у нас не имели понятия. Ни после ликвидации Берии, ни после отставки Ракоши и ареста Фаркаша — в AVH не произошло никаких перемен. 23 октября, когда они открыли огонь по безоружной демонстрации, мера терпения переполнилась. Вспыхнуло восстание, и к нему тут же присоединились армия и милиция. AVH, официально распущенные правительством Надя, не подчинились решению о роспуске и продолжали провоцировать и сеять смерть. Тогда волна народного гнева залила Будапешт. Марьян рассказывает, как толпа при поддержке нескольких венгерских танков наступала на крепость авошей. Они защищались яростно, их залпы укладывали штурмующих на месте. Но вскоре их вытащили из здания, и тогда... У Марьяна дрожат губы, он белее мела. — Я никогда ещё не видел, как людей линчуют. Их вешали за ноги, нескольких разорвали буквально в клочья. Потом прибыли организованные повстанцы — Национальная гвардия — и отстояли остаток пленных. Но те, кого не успели отбить... Первое путешествие по Будапешту Тёмная, пустая улица. В нескольких десятках метров от нас маячат чёрные корпуса танков. — Стой, кто идёт! Солдатик ёжится от холода и страха, его блеклые глаза разбегаются, окоченевшими пальцами он ворочает странички наших непонятных паспортов. Он вроде бы не очень понимает, кто мы и зачем в такой час идём в парламент. Но, в конце концов, машет рукой: — Проходи! Снова длинная пустая улица, только посветлей и пошире. На углах таблички с выскобленным названием. Это одна из главных улиц Будапешта — Андраши-ут. Соскоблена фамилия Сталина. Мы идём, не зная твёрдо, верно ли держим направление. Прохожие редки, зато мимо нас постоянно прогрохатывают глухо задраенные бронемашины. Они словно живут сами по себе, без человека, и общаются с миром одними орудийными прицелами. И опять пусто. Мы ускоряем шаг. Вот на углу сгрудились люди. Однако раньше, чем мы добираемся до них, из-за перекрёстка вылетает мотоцикл с двумя венгерскими офицерами. Молниеносно, как карточная колода, взлетает пачка белых листовок — мотоцикл поворачивает и исчезает — листовки медленно облетают на мостовую. Текст короткий, слепо отпечатанный на ротаторе, несколько знакомых венгерских слов не помогают нам уловить смысл. Мы подходим к кучке людей на углу — это молодые парни, некоторые держат в руках те же листовки. — Sprechen Sie deutsch? Parlez-vous française? Do you speak English? Оказывается, ребята немного говорят по-русски — только русский преподавали в школах. Узнав, кто мы, они приглашают нас с собой, приводят в комнатёнку, увешанную семейными фотографиями. Появляется хозяин — коренастый, усатый рабочий. Пожимая нам руки, называет одну из распространённых венгерских фамилий. Мы угощаем друг друга сигаретами, один из ребят переводит листовку. Она подписана группой войск противовоздушной артиллерии, их первое требование — русские должны оставить Будапешт до 12 часов завтрашнего дня. — Мы все этого хотим, — комментирует наш юный переводчик. — Это самое главное. Другие согласно кивают головами. Хозяин, поколебавшись, спрашивает о Польше и глядит на нас с надеждой. И снова мы блуждаем по незнакомым улицам. Повстанческие патрули дружелюбно указывают дорогу. Автомобиль с трехцветным флагом, напрягшимся, как парус. Два молодых офицера провожают нас почти до цели. И наконец — огромная, пустая, тёмная площадь перед куполообразным массивом парламента. Мы обходим его кругом, разыскивая вход. Вот торжественные парадные двери — я помню их ещё с тех времён. Два раза в день мы входили тут на совещания “молодёжи мира”. Возле той каменной балюстрады обычно стояли греческие девушки в комбинезонах — партизанки с Граммоса. Здесь же, при входе, французские делегаты продавали альбомы импрессионистов, чтобы заработать на обратную дорогу. Дальше шла лестница, на которой элегантные офицеры и одетые в форму активисты проверяли пропуска. Конечным пунктом был многоярусный зал заседаний, окружённый бесчисленными галереями, — здесь на множестве языков произносились длинные речи в защиту мира. При слове “Сталин” мы все поднимались, яро скандировали два энергичных слога и аплодировали собственному энтузиазму, пока не опухали ладони... Сейчас парадный вход заперт и глух. Другого мы, как ни бьёмся, не находим. Мы уже готовы уйти, как вдруг неслышно подъезжает машина. Кшиштоф хватается за дверцу и принимается по-французски объяснять сидящему рядом с шофёром, что мы польские журналисты и хотим попасть в парламент, поговорить с кем-нибудь из членов правительства. Пассажир — невысокий, моложавый брюнет — улыбается: — Par exemple, avec moi? Через минуту мы уже в парламенте. В