Yorik

еще...

Кто взял верх? Одна знатная дама сошлась с неким дворянином, так как приревновала того к даме, бывшей у него на содержании. В постели дама заявила: "Теперь я довольна, так как взяла верх над вашей любовью к N". Дворянин возразил на это: "Как может взять верх особа, подо мной лежащая?" Дама согласилась: "Да, вы правы". Затем она ловко вывернулась из-под дворянина и оседлала его сверху со словами: "Вот теперь я смело могу сказать, что взяла верх над вами, поскольку сижу сверху!" Упрямый долгожитель При дворе короля Генриха III один знатный вельможа имел значительно более молодую жену. Та завела себе любовника, который только и мечтал о скорой смерти престарелого мужа, чтобы взять красотку себе в жены. Однако старый упрямец никак не желал отбрасывать кости, несмотря на все молитвы своей жены. Эта история была известна при дворе решительно всем, кроме, разумеется, мужа, и король частенько любил говорить по этому поводу: "У меня при дворе есть два человека, которые ждут не дождутся, когда Х представится – одному хочется поскорее получить денежки, а другая мечтает выскочить замуж за своего возлюбленного". Так дело тянулось целых 14 лет к великой досаде влюбленных. Наконец кавалер охладел к своей красавице и решил обратить свои взоры на других дам к великой досаде своей бывшей возлюбленной. А старец никак не желал умирать, и в конце концов пережил своего конкурента. Сладостная тюрьма Флотский капитан Никола Болье (?-1564) как-то по приказу Франциска Лотарингского (1534-1562), который командовал галерным флотом, отправился на Мальту, но попал в плен к сицилийцам. Те отправили его в Палермо, где и поместили в тюремную камеру в Кастель-дель-Маре. В сырой и тесной камере Болье провел три месяца, но тут им заинтересовались две красивые дочери владельца этого дворца, какого-то испанского дворянина, и выпросили у отца разрешение навестить несчастного узника. Болье был некрасив, но очень элегантен, галантен и остроумен. Во время свидания он так очаровал девушек, что они упросили отца перевести пленника в приличную комнату. Так как дворец хорошо охранялся, то отец уступил дочерям. Дальше – больше: начались ежедневные посещения девицами галантного кавалера, велись живые остроумные беседы, и красавицы-испанки влюбились в своего пленника. Но сестры не стали бороться за благосклонность пленника, а решили его взять в совместное пользование. Так начались ежедневные оргии страсти, которые продолжались целых восемь месяцев. Вначале Болье был несколько скован, так как стеснялся своего положения, но вскоре пустился во все тяжкие, забыв обо всем. Позднее он говорил, что даже в дни самой полной свободы ему никогда не удавалось проводить время в столь сладостных забавах. Девицы же проявляли завидную осмотрительность, так что никто из них не залетел. Да и осторожность они тоже проявляли завидную: когда одна из сестер развлекалась с Болье, то другая непременно находилась на стреме. Наконец французский король Генрих II и император Карл V заключили мир, и все пленники были выпущены на свободу. Капитан Болье с глубокой горестью покинул свой сладостный плен, а красавицы испанки при расставании высказывали искреннюю скорбь. Когда у Болье позднее спрашивали, не опасался ли он разоблачения, он отвечал, что наказанием ему была бы только смерть, которую он в любом случае предпочел бы возвращению в прежнюю камеру. Да и не мог он отклонить внимания своих красавиц, так как обиженные девицы из мести могли бы значительно ухудшить его условия заточения. Репутацию губят муляжи Екатерина Медичи однажды в поисках оружия велела обыскать в Лувре все спальни и сундуки, даже женские. Этот обыск погубил репутацию одной знатной дамы, так как в ее сундуке обнаружили четыре огромных искусственных мужских члена (godemichis), которые были очень хорошо отполированы. Звон и мысли Один юноша пытался сговориться с известной куртизанкой Ламией, но та запросила за свои услуги такие деньги, которых у молодого человека не было. Он, однако, продолжал мечтать о ней и однажды удовлетворил себя с помощью рук, думая о Ламии. Та каким-то образом узнала об этом и потащила юношу в суд, требуя с него плату за доставленное удовольствие. Судья внимательно выслушал обоих, после чего велел юноше передать ему требуемую сумму. Ламия уже ликовала, когда судья позвенел перед ней полученными деньгами и сказал, что звон этих денег является достаточной платой за воображаемые услуги. Все - рогоносцы! Один священник во время проповеди в очень приличной компании говорил о нравах некоторых женщин и их мужьях, которые стали рогоносцами по вине своих жен. Вдруг он закричал: "Я знаю их, я вижу их, и сейчас запущу вот этими камнями в их рогатые головы!" - и при этом он притворился, что кидает камни в публику. Все мужчины в комнате либо пригнулись, либо прикрыли свои головы плащами или шляпами, чтобы избежать удара. Священник опустил свою руку и сказал: "Я-то думал, что таких здесь окажется два-три человека, а вы, оказывается все не без греха".

