Yorik

В Англии времен Свифта О пьянстве На знаменитом лондонском трактире "Старый Джонатан" была вывеска: "Здесь вы можете напиться допьяна за два пенса и до беспамятства – за четыре". О джине В 1685 году был изобретен джин. Один современник писал по этому поводу: "Выпьешь первый стакан – проглотил гвоздь, выпьешь второй стакан – проглотил лепесток розы, а выпьешь третий... Никогда не мог я вспомнить, что чувствуешь, проглотив третий стакан". И это не так! Одна известная дама и страстная картежница, леди Чолмондлей, родила ребенка, отмеченного пятеркой червей. На это благородная дама заметила: "Если уж Господь Бог решил отметить, так почему не тузом?" Не нравится? Уильям Конгрив (1670-1729) в 1700 году написал свою лучшую комедию "Пути светской жизни", но она не имела успеха. Обиженный автор поклялся, что не напишет больше ни строчки, и сдержал свое слово, а умер он в 1729 году. Вольтер у Конгрива Незадолго до смерти Конгрива посетил довольно молодой еще Вольтер и осыпал хозяина восторгами. Конгрив насупился: "Я не писатель, мои пьесы – это пустячки, написанные от безделья. Я хотел бы, чтобы ко мне относились только как к английскому джентльмену". Вольтер возразил: "Если бы вы были только джентльменом, г-н Конгрив, я не счел бы нужным являться к вам!" Об ирландской шерсти и врагах народа В 1699 году в Англии был принят закон, по которому категорически запрещался вывоз куда бы то ни было в каком бы то ни было виде ирландской шерсти. Нарушителей закона ждали суровые кары: тюрьма, конфискация имущества, изгнание. Шерстяная промышленность Ирландии была задушена [чтобы не конкурировали с англичанами]. В 1720 году в Дублине был опубликован анонимный памфлет под несколько длинным на современный взгляд названием: "Предложение о том, чтобы во всеобщее употребление вошли изделия ирландской мануфактуры для одежды и обстановки домов и чтобы были отвергнуты все изделия подобного рода, ввозимые из Англии". В этом памфлете есть один любопытный отрывок, где впервые фигурирует знакомый каждому россиянину, жителю СНГ и стран Балтии термин "враг народа". Вот этот отрывок: "Что, если ирландский парламент примет решение, запрещающее ввозить и пользоваться всеми предметами одежды и обстановки и принадлежностями дамских мод не ирландского производства? Что, если бы распространить это запрещение на все сорта материй... и объявить, что всякий нарушающий этот закон является врагом народа". Сара о книгах Сара, жена Джона Черчилля, первого герцога Мальборо (1650-1722), любила говорить: "Мои книги – это мужчины и карты!" О правосудии В 1731 году Джона Рессела приговорили к смертной казни за уличный грабеж. Находясь в тюрьме Рессел по завещанию получил приличное поместье и был освобожден – ведь он теперь стал джентльменом, уважаемым человеком, а таких уже не принято вешать.

Что такое партийность в литературе, я хочу проиллюстрировать на примере писательницы XIX века Надежде Дмитриевне Хвощинской (1820/1824-1889), которая не обладала сколько-нибудь значительным литературным талантом, но по своим убеждениям тесно примыкала к “прогрессивным” писателям демократического лагеря, которые и стали активно проталкивать нашу героиню в большую литературу. Надежда Дмитриевна Хвощинская родилась в семье мелкого помещика Рязанской губернии Дмитрия Кесаревича Хвощинского (1795?-1856) и Юлии Викентьевны Дробышевской-Рубец (1801-1884). Отец Н.Д. был отставным артиллерийским офицером, считался весьма образованным человеком и служил в губернском управлении по части коннозаводства, подрабатывая ещё на сбыте хлебного вина. Мать была полькой по национальности, хорошо владела французским языком и передала это умение своим детям, которых выросло четыре человека. Помимо Надежды Дмитриевны, в семье были ещё две дочери, Софья Дмитриевна (1824/1828-1865) и Прасковья Дмитриевна (1832-1916), и сын – Кесарь Дмитриевич Хвощинский (?-1873). В 1831 году Д.К. Хвощинский был обвинён в растрате и лишился почти всего своего состояния, так что его семья вынуждена была переселиться в Рязань, где и прошла большая часть жизни Надежды Дмитриевны. На государственную службу Дмитрий Кесаревич смог вернуться только в 1845 году, а до этого семья Хвощинских жила в весьма стеснённых обстоятельствах. Тем не менее, с малых лет дети в семье Хвощинских много читали, рисовали и сами испытывали страсть к сочинительству, составляя домашний литературный журнал. Литературный дебют Надежды Дмитриевны состоялся в 1847 году, когда в “Литературной газете” были напечатаны её первые стихи. Редактор газеты Владимир Рафаилович Зотов (1821-1896) доброжелательно отнёсся к первым стихотворным опытам Надежды Дмитриевны, вступил с ней в переписку и даже, по свидетельству Прасковьи Дмитриевны, посетил её в Рязани я в 1852 году. Правда, воспоминания П.Д. Хвощинской были написаны только в 1892 году, так что их достоверность может вызывать некоторые сомнения. Как бы там ни было, Зотов предложил Надежде Дмитриевне в дальнейшем сотрудничать с журналом “Отечественные записки”, где в 1850 году под псевдонимом В.Крестовский была опубликована повесть “Анна Михайловна” – это прозаический дебют Надежды Дмитриевны. В конце 1852 года Надежда Дмитриевна вместе с отцом в первый раз съездила в Петербург и сразу же окунулась в культурный мир столицы: театр, музеи, Академия художеств и т.п. Однако главным для дальнейшей судьбы Надежды Дмитриевны оказалось личное знакомство с Андреем Александровичем Краевским (1810-1889), редактором и издателем “Отечественных записок”. Краевский сразу же ввёл Надежду Дмитриевну в кружок литераторов, группировавшихся вокруг его изданий, которые сразу же признали молодую литераторшу “своей”. Краевский был согласен и в дальнейшем публиковать новые произведения Надежды Дмитриевны, но только просил изменить подпись под прозаическими произведениями писательницы, которая отказалась пойти навстречу издателю и в этом вопросе оказалась неколебима. Она написала Краевскому: "Господин Зотов говорил мне также о вашем желании, чтобы под моими повестями, я подписывала мою фамилию; но, зная провинциальную жизнь, вы очень хорошо поймете, как это затруднительно для лица, которое вовсе не ищет известности, и списывает только то, что иногда встречается перед глазами. Под моею поэмой или стихами, которые, как говорил мне г. Зотов, вы когда-нибудь хотите напечатать в вашем журнале, — может стоять моё имя, но что касается до прозы, я убедительнейше прошу вас оставить мой псевдоним в том самом виде, как он появился в первый раз в “Отечественных записках”, сделав, если вам угодно, оговорку, (как мне говорил г. Зотов) что пьесы г-на Крестовского принадлежат вовсе не тому лицу, которое писало в “Отечественных записках”". Знакомство с известными и образованными людьми, которые разделяли её передовые взгляды, произвело на неё очень сильное впечатление, поэтому после возвращения в Рязань Надежда Дмитриевна практически полностью прекратила общаться с местным обществом, которое очень косо смотрело на литературные занятия молодых женщин. Надежда Дмитриевна Хвощинская с самого детства была очень стеснительным и замкнутым человеком, с провинциальной рязанской аристократией практически не сближалась, ни с кем не знакомилась, не выходила в свет, так что многие знакомые их родственников никогда её даже не видели. М.