парламенте Нашего собеседника зовут Лошонци Гёза. Известный деятель левого крыла коммунистов, он долгие годы был отстранён от дел и подвергался преследованиям. Только теперь он стал государственным министром и членом узкого кабинета правительства. С лёгкой иронией он сообщает, что у него ещё ни помещения, ни секретарши и вообще он не блестяще знает здание, куда нас привёл. Вместе с ним мы довольно долго блуждаем по мрачным коридорам, полным пурпура и позолоты в стиле начала века. В этой покинутой людьми императорско-королевской роскоши что-то и жуткое, и гротескное. Ковры глушат шаги. Кажется, повернёшь голову и увидишь, как некто бесшумно крадётся за нами. Человек? История? Но вот большая, освещённая, прокуренная комната. Здесь и в двух соседних кабинетах работают члены правительства, а с ними несколько писателей и журналистов. В комнату постоянно кто-то входит: то солдаты, не вытягивающиеся по стойке смирно, то рабочие со списками требований на тетрадных листочках, то небритые студенты. Никто не спрашивает пропусков, никто не говорит: "Сейчас узнаю, примут ли", — каждый идёт прямо к тому, с кем собирается говорить. Разговоры ведутся стоя, посреди комнаты и по всем углам. Кто-то звонит по телефону, кто-то оперся на подоконник и крупным, нервным почерком исписывает блокнот. Приток делегаций не устаёт ни на минуту. У товарищей, которые их принимают, синяки под глазами, но они крепко жмут руки ходокам — прощаясь с одними и тут же здороваясь с новыми. Наше интервью идёт с перебоями. Появляются новые собеседники, предыдущих отзывают к другим делам. Мы говорим обо всём: о характере венгерской революции, о кристаллизующейся программе правительства народного единства, о требованиях ревкомов, о перспективе на ближайшие часы и дни. Правительство ещё не окончательно сформировано, предполагается сделать его более представительным. Только что шли переговоры с социал-демократами — к сожалению, они пока отказались войти в правительство, заявили, что предпочитают выждать. Но и в нынешнем составе правительство, можно сказать, с минуты на минуту расширяет свою базу. Об этом свидетельствует условная поддержка, выраженная несколькими наиболее серьёзными повстанческими группами, — под их требованиями и правительство готово подписаться. Самые срочные из этих требований: вывод из Венгрии советских войск, легализация политических партий, свободные выборы, наказание виновных. Примерно такую программу только что предложила революционная группа VIII и IX районов Будапешта, во главе которой стоят два офицера, несколько рабочих и студентов, писатель и парикмахер... Марьян опять рассказывает, что он видел утром. Его это гнетёт — и он ищет ответа у венгерских товарищей-коммунистов. Помолчав, один отвечает: — Поверьте, мы не садисты. Но этих людей пожалеть мы не способны. Берёт слово седой Санто Золтан, член созванной несколько дней назад директории Венгерской партии трудящихся, бывший посол в Варшаве: — Мы переживаем великую трагедию, трагедию народа и трагедию партии. Над этим народом совершили насилие. Коммунисты виновны — народ отвернулся от коммунистов. Народ прав. Мы должны наконец пойти с народом. Уже очень поздно, мы как партия потеряли почти всё, но мы должны пойти с народом. Нельзя умножать стыд, которым мы покрыты. Ужасна эта боль старого человека, который всю жизнь отдал идее, а на склоне лет обнаружил, что был сообщником преступников. — А они? С ними что? — Они-то... Те... Да что там, их уже нету в стране. Уехали. Ночь Мне, собственно, следовало бы поставить новую дату — полночь давно миновала. Но для меня только кончается первый день в Будапеште. Мы уходим из парламента, хотя товарищи предлагают остаться до утра: в городе может быть небезопасно. Поскольку мы всё-таки твёрдо решили уйти, нам дают эскорт — двух солдат с автоматами. Внизу мы нечаянно забредаем в зал, где целая команда укладывается спать вповалку. Когда солдат сразу так много, бросается в глаза тождественность венгерского и советского обмундирования. Однако ничто не помогло: революция сорвала погоны, приколола трехцветные кокарды — и вчера войска-близнецы стали друг против друга... На улице нам встречаются те же офицеры, что несколько часов назад указали нам дорогу в парламент. — Ну, как, поговорили с правительством? Что они говорят — уйдут русские из Будапешта? — Говорят, уйдут. Наши опекуны останавливают машину Красного Креста. Садимся. Двигаемся медленно, колеса еле ползут по пустой улице. За несколько сот метров до советских позиций останавливаемся — там же, где нас задержали по дороге