Боборыкин так отзывался о взглядах Н.Д. Хвощинской этого периода: "Если позднее Хвощинская, сделавшись большой “радикалкой”, стала постоянным сотрудником “Отечественных записок” Некрасова и Салтыкова, то тогда её совсем не ценили в кружке “Современника”, и все её петербургские знакомства стояли совершенно вне тогдашнего “нигилистического” мира". В заключение своих воспоминаний Боборыкин пишет, что Надежда Дмитриевна тогда с жаром "отдавалась впечатлениям искусства, и Петербургом, как столицею, пользовалась по-европейски; в особенности любила она посещать Эрмитаж, любоваться картинами испанской и фламандской школ". К слову, Надежда Дмитриевна и Софья Дмитриевна сами писали неплохо акварелью, а Софья Дмитриевна и масляными красками, и даже создала прекрасный портрет художника Александра Андреевича Иванова (1806-1858). Обе сестры увлекались этим художником, но на Софью Дмитриевну он произвёл неизгладимое впечатление. Н.Д. Хвощинская регулярно публиковала в “Русских ведомостях” свои “Мемуары одного читателя”, и в № 94 за 1890 год рассказывается о том, как в июне 1858 года одна провинциальная девушка обратила на себя внимание художника А.А. Иванова, и он попросил позволения навестить её: "Его встретили с радостью, с любовью, как отца. Это был не “приём”, не “овация”, а встреча желанного, дорогого, - свидание, в котором ежеминутная мысль, что великое взошло под кровлю, смешалась с беззаветною, бесконечною преданностью, которая смотрит в глаза и не находит слов. Он это видел, понял, был тронут и не сторонился. Видясь в первый раз в жизни, он был просто, ласково, откровенно весел, как в семье; он даже высказал, что “не знал семьи”; разговорился, рассказывал, поверял свои заботы о картине, предположения будущих работ, звал с собою в Рим, на Восток..."Поедемте, - сказала она, - я буду мыть ваши кисти и подметать мастерскую". Прощаясь, он поцеловал её руку. Через пять дней она тоже поцеловала его руку — мёртвую, а через семь лет, умирая, сама вспоминала его". Софья Дмитриевна очень небрежно относилась к своему здоровью, и хотя болезненные симптомы проявлялись у неё уже довольно давно, но всерьёз лечиться она решилась только за месяц до смерти. Однако, было уже поздно. Смерть сестры в августе 1865 года очень тяжело подействовала на Надежду Дмитриевну: она впала в тяжелейшую депрессию, а когда оправилась, то к удивлению всех знакомых и родственников вышла замуж за лечившего Софью Дмитриевну доктора, Ивана Ивановича Зайончковского (1838-1872), который был не только значительно моложе её, но и сам серьёзно болен. Надежда Дмитриевна после смерти сестры долго не могла заниматься литературным трудом, да и брак её оказался не слишком удачным. И.И. Зайончковский окончил медицинский факультет Московского университета, в 1863 году был арестован и судим по одному из дел организации “Земля и Воля”; просидел год в Петропавловской крепости, где подхватил туберкулёз. В августе 1864 года Зайончковского выпустили из тюрьмы и отправили на поселение в Рязань, где у постели умирающей Софьи Дмитриевны он сблизился с Надеждой Дмитриевной. Зайончковский болел туберкулёзом, так что он сам нуждался в постоянном уходе, и в лице Надежды Дмитриевны он хотел найти заботливую сиделку, но слегка ошибся. Н.Д. Хвощинская хоть и закрывала глаза на многочисленные увлечения мужа, но сидеть возле его постели она тоже не собиралась. Молодые после смерти С.Д. пожили немного в Петербурге, потом Зайончковский съездил в Самару на продолжительное лечение кумысом, а в 1866 году его скрутил ревматизм. Надежда Дмитриевна в это время тоже тяжело болела, а надо было работать, ибо всем родственникам требовались деньги. Когда же в 1867 году врачи отправили Зайончковского на лечение в Германию и Швейцарию, Хвощинская вздохнула с облегчением, и больше супруги уже не виделись (они только переписывались, и Н.Д. всячески противилась возвращению Зайончковского в Россию), так как Иван Иванович умер заграницей в 1872 году от скоротечной чахотки. После отъезда мужа Надежда Дмитриевна вернулась к активному литературному труду. В 1867 году “Отечественные записки” перешли в руки Некрасова, который стразу же предложил писательнице В.Крестовский-псевдоним стать постоянным сотрудником его журнала. Несколько слов о гонорарах, которые получала В.Крестовский-псевдоним. Боборыкин в “Библиотеке для чтения” платил Хвощинской сто рублей за лист. Кризис в жизни писательницы совпал с закрытием “Библиотеки”, но Некрасов стал платить В.