М. Андреева, приятельница Надежды Дмитриевны, позднее вспоминала: "Едва, бывало, завидит карету, как моментально скрывается; если же неожиданно застанут её за чайным столом, и она не успеет убежать, то становится молчалива, скрывалась, умильно поглядывала, молила глазами: “спасите” и, не видя помощи от окружающих, выждет минуту и юркнет к себе". Прасковья Дмитриевна Хвощинская описывает, как первое посещение Петербурга сказалось на её сестре: "Поездка эта была самая приятная: знакомство с Краевским, с которым с этого времени установились и никогда не изменялись её хорошие отношения, кружок литераторов, собиравшийся у него по назначенным дням, дружно принявший Н.Д. в свою среду, — всё это навсегда оставило в ней самые лучшие воспоминания. Пожив в Петербурге совершенно новою незнакомой ей до того времени жизнью, сойдясь с людьми одних с ней интересов, повидав чудные произведения искусства, Эрмитаж, Академию, наслушавшись певцов, славу которых до сих пор затмить не может никто, она, возвратясь в Рязань, не могла уже найти удовольствия в обществе, живущем своим обыденным будничным порядком, и потому, отставая от него и прежде, она кончила тем, что почти перестала бывать где бы то ни было, заскучала, принялась писать, не отрываясь, ходила только к тёткам и в церковь". При помощи Краевского и членов его кружка в 1853 году вышла в свет первая книга Н.Д. Хвощинской – это была повесть в стихах “Деревенский случай”. Н.А. Некрасов заметил выход этой книги, благожелательно отозвался о направлении мыслей автора и дал такой отзыв: "Сознаемся, что собственно поэтического таланта мы не нашли у г-жи Хвощинской". Далее Некрасов написал, что ей "дано все нужное для того, чтобы удачно писать прозой". Отфутболил, так сказать, в сторону, так как ещё не оценил её в качестве полезной единомышленницы. Ниже мы увидим, как оценивал Николай Алексеевич прозу госпожи Хвощинской. В 1856 году в “Отечественных записках” завершилось издание романа Н.Д. Хвощинской “Последнее действие комедии”. Н.А. Некрасов сразу же откликнулся рецензией на этот роман и вот что он написал в своём отзыве: "“Последнее действие комедии”, роман В. Крестовского (псевдоним дамы-писательницы, как было сказано в одном объявлении), замечательно во многих отношениях: в нём высказались все достоинства и недостатки этого автора. Из ныне пишущих женщин-писательниц г-жа Крестовская серьёзнее других посмотрела на литературное дело... В произведениях г-жи Крестовской менее всего слышится напряженной крикливости и светской болтливости. Ей иногда удаются даже мужские характеры... И вообще если б в повестях г-жи Крестовской было поменьше “книжности” и побольше жизни, они поспорили бы с лучшими произведениями новейшей литературы. Резонёрство и ум, переходящий в умничанье, - вот коренной их недостаток, тем более важный, что благодаря ему, при всех своих достоинствах, повести г-жи Крестовской скучны. Отдавая должное прекрасному таланту г-жи Крестовской, мы укажем и на его недостатки. Главный мы указали уже в коротких словах выше; скажем о нём подробнее. В ущерб художеству она любит слишком много анализировать и рассуждать. Эти анализы длинны, как монологи в старых драмах, утомительны, как прописные морали. Так, например, одно вступление в роман производит самое неловкое впечатление... Ещё посоветуем автору, для будущих его успехов, прятать как можно подальше от читателя свою личную мысль, нерасположение к тому или к другому лицу и казнить своих героев их же поступками. Осветите только ровным, правдивым светом ваши фигуры, и, поверьте, читатель всё поймет. Тепло, гуманно перо автора, но торопливо и слишком резко там, где должен всплыть наружу весь герой, и часто автор, совершенно некстати, выскакивает сам на страницы своего романа. Это вредит делу". Надежда Дмитриевна была всегда очень привязана к своей сестре Софье Дмитриевне, которая начала печататься в 1857 году (псевдоним – Иван Весеньев), и оказалась довольно плодовитым беллетристом. После смерти отца в 1856 году сёстры почти каждый год ездили в Петербург, где жили два-три месяца в Знаменской гостинице, занимая двухкомнатный номер. Прасковья Дмитриевна Хвощинская пишет в своих воспоминаниях: "В своем тесненьком и маленьком номерке Знаменской гостиницы они принимали весь свой большой круг знакомых, искренно их любивших и дороживших их расположением. Они не давали вечеров, потому что для этого нужны были средства, которых они не имели, но у них собирались по вечерам, и за дружным простым чайным столом не замечалась бедность обстановки. Беседы длились за полночь, и о них и теперь ещё помнят". Но всё же большую часть времени сёстры Хвощинские проводили в родительском доме в Рязани - ведь после смерти отца они остались единственными кормильцами большого количества родственников. Своим литературным трудом сёстры добывали довольно скудные средства для существования, и их семейство жило бедно, так как гонорары Н.Д. и С.Д. Хвощинских были ещё невелики. В 1861 году в различных изданиях стали регулярно появляться публикации Всеволода Владимировича Крестовского (1840-1895), а в 1864 году в журнале “Отечественные записки” начал печататься его знаменитый роман “Петербургские трущобы”. Надежда Дмитриевна не захотела отказываться от полюбившегося ей псевдонима и стала подписывать свои произведения “В.Крестовский-псевдоним”. Настойчивость, с которой Надежда Дмитриевна держалась за псевдоним “Крестовский”, немного проясняют воспоминания её сестры Прасковьи Дмитриевны: "Н.Д. была уверена, что внимание, которым она пользовалась, было дорого её семье, где ею гордились и много её любили. Псевдоним Крестовского давал повод для нашего семейного праздника: ко дню его именин, т. е. к 15-му июля, готовился ему какой-нибудь сюрприз, и день этот был торжественный; не только праздновался сам Крестовский, чествовались некоторые любимые герои и героини её романов".