сюда. Выходим, машина уезжает обратно. — Стой, кто идёт! На этот раз перед нами смуглый парень, черноглазый, волоокий. Проверив документы, он охотно заводит разговор. У него характерный кавказский акцент, не признающий русских смягчений: — Зачэм лудэй бьём? Нэ разбэрошь, кто прав, кто виноват. Вэрнутъся бы живым в Армэнию... Отсюда до гостиницы два шага. Будапештская ночь сгущается, всё поглощает: фигурки патрульных, грубые очертания танков, свисающие с домов трехцветные и траурные флаги. Тихо — ни лязга гусеницы, ни выстрела, ни стона. Среда, 31 октября Утро Пришла Ханка. Усталая, невыспавшаяся. Марьян на неё накинулся: — Ты что это вытворяешь? Ханка оправдывается: в здании бывшей “Сабад Неп” она передавала по телетайпу корреспонденцию в Варшаву. Было поздно, среди ночи не стоило возвращаться в гостиницу. Она осталась до утра, повстанцы о ней позаботились: накормили, притащили мягкое кресло, прикрыли сорванной занавеской. Ханка — неистощимая энтузиастка. Иногда это утомляет, иногда — заражает. Без таких, как она, всегда безошибочно и пылко встающих на сторону правого дела, революции были бы невозможны. В Будапеште, должно быть, много светловолосых венгерских Ханок. Не удивляюсь, что она всем сердцем с ними и гордо носит приколотую к груди трехцветную кокарду. Она рассказывает о своих друзьях — повстанцах из группы Дудаша. Она познакомилась с ними несколько дней назад, когда они захватывали огромное здание “Сабад Неп”. Они тогда явились в редакцию и стукнули кулаком по столу: — Хватит кормить народ ложью и руганью. Редакторы возмущенно заявили, что не станут разговаривать с хулиганьём, и покинули помещение. “Сабад Неп” перестала существовать. Молодёжную редакцию “Сабад Ифъюшаг” — в том же здании — не тронули. А польской журналистке оказали сердечную помощь, без которой трудно было бы ей работать в разрушенном, дезорганизованном, почти отрезанном от мира Будапеште. — Хочешь, познакомлю? — спрашивает Ханка. Улица Полдень. Последние советские танки выходят из Будапешта. На улицах толпы. Стены, витрины, доски объявлений кричат кривобокими буквами: “Не верим Надю Имре!”, “Русские — домой!”, “Всеобщая забастовка до полного ухода русских из Венгрии!” Кое-где следы недавних боев. Угол дома иссечён пулями, булыжник вырван из мостовой, тротуар засыпан стеклом. Витрины в магазинах вышиблены, но обувь, игрушки, бутылки вина стоят нетронутыми. Ни одна жадная рука не протягивается к ним... Но вот книжный магазин общества советско-венгерской дружбы. Эту дружбу расстреляли, растоптали танками. Теперь перед разгромленным магазином догорает длинный, плоский курган из книг. В золе белеет обгорелый лоскут. По характерному шрифту узнаю: "За прочный мир, за народную демократию"... Мы пытаемся вникнуть в содержание бесчисленных листовок и призывов, густо расклеенных по улице. В листовке, тёмной от ротаторной краски, повторяется имя Миндсенти — требуют его освобождения. Сегодня, он, кажется, уже освобождён. Поперёк призыва кто-то написал красным карандашом: “Nem tel komunismus!” Ту же самую рукописную надпись мы встречаем ещё несколько раз. Старичок в истёртом пальтишке и выцветшей шляпе, к которому мы обратились с вопросом, знает немецкий и охотно объясняет: — Это значит “мы не хотим коммунизма”. — И от себя добавляет: — У нас никто не хочет коммунизма. От младенцев до стариков — никто. Нам его вот как хватило, на всю жизнь! Ровесники Пустой короткий переулок. Но в обоих его концах группы людей молча смотрят, как осаждают дом вооружённые парни с трехцветными повязками. В нескольких шагах ждёт открытая машина. Это продолжается охота на скрывающихся авошей. Мы подходим как раз в тот момент, когда гвардейцы вытаскивают из подъезда двух бледных мужчин в штатском. И тем, и другим на вид не больше, чем лет по двадцать. Их возраст внезапно пробуждает во мне ещё одно — пожалуй, уж последнее — воспоминание о далёком фестивальном Будапеште. Мы жили тогда в школе на улице Бартока Белы, в Буде. Стоило нам выйти из дому, как нас окружала туча тринадцатилетних мальчишек с блокнотами для автографов и значками для обмена. “Szervus, lengyel!” — кричали они, босоногие, оборванные, но по-детски жизнерадостные. Может, кого-то из них повстречал я сейчас? Может, вон тому рослому повстанцу в ватнике и берете я написал когда-то в блокнот “Привет из Варшавы”? А может — этому авошу в надвинутой на глаза кепке? Обоим тогда было лет по тринадцать... Повстанцы вталкивают авошей в машину и влезают сами, плотно окружая арестованных. Машина трогается. Люди на углу поднимают крик, угрожающе размахивают руками. Повстанцы