Крестовскому-псевдониму те же сто рублей за лист, но вскоре её такса удвоилась. Хвощинская была весьма плодовитой писательницей, так что зарабатывала она неплохо, но много денег уходило на содержание семьи в Рязани. Кстати, в “Отечественных записках” Только Тургенев и Л.Н. Толстой получали по 400 рублей за лист, а такие известные писатели как Достоевский, Салтыков-Щедрин, Боборыкин, Глеб Успенский и Писемский получали в то время значительно меньше, на уровне Хвощинской. Первые отзывы критиков на произведения Хвощинской стали появляться в 1853 году, и они были довольно сдержанными. Эти рецензии носили, в основном, сочувственный характер, гораздо реже – одобрительный; чаще всего критики отмечали хорошее владение автором русским языком. Рецензию Некрасова на творения Хвощинской я уже приводил. Так как Хвощинская описывала в своих произведениях семейную жизнь в провинции, показывая малейшие движения женской души, то нет ничего удивительного в следующем замечании Боборыкина: "Когда мы были ещё оканчивающими курс гимназистами, повести Хвощинской жадно читались в провинции, больше женщинами, чем мужчинами". Не знаю, насколько популярной была Хвощинская у читателей. Краевский, как я говорил, издал в 1859 году собрание её сочинений в четырёх томах, а позднее составили ещё два тома. Тираж для того времени огромный – 2500 экземпляров. Так вот за три года было продано только 800 экземпляров, а остальные книги пошли в макулатуру. Так что это собрание сочинений принесло Хвощинской гонорар всего в 400 рублей ассигнациями. Подавляющему большинству мужчин темы, затронутые в произведениях В.Крестовского, были совершенно безразличны. Однако одна из поклонниц её творчества, считая В.Крестовского мужчиной, затеяла в конце пятидесятых годов оживлённую переписку с автором. Сначала Хвощинская поддерживала эту мистификацию, но потом ей только с большим трудом удалось вывести свою корреспондентку из заблуждения. Когда же Хвощинская выходила за рамки описания знакомой ей жизни, например, описывая жизнь церковнослужителей или семинаристов, то такие куски её произведений нещадно вымарывались цензорами. Впрочем, даже сочувствующие критики тоже находили недостатки в произведениях Хвощинской. Известный критик Николай Константинович Михайловский (1842-1904), хоть и лестно отзывался о творчестве Хвощинской, но отмечал узость наблюдений В.Крестовского-псевдонима и известную сочинённость его персонажей: "На г. Крестовском повторилась очень известная в нашей литературе история. “Злые персонажи” его произведений — живые, хотя и скверные люди, а персонажи “добродетельные” чрезвычайно скучны, как манекены… Его добродетельные герои добродетельны до сверхъестественного, добродетельны, как пропись, как букварь, и именно потому в них очень мало человеческого". Как я уже говорил, Надежда Дмитриевна не любила Тургенева, но тот, по крайней мере, был современником. Приведу ещё несколько любопытных сведений об отношении нашей героини к другим известным русским писателям. В.Крестовский-псевдоним не выносила Пушкина, во-первых, из-за его фривольных, по её мнению, сочинений, а, во-вторых, из-за его склонности к красивой фразе. В сентябре 1880 года она в частном письме говорила: "Что ж, поставили памятник фразёру; теперь уж фраза закреплена навеки и получила права гражданства. Я жду статьи Анненкова, так, с прямым заглавием: “Добродетели Пушкина”. Через сотни лет биографы — разбирайся, как знают". Памятник Пушкину в Москве был установлен в июне 1880 года. Павел Васильевич Анненков (1813-1887) — писатель, литературный критик, автор первой биографии Пушкина. В 1882 года в письме другому корреспонденту она ещё более резко высказалась о Пушкине: "Для меня всегда было обидно, когда у нас критика начинала сравнивать, а то и равнять с Байроном Пушкина. Вот кому можно приписать всё, что приписывают тому, только ещё дешёвенькое, низкопробное: “так — нарочно” безверие (и трусливое ханжество, в то же время), грязную чувственность и прочее. Вы, ведь, уж знаете, как я люблю этого, нашего, господина. Пожалуйста, на минуту, не споря (я, ведь, крещусь, что признаю его “художником”), не забывая, что они — современники, что Байрон мог быть в числе учителей того, посравните их теперь и скажите мне, не права ли я, хотя резка? Вот образец суетности, тщеславия, поклонения успеху и страсти к успеху собственному!" Отмечая упоминание о чувственности Пушкина, следует отметить, что сама Надежда Дмитриевна была страшна, как смертный грех. Портрет Н.