В ревкоме Комитет, куда нас впускает бдительная охрана из вооруженных студентов, помещается на юрфаке Будапештского университета. Ещё вчера он назывался Ревкомом интеллигенции, поскольку возник в дни восстания как неформальный коллектив левых интеллигентов: профессоров, писателей, юристов, — желавших поставить на службу событиям свою коммунистическую мысль. Однако в ходе восстания авторитет комитета возрастал, к нему начали присоединяться представители фабрик, молодёжи, армейских соединений. Как раз сегодня по всеобщему требованию он преобразован в Будапештский ревком. Обо всём этом нам рассказал профессор Маркуш — коммунист, участник Клуба Петёфи, а сейчас председатель Ревкома. Он стал им за несколько часов до того, как мы вторглись в небольшой зал заседаний, в лихорадочную дискуссию активистов. Тут мы услышали и о проектах дальнейшего расширения рамок деятельности Ревкома, о необходимости контактов с кругами, прежде с Ревкомом не связанными, с разными политическими партиями и т. п. Как раз, когда профессор Маркуш говорил об этом, в зал заседаний входил исхудалый, опирающийся на палку священник. Но весь этот разговор был в конце нашего похода в Ревком. Перед тем мы долго кружили по длинным коридорам, по прокуренным прихожим, по усыпанным окурками холлам. Мы разглядывали толкущихся, шумящих, красноречиво приветствующих друг друга людей, и у каждого было неотложное дело к Ревкому: программа, прокламация, план действий, предложение контактов. И в этой самой толпе, где сначала мы почувствовали себя такими потерянными, произошли две неожиданные и очень важные для меня встречи. Спешившая по своим делам Жужа беспомощно оглядывалась в поисках, кому бы передать хлопотливых гостей, кто бы мог быть нам переводчиком. И тут к нам подошла невысокая женщина в косынке: — Я говорю по-русски. Откуда? Несколько лет прожила в Москве. Оказывается, перед нами дочь Лукача Дьёрдя Анна. Разговор сходит на общих московских знакомых, а потом — мгновенное озарение: — Так вы, наверно, знаете и Маргит? — Маргит?! У меня с ней как раз здесь свидание, она вот-вот придёт. Действительно, через минуту я вручаю маленькой тёмноволосой женщине-философу письмо, которым снабдил меня Лешек. — Значит, я должна растолковать вам нашу революцию? Идёмте. Мы сидим в большой, пустой, тёмной аудитории. Маргит и её коллеги подробно рассказывают мне о 23 октября — они все были в числе демонстрантов, а вот этот парень со сросшимися бровями пытался вручить на радио резолюцию демонстрантов... Они рассказывают о революционных и социалистических лозунгах, с которыми вышли, и о кровавой расправе над безоружными в ответ на эти лозунги. День за днём излагают они мне ход революции и сталинской контрреволюции — и я снова убеждаюсь, что мы в Варшаве не ошиблись, видя венгерское движение благородным и близким нам. Наконец рассказ доходит до нынешнего дня. Мои собеседники настроены оптимистически: из хаоса и раздробленности, считают они, уже вырисовываются очертания новых форм социального движения и революционного общества. Они рассказывают, что сегодня, когда традиционные партии либеральной демократии выступили открыто, формируется и такая партия, какой ещё не бывало: Революционная партия молодёжи. Это будет большая, динамичная партия, выросшая из демократического движения последних месяцев и из восстания, — партия, полная решимости бороться за человеческое лицо социализма. — У нас же в стране социализма никогда не было, — говорит кто-то. — Была картотека полутора миллионов стукачей в AVH, но разве это и есть социализм? — А каково будет отношение партии молодёжи к коммунистам? — Независимость и искренний союз. Разумеется, если они отрясут с себя сталинизм. Если же нет... — У коммунистов тоже реорганизация, — говорит Маргит. — Будет новая партия, с другим названием, с новым руководством. Над этим сейчас работает Надь, Лошонци, Лукач... — А Кадар? Маргит кривится. Парень со сросшимися бровями машет рукой. А Анна спрашивает: — Хотите повидать Лукача? Он вам подробней расскажет о новой партии. — А застанем ли мы его? — Да, он сейчас всё время дома, чтобы каждый мог его застать. Ну, прорываемся ещё к профессору Маркушу (об этом я уже рассказал), натыкаемся в коридоре на страшно занятую Жужу (“знаете, будем издавать новую газету — орган Революционной партии молодёжи”) и идём с Лукач Анной к её знаменитому отцу. У профессора Лукача Я, конечно, мог себе представить, что когда-нибудь в жизни встречу Лукача Дьёрдя. О чём бы я с ним говорил? Наверно, о гегелевской эстетике, о критическом реализме, о Томасе Манне. Но мог ли я вообразить, что познакомлюсь с Лукачем в таких особых обстоятельствах, и что первой его фразой будет: — Культуру оставим в покое, ладно? Есть дела поважней. Между прочим, Лукач Дьёрдь в правительстве Надя... министр культуры. Окна уютной профессорской квартиры выходят на Дунай. Стены окружают нас плотными шеренгами разноцветных переплетов. Напротив лампы застыл в издевательской улыбке азиатский идол. Мы сидим вокруг большого семейного стола и говорим о делах “поважнее культуры”. Сын профессора, инженер, год назад уволенный из тамошнего Госплана, рассказывает, как уничтожили гордость и богатство Венгрии — виноградники. Потом он объясняет механизм на вид весьма эффектного, а по существу напрасного и разрушительного роста производства в странах народной демократии. Я не стану приводить здесь его интересных рассуждений, которые во всяком случае меня, невежду, убеждают. Седовласая жена Лукача расспрашивает меня, как происходил польский Октябрь. Наконец, разговор сворачивает на вопрос о партии. Выясняется, что внутри нынешнего руководства ВПТ идёт отчаянная борьба двух тенденций: одни хотели бы продолжать несколько обновлённую, но в общем-то прежнюю линию, другие жаждут полностью отвергнуть сталинские традиции ВПТ и создать совершенно новую марксистскую партию. Профессор Лукач, разумеется, принадлежит к этому второму, революционному течению. — А кто ещё? — Надь, Лошонци, Санто, Донат, Кадар... — И Кадар? — переспрашиваю я. Какие могут быть сомнения, не понимает профессор. Новая партия не может рассчитывать на скорый успех: коммунизм в Венгрии основательно скомпрометировал себя. Вокруг партии, очевидно, соберутся маленькие группы прогрессивных интеллигентов, писателей, немного молодёжи. Рабочий класс, вероятнее, пойдёт за социал-демократами. На свободных выборах коммунисты получат пять, максимум десять процентов голосов. Может, не войдут в правительство, окажутся в оппозиции... Но партия будет существовать, сохранит идею, станет интеллектуальным центром, а спустя годы — кто знает... Пока она, однако, всё ещё не создана, продолжаются споры об оценке положения, и в то время как все другие партии возникли, коммунисты опаздывают не меньше, чем на сутки. Мы договариваемся, что я позвоню завтра. Парни Дудаша Поздний вечер. В тесной комнатке, на каком-то там этаже бывшего здания “Сабад Неп”, сопит и чихает усталый телетайп. Ханка передаёт нашу общую корреспонденцию в “Штандар Млодых”. Мы попытались описать в ней, что видели в Будапеште: развалины человеческой веры в лозунги, которые где-то и когда-то звучали возвышенно и чисто, развалины надежд