берут наизготовку сжатые в руках револьверы, заслоняют авошей от злобных возгласов толпы. Машина медленно пробивается сквозь неохотно расступающуюся стену людей. В редакции Теперь в прежнем здании “Сабад Неп” несколько новых редакций. В единственной из старых — “Сабад Ифъюшаг” — журналисты толкутся по комнатам, бессмысленно разглядывают обои, молчат. — Что случилось? — Союз молодёжи распущен. Газета больше не выходит. — Наша редакция была в первых рядах борьбы за свободу, — говорит кто-то с нескрываемой горечью, — а теперь на свалку... Сегодня конец месяца. Кассирша выплачивает нашим безработным коллегам последнюю зарплату. Снова улица Маленькая, пухлая Жужа провожает нас от редакции до Революционного комитета интеллигенции. — Что ж это выходит? — спрашиваем. — Обидела вас революция? — Кто захочет, всегда найдет себе место в революции, — серьёзно отвечает Жужа. Улица ещё голосистей, чем была. На стенах новые надписи, призывы, карикатуры. На дверь, мимо которой мы проходим, кто-то прикрепляет большой красочный герб Кошута с надписью: "Партия мелких землевладельцев". — Десятка четыре партий образовались сегодня в Будапеште, — сообщает Жужа. Газетчики продают издания этих партий. Пожалуй, охотнее всего раскупают социал-демократическую “Непсава”. Мальчишки суют нам листовки, начинающиеся жирным заголовком: “Nagy Imre ‘ben bizalmunk!” Жужа переводит: “Мы верили Надю Имре!” Смысл листовки такой: мы ему верили, с его именем вышли на первую демонстрацию 23 октября. Потом мы потеряли к нему доверие: слова его были двусмысленны, а поведение неустойчиво и непоследовательно. Только теперь мы знаем, в чём дело: Надь Имре фактически был пленником клики Герё Эрнё. Когда он выступал по радио, у него за спиной стояли агенты с пистолетами. Теперь Надь по-настоящему возглавляет правительство и выражает справедливые народные требования, и мы возвращаем ему наше доверие и поддержку. Подписана листовка революционной студенческой молодёжью.

Будапешт, 6-10 ноября. Дела провинциальные 7 ноября советское командование подняло в воздух четыре самолёта-разведчика ИЛ-28Р для аэрофотосъёмки Будапешта, и один из этих самолётов был сбит над островом Чепель. Советские войска сразу же начали артиллерийский обстрел Чепеля, а 8 ноября приступили к штурму этого района, который обороняли не только рабочие отряды, но и зенитно-артиллерийский полк с несколькими подразделениями венгерской армии. О сопротивлении повстанцев в районе Уйпешт мне пока ничего узнать не удалось, а упорные бои в районе Чепель продолжались до 10 ноября. Советское командование во время этих боёв дважды предлагало повстанцам сложить оружие, но те продолжали сражаться и даже сумели подбить несколько советских танков (официально – три). 10 ноября рабочий совет Чепеля принял решение сложить оружие, чтобы избежать дальнейшего кровопролития, но последние очаги сопротивления в этом районе были подавлены только 12 ноября. Взглянем ещё раз на бравые сообщения, которые маршал Жуков посылал из Будапешта товарищу Хрущёву: "В результате боев в г. Будапешт в течение 7 ноября сопротивление мятежников во всех пунктах в основном сломлено. Наши войска продолжают вылавливание и разоружение мелких групп, пытающихся поддерживать напряженное положение в городе... Войска продолжают выполнять поставленные задачи и готовятся к несению комендантской службы в Будапеште. Г. Жуков". Слово “мелких” выделил я, так как утром 10 ноября Жуков докладывал: "В течение 9 ноября наши войска продолжали ликвидацию мелких групп мятежников, разоружали бывших военнослужащих венгерской армии, а также производили изъятие оружия у местного населения. Упорное сопротивление группа мятежников оказывала в пригороде Будапешта - на северной окраине Чепель. В этом районе было подбито и сожжено три наших танка. Политическое положение в стране продолжает улучшаться. Однако в отдельных местах враждебные элементы всё ещё пытаются препятствовать наведению порядка и нормализации жизни в стране. Сложным продолжает оставаться положение в Будапеште, где население испытывает недостаток в продовольствии и топливе. Правительство Яноша Кадара совместно с командованием советских войск принимают меры по обеспечению населения Будапешта продовольствием. Г. Жуков". Опять речь идёт о ликвидации “мелких” групп мятежников, и дело представляется так, как будто в Чепеле всё закончено. Но мы же знаем, что это было не так. А между этими сообщениями советские танки и пушки наконец сумели подавить сопротивление повстанцев группы “Корвин” и освободить из подвалов более 50 пленных советских солдат, по некоторым данным – около 80. Почему же фашиствующие мятежники, как называла их советская пресса, не издевались над ними и даже не расстреляли пленных советских солдат? Полуофициально с группой “Корвин” было покончено к вечеру 9 ноября, но по свидетельствам советских солдат стрельба в этом районе продолжалась ещё пару дней. 10 ноября из Будапешта от имени Союза венгерских писателей прозвучал последний призыв ко всем зарубежным правительствам и международным организациям с просьбой о поддержке “борцов венгерского национально-освободительного восстания”. Кстати, хочу сказать ещё парочку слов о советских военнопленных в Будапеште. 