на какой-то иной социализм, нежели пережитый здесь. А дальше мы робко, с сомнением намекнули на возможность что-то спасти из-под развалин — эту возможность, нам кажется, мы тоже сегодня заметили. Ханка играет на нервной клавиатуре телетайпа. В другом углу что-то, чего нам не понять, кричит из приёмника диктор “Свободной Европы”. Над приёмником склонился худой брюнет в солдатской гимнастерке: я знаю, что это талантливый молодой пианист, несколько дней назад — рядовой венгерской армии, теперь — подчинённый одного из повстанческих вождей Йожефа Дудаша. Другой “дудашевец”, плотный, щербатый, светловолосый, с револьвером за пазухой и фотоаппаратом “Киев” через плечо, презрительно машет рукой в сторону радио: — Тоже обман. Пропаганда. С этим парнем мы разговариваем по-русски. Он учился в одном из ленинградских институтов, теперь работает техником на радиозаводе. На том же заводе работает кудрявый инженер, знающий немецкий, — он сидел в гитлеровских концлагерях. — А это — правда или обман? — спрашиваю я, подавая им листовку о Наде. Они внимательно читают. — Это, пожалуй, правда. По тесной комнатке кружат вооружённые штатские и солдаты — парни Дудаша. Весёлые, сердечные, гостеприимные. Принесли нам сыр и шоколад, пытаются приготовить чай на упорно не включающейся плитке. Из разговоров ясно, что мыслят они открыто и, во всяком случае, не в лозунгах мракобесия. Среди них есть и члены партии. Никак не сообразуешь этих парней с расхожим мнением, будто группа Дудаша — это фашисты. Вдруг Ханке приходит гениальная идея: — Иштван, а не поговорить ли нам с вашим командиром? * * * Опять я вернулся в гостиницу за полночь. Марьян ещё не спал — мне пришлось дать ему подробный отчёт о сегодняшних встречах и наблюдениях. Я не преминул похвастаться, что на завтра мы договорились о встрече с Дудашем. — Об этом твоём Дудаше нехорошее говорят. — Кто? — Да хоть бы Малетер. Оказывается, Марьян был сегодня на объединительной конференции разных войсковых группировок, принимающих участие в восстании. Там был создан Революционный совет Венгерских вооружённых сил, которому будут подчинены все отряды венгерской революции. Во главе совета поставлен один из славных вождей восстания полковник Малетер Пал. — А ты не думаешь, что неприязнь Малетера к Дудашу может объясняться чем-нибудь вроде личного соперничества? — Да ты что! Малетер — выдающийся военный, старый коммунист, в войну был в советских партизанских отрядах, орденами награждён. А Дудаш? И всё-таки Марьян хочет пойти завтра с нами на это интервью. Четверг, 1 ноября Студенты Утром пришли студенты, знакомые одного из наших журналистов. Среди них девчоночка с шапкой волос и огромным автоматом, грозно выставившим дуло. Ее спросили, умеет ли стрелять, — она ужасно обиделась. Потом пошёл разговор, что вешают авошей. Мы знаем, что гвардейцы принципиально не принимают в этом участия, часто даже вырывают авошей из рук разъярённой толпы. Но как относятся наши новые знакомые к самой проблеме самосудов? Студентка выразительно пожимает худенькими плечами. — А вы не думаете, — спрашиваем мы её, — что среди линчеванных могут оказаться совершенно невинные? Нет, этого она не допускает. Тогда мы рассказываем, что во вторник, после захвата горкома партии, где укрепилась большая группа офицеров AVH, жертвой самосуда пал, в частности, второй секретарь горкома, который при Ракоши несколько лет просидел в тюрьме и только недавно вышел. Никто не стал слушать его объяснений, что он ничего общего с авошами не имеет, что он только находился в занятом ими здании, — с ним поступили, как с теми. А только что новое известие: сегодня ночью убили одного коммуниста вместе с семьёй — мы знаем адрес, где это случилось. Мы не хотим обобщать этих нетипичных случаев — но можно ли ими пренебречь? Студенты смущены и встревожены. Участники великого и чистого движения, они не заметили грязной кровавой пены на гребне волны. Им не пришло в голову, что гнев народа, чаще всего справедливый, бывает слепым и бессмысленно жестоким. Памятник Я перехожу ту самую площадь, где в первый день революции его свалили с пьедестала. Точнее, срезали ацетиленом на высоте коленей. Остался единственный в своем роде памятник — пара огромных сапог на высоком постаменте. Из правого голенища ещё торчит шутовской пук соломы — приглашает очередного желающего влезть в сапоги... Их прежний владелец был перетащен за несколько улиц от площади его имени и брошен на мостовую. Глухим эхом отдаются размеренные удары. Бронзовый гигант превращается в кучу бесформенных обломков. Каждому хочется взять на память осколок Сталина. Атаман Высокий, широкоплечий, темноволосый, с выразительным, хотя скорее отталкивающим, широким скуластым лицом. Тирольская шляпа, пальто наброшено на плечи, как романтический плащ, пистолет за поясом, чёрные краги. Он входит в комнату в окружении свиты, среди его приближённых — молодая женщина, набожно записывающая каждое слово вождя. Вот краткая биография Дудаша Йожефа, сообщённая его личным пропагандистом. Родился Дудаш в 1912 г., по профессии инженер-механик. Был в компартии, вышел из неё в 1940-м. Перешёл в Партию мелких землевладельцев, сразу после войны был выбран в парламент. С 1946 по 1954 гг. без процесса и приговора сидел в разных тюрьмах и лагерях. Принял участие в восстании с самого начала, сражался на Московской площади, организовывал ревкомы. Группировка, во главе которой он сейчас стоит, называется Национальным ревкомом. Мы просим Дудаша очертить характер его движения. Не задумываясь, он даёт четыре эпитета: национальное, революционное, демократическое, социалистическое. Программа движения: немедленно вывести русские войска из Венгрии; создать единый фронт правительства и революционных сил — рабочих, крестьянских и солдатских советов, а также других народных представительств; пополнить правительство представителями исторических демократических партий; никакой терпимости к правым и фашистским группировкам; сохранить социалистическое устройство, одновременно гарантируя всем гражданам свободу совести и отвергая экономический догматизм. — Мы исходим, — заканчивает Дудаш, — из требований жизни, из общественной целесообразности, из интересов рабочего класса и крестьянства и при этом стоим на платформе национального единства. Всё это звучит слишком общо, чтобы вызвать почтение к политическим способностям нашего собеседника. Мы всё же пытаемся прижать его к стенке и спрашиваем, как он относится к существующим партиям и не думает ли создать свою. — Сейчас важно закрепить достигнутое в ходе революции. Позже, если развитие не остановится, я, вероятно, вступлю в какую-нибудь партию, ставящую названные цели. — Какая партия вам ближе всех? — Ни одна партия сегодня ещё не разработала экономической программы. А по важнейшим политическим вопросам между демократическими партиями царит согласие, и все мне одинаково близки. — Поддерживаете ли вы нынешнее правительство? — Частично. Полностью я мог бы поддержать коалиционное правительство, куда вошли бы Надь Имре, Кадар Янош, Ковач Бела, Кетли Анна, Кишш Шандор, а также представитель Национального ревкома. Нетрудно догадаться, о каком представителе идёт речь. В ходе разговора всё ощутимей, что, независимо от программы, у Дудаша Йожефа ещё и незаурядные личные амбиции. К концу они обнаруживаются со всей откровенностью. — Наши ближайшие задачи: сформировать временное коалиционное правительство, установить вместе с русскими сроки вывода их войск, назначить дату всеобщих свободных выборов, навести в стране порядок и спокойствие. Ввиду этого я вступил вчера вечером в контакт с Москвой и предложил общие шаги с целью урегулирования положения. Я предложил также правительство в том составе, как я только что говорил. Не знаю, обычный ли это блеф или за этим что-то реальное. Во всяком случае, устремления Дудаша не из самых скромных. Так кто же он, этот вождь Национального ревкома, выпускающий свою газету, устраивающий вокруг себя атаманские мизансцены, хвастающий “контактом с Москвой” и — в интервью польским журналистам — заявляющий желание войти в правительство? Действительно ли он фашист? На чём основано такое мнение? Или попросту атаман, авантюрист, “сильный человек”, рвущийся к личной популярности и власти? А если так — то насколько он опасен для революции? И много ли ещё потенциальных Дудашей в этой стране? Партия Как вчера договорились, звоню профессору. Да, кое-что он уже может сказать. Партия создана. Она называется Венгерская рабочая социалистическая партия. Сегодня по радио передадут её программное заявление, а завтра выйдет первый номер новой газеты “Непсабадшаг” (“Народная свобода”). Образован оргкомитет в составе семи человек. Есть ли у меня под рукой блокнот? Профессор диктует: Надь Имре, Лошонци Гёза, Санто Золтан, Кадар Янош, Донат Ференц, Копачи Дьёрдь, Лукач Дьёрдь. Главный редактор газеты — Харасти Шандор, замечательный журналист, в последние годы отовсюду уволенный... Да, партия совершенно новая, с новым членством, ни один прежний член ВПТ не переходит в неё автоматически... Ну да, конечно, я могу звонить. Профессор охотно сообщит мне всё, что будет нового... Я откладываю трубку и думаю о мужестве людей, которые решили остаться на посту. Может показаться парадоксальным, что именно эти бунтовщики, которых в прежней партии преследовали за всяческие уклоны, отстраняли от дел, клеймили, сажали в тюрьмы, — в трудном и опасном положении поднимают знамя коммунизма, а ортодоксальные горлодеры способны только унести за границу свои драгоценные головы, послав народу на прощанье автоматные очереди. Но это не парадокс — это закон. А тем временем с утра в Будапешт стекались тревожные вести: венгерскую границу со стороны СССР и Румынии непрерывно пересекают всё новые отряды советских войск, занимают аэродромы, железнодорожные узлы, все стратегические пункты. На официальный запрос Надя Имре (он сегодня к функциям премьера присоединил портфель министра иностранных дел) посол Андропов заявил, что это ложные слухи и никто не вводил в Венгрию новых соединений. Через несколько часов запрос повторяется. Ответ: речь идёт только о том, чтобы обеспечить эвакуацию мирных советских граждан и раненых солдат. Вечером Надь Имре созвал пресс-конференцию. Только наши журналисты догадывались, в чём дело: они знали о тщетных дипломатических усилиях, о напрасных попытках посредничества, о том, что Надь исчерпал все возможности, прежде чем решиться на последний, отчаянный шаг. Конференция долго не начиналась, западные журналисты соревновались в догадках о том, что будет. Наконец, зачитано короткое заявление: в связи с передвижениями новых советских соединений венгерское правительство выражает протест и требует отвода всех советских войск. Одновременно правительство денонсирует Варшавский договор и провозглашает нейтралитет Венгрии. Пятница, 2 ноября Газеты Со дня на день их всё больше. Почти все редактируются и печатаются в здании бывшей “Сабад Неп”, захваченном группой Дудаша. Дудаш лоялен: свою газету издаёт и другим не мешает. Сегодня к вееру газет, печатающихся под крылышком Дудаша, прибавилась коммунистическая “Непсабадшаг”. Её делают бывшие журналисты “Сабад Неп”, в разное время уволенные из редакции и подвергавшиеся полицейским преследованиям. На первой полосе “Непсабадшаг” напечатано воззвание ВСРП — то, что Кадар вчера читал по радио. Вот его содержание: — Мы обращаемся к тем, кого некогда любовь к народу и родине, благородные идеи социализма привели в ряды партии. Ракоши и его клика сделали партию орудием тирании, растратили нравственный капитал партии. Народное восстание свергло эту клику. Мы по праву утверждаем: товарищи, вы подготовили восстание. Венгерские коммунисты: писатели, журналисты, тысячи рабочих и крестьян, невинно арестованные старые бойцы — сражались в первых рядах. Мы гордимся, что вы приняли участие в вооруженном восстании. — Мы обращаемся к вам со всей откровенностью. Народное восстание стоит на распутье. Либо демократические партии будут достаточно сильны и защитят власть народа, либо мы окажемся лицом к лицу с контрреволюцией... Ещё не миновала страшная угроза иностранной интервенции и превращения Венгрии в новую Корею... — В этот трудный час те коммунисты, что сражались против клики Ракоши, вместе с многочисленными патриотами и социалистами создают новую партию, навсегда порвавшую со злом минувшей эпохи. — Партия основывается на идеях национальной независимости и дружбы со всеми странами, в первую очередь — социалистическими. Партия защищает и будет защищать достижения республики: земельную реформу, обобществление заводов, шахт, банков, несомненные социальные и культурные приобретения народа. Партия борется и будет бороться за демократию и социализм, не рабски копируя чужие образцы, но опираясь на специфику и прогрессивные традиции нашей страны, на марксизм-ленинизм, освобождённый от сталинизма и всяческого догматизма. — В этот исключительный, нелёгкий час нашей истории мы призываем вас присоединиться к нам. Членом партии может стать каждый венгерский трудящийся, который считает наши цели своими и не ответственен за преступную политику клики Ракоши. Мы рассчитываем на всех, кто раньше, из-за режима антинародного руководства, оставался в стороне... Поразительно, что основные лозунги повторяются во всех газетах, в заявлениях всех политических группировок. И не только требования независимости, но и социальные — те, что провозглашают сохранение основных экономических достижений народной демократии. Даже Ковач Бела, глава Партии мелких землевладельцев, заявил: “Пусть никто не мечтает о возврате прежнего. Мир графов, банкиров, капиталистов исчез навсегда”. (Это напечатано в их газете “Кишш Уйшаг”). Один из наших коллег делает отсюда вывод, что программы ничего не значат, а лишь являются словесной завесой для реальных, невысказанных устремлений каждой группировки. Я думаю, это не так: не исключая тайных намерений той или другой партии, я придаю решающее значение общественному мнению, которому должны были подчиниться все движения, желающие удержаться на поверхности. Искренне или неискренне, но они вынуждены хранить верность провозглашенным сегодня программам — иначе они погибнут. А выработка программных различий пойдёт вокруг иной проблематики, не той фундаментальной, отношение к которой большинства народа одно и то же и весьма недвусмысленное.