11 ноября штаб 12-го мотострелкового полка ВВ МВД СССР по горячим следам доложил о том, что "в подвале кинотеатра “Кошут” по ул. Тёрёк Флориш, 74, освобождены майор Советской армии и 6 солдат, которые в период 5-6 ноября были захвачены мятежниками". Через сутки были обнародованы имена всех пленных, и последовало уточнение: "Все они были захвачены мятежниками 9 ноября. Освобожденным была оказана медицинская помощь ст. лейтенантом Ширмановым, после чего раненых направили в госпиталь, а здоровых в Центральную комендатуру города Будапешт". Интересно, в каких таких боях с мелкими группами повстанцев 7 бойцов СА во главе с майором 9 ноября попали в плен к повстанцам? А про бой у кинотеатра “Кошут” никаких сведений кроме вышеприведённого донесения вообще ничего нет! Официально считается, что бои в Будапеште, в основном, закончились 11 ноября, и крупных боевых действий в городе больше не было. Генерал Кирай Бела пытался по радио как-то координировать действия различных групп повстанцев, но не слишком успешно, и был вынужден вместе со своим штабом покинуть Будапешт, ускользнув от советских поисковых групп ВВ КГБ, которым очень хотелось захватить военного руководителя повстанцев. Одновременно с прекращением активных боевых действий венгерский народ стал переходить к пассивному сопротивлению новой власти, и 10 ноября в Будапеште началась всеобщая забастовка. Основные требования забастовщиков были стандартными: немедленный вывод советских войск из Венгрии, обеспечение суверенитета страны, восстановление многопартийной системы и возвращение к власти законного правительства страны во главе с Надем Имре. Посмотрим теперь, что происходило на остальной территории Венгрии. С упорным сопротивлением повстанцев советские войска столкнулись в Дунапентеле (Сталинварош), Дьёре, Ясберене, Веспреме, Мишкольце, Озде, Секешфехерваре и ряде других городов. Самые упорные бои в провинции происходили в Дунапентеле (ныне Дунауйварош), городе, созданном для обслуживания громадного металлургического комбината. Там к отрядам рабочего ополчения (студентов в этом городе отродясь не было) примкнул артиллерийско-зенитный полк и несколько разрозненных войсковых частей. По официальным советским данным, город был полностью очищен от мятежников (напоминаю, в основном, это были рабочие металлургического комбината) 7 ноября, но на самом деле, сопротивление повстанцев было сломлено только к 10 ноября. Большинство других населённых пунктов Венгрии перешло под контроль советской армии с 4 по 6 ноября, но в лесах и в горной местности ещё долго продолжали скрываться довольно значительные отряды повстанцев, которые пытались организовать партизанское движение в стране. Например, 6 ноября в районе города Печ советскими войсками была разгромлена группировка повстанцев численностью около 2000 человек. Советские войска взяли под охрану урановые рудники. Для иллюстрации действий советских войск в провинции, приведу выдержки из доклада начальника ОО 31-й ВДД подполковника Теслюкова о действиях этой дивизии в городе Веспрем: "В период с 4 по 6 ноября 1956 года частями 31 Гвардейской воздушно-десантной дивизии в составе 114 и 381 парашютно-десантных полков в городе Веспрем проводилась боевая операция по разгрому контрреволюционных элементов. В период подготовки операции данных об оперативной обстановке не имелось. Из полученных полуофициальных неполных сведений было известно, что мятежники в городе имели ряд своих опорных пунктов, в которых систематически сосредотачивались... Для захвата этих объектов были созданы штурмовые группы и специально из числа офицеров местного советского авиагарнизона подобраны проводники в количестве 11 человек, хорошо знающие объекты, подлежавшие захвату... Основное сопротивление, как и предполагалось, оказали группы мятежников из числа студентов и примкнувшей к ним части интеллигентов, засевших в студенческом общежитии по улице Толбухина, пл. Ракоци, в университете, в банке, тюрьме и других местах. В результате быстрых действий советских воинских частей к исходу 4 ноября с.