Лояльность венгерской армии. Аресты и этапирование заключённых Часто встречающееся утверждение о том, что части венгерской армии во время восстания 1956 года сохраняли, в основном, нейтралитет, относится к одному из наиболее часто тиражируемых мифов об этом восстании. Если реально взглянуть на факты, то можно увидеть, что, действительно, некоторые части ВНА примкнули к революционерам, но большинство частей ВНА сохраняли нейтралитет. Однако были воинские части, которые пытались восстанавливать порядок в сотрясаемой антикоммунистическим восстанием стране. В город Печ 26 октября вошёл артиллерийский полк, расквартированный неподалёку, навёл порядок и поддерживал его до провозглашения нового правительства во главе с Надем Имре. После этого полк покинул город Печ и возвратился к месту своей дислокации, а власть в городе перешла к революционному комитету, который организовал вооружённые отряды для обороны города от советских войск общей численностью около 2000 человек. Эти отряды повстанцев отчаянно сражались с превосходящими силами советских войск и оказали им очень упорное сопротивление. Венгерские военные также поддерживали порядок в городах Кечкемет, Цеглом, Ньиредхаза, Калоч, Эстергом и в ряде других населённых пунктов, но их активно резко снизилась после 27 октября, когда стало известно о распоряжении Надя Имре, запрещавшем штурм казарм Килиан и укрепрайона на улице Кишфалуди (“Корвин”). После этого большинство воинских частей венгерской армии вернулись в места своего дислоцирования и стали сохранять нейтралитет, не вмешиваясь в текущие революционные события. Впрочем, некоторые части ВНА продолжали сотрудничество с Советской армией и уже с 3 ноября обеспечивали безопасное движение частей сил вторжения по всей территории Венгрии, как по направлению к Будапешту, так и к австро-венгерской границе. Подобные почти идиллические отношения между СА и ВНА продолжались не очень долго. Советское командование не слишком доверяло венгерским военным, и буквально с первых же часов операции по подавлению восстания началось разоружение венгерских воинских частей, сохранявших нейтралитет, а чуть позднее и тех частей, которые сотрудничали с советскими военными. Подразделения новой венгерской армии (добровольческие) начали создаваться в захваченных провинциальных центрах с 4 ноября, состояли они на первых порах только из проверенных офицеров и занимались зачисткой территорий и разборками с местными революционными комитетами. Первый же полный кадровый (добровольческий) полк был сформирован уже 8 ноября в Будапеште. Наряду с добровольческими воинскими частями правительство Кадара Яноша активно использовало для подавления революции сотрудников службы безопасности (AVH) и полицейских, сохранивших верность коммунистическому правительству. Однако воссоздание структур AVH вызвало в стране новый взрыв возмущения, и уже 8 ноября министр внутренних дел Мюнних Ференц был вынужден официально заявить о том, работа по воссозданию органов безопасности путём привлечения старых кадров полностью прекращена. Генерал Серов резко возражал против этого решения и настаивал, что "сотрудники органов госбезопасности в Венгрии выполняют положительную работу в деле изъятия контрреволюционных мятежников". Серов рекомендовал: "Через несколько дней, когда лица, представляющие опасность для нынешнего правительства, будут изолированы, тогда этих сотрудников следует переместить на другую работу". Поэтому в тот же день Мюнних подписал приказ об образовании в полиции политотделов, которые фактически выполняли бы функции прежней AVH. Эти скромные по названию “политотделы” в народной полиции должны были заниматься разведкой, контрразведкой, секретно-политической службой, следствием и специальной службой оперативной техники. Следует отметить, что только небольшое количество сотрудников политотделов работало по гласному штату, а большая их часть должна проходить вне штата. Так в центральном политотделе должно было официально работать не более 20-25 человек. С первых же часов подавления венгерской революции по всей стране начались массовые аресты, часто сопровождавшиеся нарушением всех правовых и даже следственных норм. Однако генерал Серов убеждал Кадара и Мюнниха, что особые отделы советских дивизий арестовывают только руководителей восстания (“мятежа” в советских документах), лиц, оказывавших вооружённое сопротивление СА, а также граждан, которые разжигали ненависть венгерского народа к коммунистам и сотрудникам AVH. Как утверждал Серов, рядовых участников восстания никто не арестовывает, но возможны аресты случайных лиц, поэтому особые отделы тщательно фильтруют всех арестованных, и лиц, непричастных к перечисленным выше категориям, немедленно освобождают. Очень скоро мы увидим, что слова генерала Серова, мягко говоря, не совсем соответствуют действительности. Одновременно генерал Серов сообщал в Москву: "Учитывая либеральное отношение, проявляемое руководящими работниками Венгрии к врагам, мною дано указание особым отделам всех арестованных быстрее отправлять из областей и городов на станцию Чоп (т.е. в СССР!), а также разъяснены вопросы организации “политотдела” в областях". Генералу Серову в этом указании принадлежит слово “быстрее”, а решение о размещении захваченных повстанцев и их руководителей в советских тюрьмах было принято раньше. Обо всех перечисленных выше мероприятиях генерал Серов докладывал в Москву 9 ноября, а о масштабах арестов становится ясно из его донесения от 10 ноября: "По состоянию на 10 ноября с.г. арестовано 3773 чел. Из общего количества арестованных больше 700 человек направлено под конвоем на станцию Чоп". 12 ноября он сообщает: "За 10 и 11 ноября арестовано 283 человека, а всего с первого дня операции 4056 человек, из них направлено на станцию Чоп 767 человек, на которых оформлены следственные дела". Николай Павлович Дудоров (1906-1977) был министром внутренних дел СССР в 1956-1960 годах, и он сообщает, что его заместитель полковник Михаил Николаевич Холодков (1904-?) "с 7 по 13 ноября с.г. находился в Ужгороде и занимался организацией приёма и размещения задержанных участников контрреволюционного мятежа в Венгрии, доставленных частями Советской армии". МВД и КГБ в СССР всегда находились в отношениях, как минимум, соперничества. Посмотрим, что сообщает в Москву полковник Холодков о результатах своего пребывания в Ужгороде. Он прибыл в Мукачёво с группой товарищей 6 ноября и сразу установил контакт с представителями командования советских войск. Был оговорён пункт и порядок приёма арестованных “участников контрреволюционного выступления в Венгрии, задержанных частями Советской Армии”. Было решено, что всех арестованных разместят в ужгородской тюрьме. Предоставлю слово полковнику Холодкову: "7 ноября с.г. в разговоре по “ВЧ” тов. Серов И.