г. все организованные очаги сопротивления были в основном подавлены. Отдельные группы мятежников и одиночки оказывали сопротивление до 6 ноября с.г. включительно. В ходе боевой операции было разоружено более 3000 человек, в том числе солдат и офицеров венгерской армии и повстанцев. По данным штаба дивизии, убито 217 мятежников. При захвате тюрьмы 4 ноября 1956 года были освобождены содержавшиеся там 52 сотрудника госбезопасности МВД города и области Веспрем, которые в период с 4 по 10 ноября с.г. были использованы на фильтрации задержанных лиц... За время с момента проведения боевой операции из личного состава 114 и 381 ПДП потеряно убитыми 45 человек, в том числе офицеров 5; ранено 119 человек, из них офицеров 6. Лиц, пропавших без вести и неустановленных – нет". В городе Эстергом ожидался скорый приезд примаса католической церкви Венгрии кардинала Мидсенти, и в районе этого города собралось большое количество офицеров венгерской армии и из числа бывших военнослужащих хортистской армии. Они пытались организовать сопротивление советским войскам, но были быстро разоружены. Лишь один венгерский танк выстрелил по советской колонне, но ответным огнём были сожжены два венгерских танка, а остальные воинские контингенты были оперативно разоружены. Массовых арестов в Эстергоме, резиденции местного архиепископа и кардинала Мидсенти, пока не проводилось. В городе Сегеде местные революционные власти никаких жестокостей в отношении коммунистов, авошников и членов их семей не проявили, а при входе советских войск отряды повстанцев добровольно сложили оружие, чтобы избежать ненужного кровопролития. Следует сказать, что не везде в революционной Венгрии власть удалось захватить революционным комитетам или рабочим советам. В северо-венгерском медье Ноград местные коммунисты обратились за помощью к своим коллегам из Чехословакии и получили от чешской армии 1500 автоматов и большое количество патронов к ним. Организовав вооружённые отряды, местные коммунисты взяли под свой контроль несколько населённых пунктов в сельской местности и тем затруднили распространение революционных настроений в своей области. В медье Бекеш на юго-востоке Венгрии вооружённой милиции удалось сплотиться и поддерживать порядок и спокойствие в своей области, не дав разгуляться ни революционерам, ни коммунистам.

Дворцовый быт и дворцовое хозяйство Следует сказать, что украшение икон было одним из самых любимых занятий Анны Леопольдовны; на это увлечение правительница тратила немало золота, серебра и драгоценных камней. Перед иконами в её комнатах, а также в комнатах Ивана Антоновича, всегда горели серебряные лампадки, так что в расходных книгах дворцового ведомства постоянно встречается деревянное масло для лампад. Из тех же расходных книг видно, что Анна Леопольдовна строго соблюдала все посты, установленные православной церковью, хотя и была первоначально крещена в лютеранскую веру. Религиозность правительницы позволила ей сохранять бодрость духа и в изгнании; она также очень заботилась о том, чтобы её дети воспитывались среди обрядов православной церкви. Вот так, незаметно, мы переходим от личности Анны Леопольдовны к дворцовому быту, окружавшему правительницу, но при этом мне придётся часто обращаться к царствованию Анны Иоанновны, так как в ведении дворцового хозяйства императрицы и правительницы было много общего, и за время своего недолгого правления Анна Леопольдовна просто не успела внести существенных изменений в налаженный порядок дворцовой жизни. Обеденный и вечерний стол при дворе Правительницы был довольно однообразным, и исследователи дворцовых архивов рисуют следующую картину: "В провизии, выдаваемой на приготовление стола, встречаем всё одни и те же припасы. Так обыкновенно отпускались мясные припасы во всех видах: говядина, ветчина, телятина, живность, дичь. Рядом с мясными кушаньями изготовлялись рыбные блюда, на которые отпускались живые аршинные стерляди, огромные щуки и другие рыбы; вместе с тем изготовлялись и грибные блюда. Все кушанья были обильно приправлены пряностями: корицей, гвоздикой, перцем, мускатным орехом; как особенность припасов упоминается “тёртый олений рог”. В числе кушаний упоминается кабанья голова в рейнвейне, подававшаяся “в шкаликах шалейна” и паштеты". [Шалейны – это различные типы желе, которые подавались в конце застолья в качестве одного из десертов.] "Из напитков при дворцовых обедах употреблялись: рейнвейн, вино белое и красное, боярская водка, вино “поддельное”, т.