А. ориентировал меня, что количество задержанных составит 4-5 тысяч человек. В связи с этим мною совместно с представителями МВД Украинской ССР было принято решение для размещения задержанных кроме ужгородской тюрьмы отвести также тюрьмы в гг. Стрый, Дрогобыч, Черновцы, и Станислав". Далее Холодков сообщает о прибытии и составе арестантов: "Поступление задержанных в ужгородскую тюрьму началось с 8 ноября. В этот день прибыло 22 человека из Дебрецена и Мишкольца. По состоянию на 15 ноября 1956 года в ужгородскую тюрьму поступило 846 арестованных (в том числе 23 женщины), из которых 463 человека для дальнейшего содержания этапированы в тюрьму гор. Стрый, Дрогобычской области. Последующие партии поступающих арестованных будут размещаться в тюрьмах г. Станислав, Черновцы и Дрогобыч. На арестованных распространен режим, установленный для следственных заключенных. Наибольшее количество арестованных поступило из района Будапешта (548 чел.), г. Веспрем (90 чел.), г. Капошвар (45 чел.), г. Сомбатхей (55 чел.), г. Мишкольц (20 чел.). В числе прибывших значительное количество членов ВПТ, военнослужащих венгерской армии, и студенческой молодежи, а также 68 человек несовершеннолетних, рождения 1939-1942 гг., из них 9 девочек. Во время приема арестованных никаких эксцессов не было". Немного ниже Холодков осторожно добавляет: "...наличие среди арестованных несовершеннолетних в возрасте от 14 до 17 лет, в том числе девочек, даёт основание предполагать, что могли быть необоснованные аресты". Кто бы мог подумать? Кроме того Холодков отмечает нарушения при поступлении задержанных: "Следует отметить, что на большое количество арестованных нет надлежаще оформленных документов. Имеющиеся материалы в основном представляют из себя краткие справки местных венгерских властей, органов контрразведки Советской армии, рапорты военнослужащих или списки с указанием одних лишь установочных данных задержанных... Из бесед с арестованными, а также из того факта, что на многих из них нет надлежаще оформленных документов о задержании, а на некоторых даже нет списков, видно, что частям Советской армии при проведении операций по выявлению и задержанию участников мятежа приходится работать в очень трудной и сложной обстановке. Об этом также свидетельствуют рассказы офицеров Советской армии, доставлявших арестованных в Ужгород". В чём же заключались эти трудности? Холодков охотно поясняет: "Сопровождавший группу арестованных из Дебрецена и Мишкольца сотрудник контрразведки капитан Злыгостев рассказал, что, когда он лично принимал участие в операции по задержанию мятежников, то ему приходилось в ряде сёл сталкиваться с таким положением, когда в этих населённых пунктах царило безвластие, и не у кого было узнать, кто из местных жителей принимал участие в контрреволюционных выступлениях". То есть, план по арестам имеется, а кого арестовывать – совершенно непонятно! Товарищ полковник Холодков даже проявил гуманность по отношению к арестованным: "На месте мною было дано распоряжение перевести всех арестованных на питание по норме № 2, т.е. как срочных заключенных, с выдачей им табака, а также обменять по установленному курсу изъятые у них форинты на советские денежные знаки и предоставить возможность арестованным приобретать через тюремный ларёк предметы первой необходимости (мыло, зубные щетки и порошок и пр.)". В каких же условиях находились эти арестованные до получения подобного указания? А ведь среди них были даже несовершеннолетние девочки!

Дворцовые сады Анна Леопольдовна редко развлекалась стрельбой, но очень любила кататься по своим садам, которые заслуживают отдельного и более подробного описания. При всех дворцах, находившихся в Петербурге, Москве и их окрестностях, существовали сады, которые в те времена считались необходимой частью не только императорских дворцов, но и господских домов. Дворцовые сады служили местами увеселений и прогулок для членов императорской семьи; с другой стороны, они служили важным источником продуктов для царского “обихода”. Дворцовых садов было много, и чтобы все они поддерживались в надлежащем виде, их прикрепляли к различным придворным учреждениям. Сады, находившиеся в Петербурге и его окрестностях, были прикреплены к канцелярии от строений; московские и подмосковные сады состояли в ведомстве гоф-интендантской конторы. “Садовые мастера” должны были круглый год поставлять для двора по заявке кухеншрейбера затребованное количество различных продуктов, выращиваемых и производимых там же. [Кухеншрейбер – придворный служитель, ведавший расходом продуктов.] В архивах сохранились сведения о шести дворцовых садах в Петербурге: 1) Первый сад; 2) Второй сад; 3) Третий сад; 4) Итальянский сад; 5) Новый сад и 6) Летний сад. Точно определить расположение первых трёх садов не удаётся. Правда, известно, что Третий сад располагался вдоль берега Фонтанки в той её части, где потом выстроили Михайловский замок, а также, что между Вторым и Третьим садами располагались “фряжские погреба” и деревянное строение, в котором хранились овощи. Этими садами заведовали, в основном, немецкие мастера и их ученики из русских. Мастера, с которыми дворцовое ведомство заключало контракты, обычно предъявляли завышенные требования, но садоводству способствовали мало. Мастера должны были, кроме содержания садов в порядке и чистоте, следить, чтобы “заморские деревья были с довольным плодом”, а также поваренные травы и коренья, “а паче траву пимпириель для отпуску про обиход размножать”. [Пимпернель – растение бедренец; какой вид этого растения разводили в садах, установить уже невозможно.] Во время правления Анны Леопольдовны этим мастерам из канцелярии по строениям неоднократно напоминали, устно и письменно, о том, "чтобы строения их в оранжереях и паровых ящиках [парниках] завсегда умножаемо было всяких ранних фруктов, трав и кореньев, а ныне в канцелярии известно, что от оных мастеров в дом Его Императорского Величества в отпусках бывает недовольно, и то ни от чего иного чинится, токмо от мастерского нерадения. Того ради приказано: ко всем садовым мастерам послать ещё в подтверждение ордер, чтоб в размножении всяких фруктов, трав и кореньев, також редису и крапивы имели они прилежное старание и в дом Его Императорского Величества чинили отпуск со всяким удовольствием; ежели ж от их мастерского нерадения в отпуску будет недовольное число, за то неотменно будут штрафованы". Из той же канцелярии садовым мастерам велели сады и в них шпалеры, аллеи, оранжереи, паровые и фруктовые ящики содержать в порядке. На дворцовые сады тратились довольно большие суммы, и Правительница, посещая их, нередко делала свои замечания и распоряжения. При дворцовых садах состояли особые чиновники, имевшие звание инспекторов и смотрителей. Для дворцовых садов из-за границы выписывались в большом количестве семена, деревья и кустарники. Первый из упоминавшихся выше садов был предназначен для содержания разного рода птиц; для этого в нём находилась большая клетка, содержащая “разных родов заморских и российских птиц”. Из этой клетки птицы брались: для “взношения” в комнаты императора и других членов высочайшей фамилии, для выпуска в дворцовые огороды и сады, для посадки в другие клетки. Взятые птицы заменялись новыми, которые приобретались на публичных торгах, или же канцелярия от строений посылала прямо от себя для ловли птиц несколько охотников с особыми разрешительными на то билетами. Иногда ко двору сразу требовалось: “100 соловьёв, по 50 штук щеглят, зябликов, подорожников, снегирей, овсянок и дубоносов, до 25 чиров, до 500 чижей, до 200 чечетов и чечёток”. В виду значительного требования соловьёв, с 1738 года частным лицам в Петербурге