е. различные настойки, наливки и ликёры, которые изготовлялись [“подделывались”] на запасных дворцовых погребах особыми мастерами". Кроме общественных увеселений, при дворе ещё были заведены, так называемые, “комнатные” увеселения, которыми развлекались, когда не было ни балов, ни банкетов, ни концертов, и когда во дворце не собиралось большое общество. В такие дни императорское семейство в кругу самых приближённых лиц развлекалось играми в шахматы, в карты, в бильярд, в воланы и в мячи. Да и обстановка комнат во внутренних апартаментах давала немало развлечений. В клетках там было множество птиц, собачки, цветы, а также множество приживалок и приживальцев, шутов, шутих, карликов и карлиц, которые должны были развлекать высочайшую фамилию. Устраивались развлечения и на свежем воздухе, в том числе: прогулки/поездки по садам, ужение рыбы, запуск змеев, катание на шлюпках и верховая езда. Рассмотрим эти виды развлечений чуть подробнее. Ещё в царствование Анны Иоанновны при дворе было очень популярно катание по садам и паркам в маленьких колясках, которые были обиты малиновым или зелёным бархатом с позументами, а корпуса колясок были расписаны живописными картинами или узорами. На конюшенном дворе имелось много таких колясок и подобных им “качалок”. Для таких экипажей использовались маленькие лошадки, которых выискивали по всей стране и по указаниям Сената отправляли в Петербург на ямских подводах. Для плавания в ближних водах и просто катания по водам существовали специальные “придворные суда”. Этой флотилией командовал лейтенант, и её составляли “несколько собственных Его/Ея Императорского Величества шлюпок”, к которым были приписаны 24 гребца и 2 квартирмейстера. Гребцы, кроме работы на судах, должны были исполнять и разные работы при дворе, такие как топка печей, переноска столов для банкетов и т.п. У придворных гребцов была своя форменная одежда, а на голову они надевали чёрные картузы: по будним дням суконные, а в праздничные – бархатные. Придворные суда были трёх типов: шлюпки, верейки и яхты; некоторые из них были великолепно разукрашены. Из архивных данных известно, например, что для “собственной Его Императорского Величества персоны” [т.е. Иоанна III Антоновича] имеется “яхт золочёных четыре и незолочёных - две”. Для их убранства требовались узкие зелёные ленты – для привязывания покровов к зонтикам. Увлекались в Зимнем дворце различными играми, например, шахматами, и для этой игры была предназначена особая комната, украшенная позолотой и резьбой. Была во дворце особая бильярдная комната. Широко играли при дворе и в карты, особенно в царствование Анны Иоанновны; играли преимущественно в банк, и для этой игры из камер-цалмейстерской конторы доставлялись значительные суммы. В этой игре участвовал и известный шут Педрилло. В одном из именных указов императрицы Анны Иоанновны написано: "Повелеваем внесённые в комнату нашу различные числа “для играния в банк”, которые отданы итальянцу Педрилло, для играния их в банк деньги 2100 рублёв, да ещё ж внесённые в комнату нашу 500 рублёв, всего 2600 рублёв, записать в расход". По-видимому, большая игра велась при дворе и во время правления Анны Леопольдовны. В июне 1741 года было изготовлено несколько ломберных столов, “обитых золотым позументом и газом с городками”. Игра в карты допускалась во дворце и в дни самых торжественных мероприятий; в такой игре часто участвовала Правительница и её супруг. Для развлечения обитателей Зимнего дворца, там имелись “певчие” и “учёные” птицы. В числе последних были и говорящие попугаи, которых обучала иноземка Варленд. В комнатах Ивана Антоновича жила канарейка, которая “воспевала куранты”, а также соловьи “лучшие и впредь надёжные”. В комнате правительницы были один попугай, одна параклитка [райский попугай], один египетский голубь, учёный скворец и два соловья. В комнате принца Антона – два “заморских” снегиря, три чижа и один перепел. Кроме различных придворных чинов и служителей при Анне Иоанновне, а затем и в начале правления её племянницы, состояли различные приживалки, которым выдавалось определённое жалованье. Среди этих персонажей, которым начислялось жалованье, были: “матерь безножка”, “девушка-дворянка”, “баба материна”, а также различные карлы и карлицы. Все эти приживалки и приживальцы составляли очень пёструю компанию и различались по внешнему виду и возрасту, по национальности и происхождению, и даже по умственному развитию. Они жили за счёт двора и не имели никаких других обязанностей, кроме как служить предметами издевательств и насмешек. Часто их прозвища говорили о каком-нибудь физическом недостатке или особенности: “безножка”, “долгая”, “горбуша”. Были среди них также карлы, арапы, калмычата, дураки и шуты. Некоторые из приживалок имели обобщённые названия “сидельниц” и “старух”. Среди них была и монахиня Александра со своим приёмышем. В правление Анны Леопольдовны все эти приживалки и карлы с карлицами стали совершенно лишними при дворе, так что от них сразу же стали избавляться. Малолетних распределили по другим местам; приёмыша монахини и какого-то “персиянца”, как уже взрослых, определили в действительную службу; калмыков “раздали знатным персонам”, а монахинь отослали в Москву, в Новодевичий и Вознесенский монастыри. Из придворных шутов стоит отметить итальянца Педрилло, который был профессиональным музыкантом, но не выдержал конкуренции с другими исполнителями и переквалифицировался в шута. Этого проныру и хитреца императрица Анна Иоанновна часто удостаивала своего общества и делала его партнёром в карточной игре, на что ему отпускались по письменным указам государыни значительные суммы. Одежда для Педрилло также изготовлялась на средства дворцового ведомства. Одним из главнейших видов придворных увеселений был театр. При Анне Иоанновне в Зимнем дворце для сценических представлений было устроено особое помещение, носившее название “комедии” или “комедийный зал” с установленными в нём для зрителей скамейками, а “для стирания с них пыли” состоял особый сержант. Возле дверей “комедии” стоял военный караул из четырёх солдат под командою каптенармуса. Другое здание под названием “театр” находилось около Летнего дворца. Несмотря на то, что при Анне Иоанновне и Анне Леопольдовне было большое количество придворных музыкантов, при дворе часто ещё играли музыканты вице-канцлера графа Головкина, а также и музыканты из “других команд”. Среди придворных музыкантов были также “музыканты комнаты Ея Высочества цесаревны Елизаветы Петровны”, которых иногда называли музыкантами её двора. Кроме того, при ней состояли бандуристы, гусляры и певчие, которые тоже являлись ко двору с поздравлениями и получали за это денежное вознаграждение. При Анне Иоанновне распределение придворных музыкантов по их специальностям можно установить на основании штата: 3 трубача, 4 волторниста, 2 литаврщика, 1 бандурист и 6 музыкантов, один из которых назывался “басистом”, а специальности (инструменты) остальных не указаны. Всего 16 человек. В 1740 году количество придворных музыкантов уже доходило до 31 человека, и почти все они были иностранцами. Среди них упоминается и некая “певчая”, жена фаготиста Фридриха. Из четвероногих обитателей Зимнего дворца наибольшей известностью пользовалась комнатная собачка императрицы Анны Иоанновны по кличке “Цетринька” или “Цытринька”. После смерти императрицы она перешла к Правительнице. Для ухода за собакой и её кормления был назначен князь Никита Фёдорович Волконский (?-1740), один из шутов Императрицы. Содержание этой собачки отпускалось особой статьёй из дворцовой конторы, и собака была подчинена общему порядку, определённому для выписки в расход дворцовых припасов. Цетриньке было определено на каждый день “по кружке сливок молочных”, для получения которых Волконский должен был ежедневно обращаться к придворному кухеншрейберу и расписываться в получении назначенной ей порции. Анна Иоанновна, помимо частых выездов на охоту, очень любила стрелять из ружья или лука из окон своего дворца, обращённых в сад. Для такой потехи из дворцовой “минажерии” [зверинца] выпускали в сад большое количество птиц, а чтоб они не переводились, частным лицам было запрещено охотиться на птиц в Петербурге и его окрестностях и ловить их каким бы то ни было образом. Ружья для императрицы изготовлялись частью на Сестрорецком заводе, частью на Петербургском оружейном дворе, где изготовлялись ружья и для всей императорской охоты. Все ружья для императрицы богато отделывались золотой насечкой. Незадолго до смерти Анны Иоанновны с особенным изяществом отделывался новый “штуцер”, и на золотую насечку на нём потребовалось 8 червонцев. Кремни и порох для императрицы выписывались из Данцига; ружьё императрицы заряжал придворный обер-егерь Бём и притом особым способом: пули вкладывались в гильзы, смазанные салом. Сало свиное и говяжье отпускалось по требованию Бёма особой статьёй, "к заряжанию ружья Ея Императорского Величества на смазывание пластырей, в которые оборачивались пули". О стрельбе из лука видно из расхода на сделанные к “шниперам” [лукам] Ея Величества шёлковые тетивы.

Лот «Кистень»