и по всей Ингерманландии было запрещено ловить, продавать и покупать их. Соловей в те времена стоил 30 копеек. При Анне Иоанновне в её комнаты вообще требовалось много “разного звания” птиц. В Первом саду кроме птиц в особом зверинце, “минажерии”, содержались разные мелкие звери, например, мартышки и сурки. Посреди Первого сада был круглый пруд, в котором плавали гуси и “красные утки”, а близ него находилась ананасная оранжерея. Кроме того, в Первом и Втором садах находились различные беседки, лавки, порталы и крытые дороги. Во Втором саду стояла, изготовленная из белого мрамора скульптором Иоганном Антоном Цвенгофом (1694-1756), статуя, “именуемая Виктория против турок и татар”. Здесь же стояла статуя “Фаворитки” и свинцовые фигуры: “Фаболы из фигур” и “Езопские фаболы”. Для обоих садов требовалось множество цветов и деревьев; в 1741 году потребовалось 7000 деревьев. В оранжереях были такие заморские деревья, как “лавровые”, “такесовые”, “букжбоновые” и “фиговые”. [Букжбоновые – это самшит вечнозелёный; такесовые – тисовые.] В 1738 году из Гамбурга было выписано 120 лавровых деревьев. Кроме того, было много растений и деревьев, чьи плоды использовались при дворе: померанцы, вишни, финики, яблони, арбузы и дыни. В садах также разводили разные поваренные травы: базилик, габервурцель, майоран, пастернак, тартуфель [картофель], чабер, кольраби, кербель, спаржа. Из ягод сады поставляли землянику, клубнику, смородину и калину. Из цветов – белые и синие гиацинты, тюльпаны и нарциссы. Второй сад назывался садом Его Императорского Величества. В нём была устроена “першпективная дорога”, а особенностями его были: “большая фонтана” из пудожского камня, “пруд карпиев”, “две водопроводные машины” и оранжерея, называвшаяся “африканскою”, в коей содержались “кофейные и прочие заморские деревья”. Из увеселений, какие могли быть в этом саду, в архивах упоминается “стрельба в цель”, для чего там были установлены мишени. Назначение Третьего сада заключалось в том, чтобы доставлять двору все потребные плоды, растения, цветы и овощи. Этот сад был довольно обширен. В дальнем конце сада стояли четыре домика для садового подмастерья и его учеников; там же были посажены несколько яблонь, и находился питомник запасных клёнов. В 1741 году эти дома были снесены, потому что ещё по распоряжению регента Бирона было велено на части Третьего сада устроить “площадь для экзерциции лейб-гвардии и других полков”. Вместе с домами требовалось срубить все яблони и клёны, а также уничтожить 300 грядок, на которых высевались различные травы и коренья для обихода двора. В архивах упоминается о таких особенностях Третьего сада, как “золотые хоромы”, а также о “заячьей садке” и “гоньбе оленей”, для чего в саду было огорожено особое место, и каждое лето в эту загородь напускались зайцы и олени. В том же 1741 году по повелению Правительницы в этом саду строится “новый летний дом”. На поддержание порядка в Третьем саду Анна Леопольдовна обращала особое внимание. В оранжереях этого сада разводились тюльпаны, гвоздики, лилии, раненкулы [лютики азиатские] и анемоны. Итальянский сад был любимым местом прогулок и развлечений принца Антона-Ульриха, который часто посещал его и катался по нему в экипаже. Из-за этого шесть из семи мостов в этом саду пришлось расширять на два аршина [1.422 м] для проезда на лошадях цугом. Находившиеся возле Фонтанки палаты (каменные и деревянные) пришлось починить; со стороны Литейной улицы сад был огорожен решёткой в сажень высоты. В этом саду разводились цветы, фрукты и ягоды, для чего были выстроены каменные оранжереи, среди которых была и “абрикосовая”. Ягод в этом саду собирали очень много. Из дворцовых огородов главным считался “новый”, который был по именному указу Анны Иоанновны устроен “на большом лугу против летнего дома”. Этим указом велено было: "Учинить огород со всяким поспешением, дабы летом того же 1740 года оный к благоугодному Ея императорского Величества увеселению служить мог". Огород был устроен, и он “стал в немалую сумму”. В нём, между прочим, было посажено 500 штамбовых и 10000 шпалерных деревьев. В “новом” огороде были устроены манеж, караульные покои, фонтан и люстгаузы, т.е. увеселительные дома. Здесь же находился и “кофейный дом”. Стены люфтгаузов были обиты холстом и выбелены; украшения состояли из резной работы. В Летнем саду в 1740-41 гг. ещё существовали фонтаны, устроенные при Петре Великом, но они работали уже плохо, и это объясняли тем, что "в Красном Селе, на Лиговском канале, на мельницах бумажной и медной, плотины повреждены и оттого в том канале воды умалилось". В те же времена в Летнем саду в гроте стоял орган, приводимый в действие и издающий звуки посредством воды. В окрестностях Петербурга лучшими тогда считались Петергофский и Стрельнинский сады. Для содержания Петергофского сада требовался не только большой штат, но и множество различных садовых инструментов и орудий. В Петергофских садах было множество увеселительных зданий, фонтанов, каскадов и прудов, а также находились манеж и “трактирный дом”. В 1741 году першпективы у “фонтана Евы” были украшены по карнизу “устерцовыми звуками”, т.е. раковинами устриц, которые издавали звуки при дуновениях ветра. Анна Иоанновна любила Петергоф, но состояние его садов не удовлетворяло императрицу, которая давала много указаний по приведению садов в тот вид, чтобы от них было “довольно плезиру и удовольствия”. Аналогичные работы по улучшению состояния сада проводились и в Стрельне. В Москве находились Анненгофские и Набережные сады; первые находились при Анненгофском дворце, а вторые – напротив большого Кремлёвского дворца, на другой стороне Москвы-реки. В окрестностях старой Москвы были известны Измайловские и Коломенские сады; Измайловские сады были очень важны для дворцового хозяйства, так как из них получали даже виноград; из Коломенского сада в Петербург ко двору высылались кедровые орешки. В садах, кроме оранжерей и парников, устраивались фонтаны, бассейны, шатры и круги для стрельбы, павильоны и “люстгаузы”. В Первом и Втором садах, примыкавших к летнему дворцу, во время Анны Леопольдовны были расставлены различные позолоченные (вызолоченные) фигуры. Гроты и фонтаны украшались раковинами и привозимым из Архангельска “ноздреватым угольем” и “пенкою”. Правительница не любила ходить пешком, и для неё в саду имелась “летняя колясочка”. К петербургским дворцовым садам было приписано 2500 крестьян для производства в них различных работ. Первый и Второй дворцовые сады были доступны для всех гуляющих как летом, так и зимой, и всю зиму через сады шла проезжая дорога. Публика часто употребляла во зло предоставленную ей свободу и производила в садах различные повреждения, на что особенно жаловался скульптурный мастер. В январе 1741 года он доносил в канцелярию от строений, что "в тех садах в летнее время ходят множество всякого чина люди и ломают своевольно упомянутых статуй персты и прочие мелкие вещи, а в зимнее время не только всякого подлого народа ходят множество дённо и нощно, но и ездят на лошадях в санях и тем ломают и повреждают у оных статуй мелкие вещи; также похищали со статуй чахлы и мешки". Узнаю соотечественников! Их нравы практически не изменились за прошедшие 275 лет.