Д. Хвощинской, написанный художником Иваном Кузмичём Макаровым (1822-1897) в 1866 году, очень сильно льстит нашей героине; достаточно сравнить его с сохранившимися фотографиями. Сравнивая Пушкина с Байроном, Надежда Дмитриевна в том же письме переходит к Лермонтову: "Вот Лермонтова я очень люблю; этот гораздо ближе к Байрону, только не своим “Демоном”, которого я никогда не могла взять в толк, - смешно сказать: от множества вариантов; который настоящий — до сих пор не знаю; во всяком случае, он так много носится со своею Тамарой, что великому духу это не к лицу; вот, помните, в “Небо и земля” у Байрона, - ангелы полюбили, да, не толкуя много, взяли своих дев и ушли. Что это за прелесть — и девы эти, и ангелы!" Да и самого Лермонтова Надежда Дмитриевна просто обожала. В 1880 году она писала Николаю Константиновичу Михайловскому: "Если бы вы знали г-жу Хвостову, писавшую о нём совсем не то, что она сама же мне рассказывала! Какой он был славный, Лермонтов, и как его не понимали эти барыни и барышни, которые только и думали, что об амуре и женихах! И хорошо они его ценили! Ведь, этой самой Хвостовой он написал своё “Когда я унесу в чужбину”, а, умирая, “как сестре”, послал, сняв с своей руки кольцо: я его видела — широкое, плоское. Она подарила это кольцо некоему гусару, сосланному сто раз по делам на Кавказ за сотню подвигов. При мне это было. Я кричала:"Помилуйте, да лучше бы вы мне отдали!" - "Mais il n'est donc pas un gage d'amour, et puis, dejà quinze ans!"... [“Но у него так и нет залога (свидетельства) любви, уже 15 лет”.] Видите, какой резон. А потом пишут свои мемуары, да себя в них раскрашивают". Екатерина Александровна Хвостова (в девичестве Сушкова, 1812-1868). Очень эмоционально, но совершенно неверно по существу. Лермонтов вначале влюбился в девушку и ухаживал за Сушковой, а потом разыгрывал влюблённого по просьбе родителей своего друга. Что сказала бы Хвощинская, если бы ознакомилась с письмами Лермонтова из этого периода его жизни, когда обожаемый ею поэт вёл себя, мягко выражаясь, не слишком порядочно? Кроме того, Надежда Дмитриевна путает, так как стихотворение “Когда я унесу в чужбину” посвящено Наталье Фёдоровне Обресковой (в девичестве Ивановой, 1813-1875). А история с кольцом Лермонтова и вовсе является плодом фантазии госпожи Хвощинской. Впрочем, возможно, что госпожа Хвостова в беседах с Хвощинской сильно приукрашивала своё "боевое" прошлое, так что точно установить, кто из дам больше наврал в своих воспоминаниях о Лермонтове, не представляется возможным. К Н.В. Гоголю В.Крестовский-псевдоним стала относиться резко отрицательно из-за его работы “Выбранные места из переписки с друзьями”. Отметим, что сам Гоголь считал этот труд главным достижением своей жизни, а Надежда Дмитриевна полагала, что “Переписка с друзьями” - "произведение полубезумного больного, как нечто неожиданное и грубое, - не могла иметь и не имела сильного влияния на общество". В другой своей работе она писала о “колоссальном самолюбии” Гоголя о его “лицемерии, доходящем до самообмана”. Зато с благоговением Надежда Дмитриевна отзывалась о Белинском. Ещё бы, ведь взгляды, которые излагал известный критик по женскому вопросу, о положении женщин в России, бальзамом ложились на её сердце. Об отношении Надежды Дмитриевны к Тургеневу я уже говорил, но отмечу, что она обычно остерегалась делать резкие высказывания о Тургеневе в печатных работах, а делала это только в приватных беседах и в частной переписке, но стремилась к тому, чтобы её взгляды становились широко известными. Она возмущалась и человеком Тургеневым, который не освободил своих крепостных до реформы, и такими его произведениями как “Отцы и дети”, “Новь”. По поводу последнего романа она писала в 1877 году: "Ведь не все, идущие в народ, дураки и мошенники, какими изобразил их... Тургенев. Признайте за ними мужество и жажду правды". А в 1879 году она писала приятельнице: "Когда я в полном присутствии моей редакции сказала, что не хочу читать с Тургеневым, что он не мой человек, что я его терпеть не могу, - так сказала, что даже Салтыков глаза вытаращил, - тогда, вероятно, это нашли резким и необдуманным... Только он один, он, редактор, не нашёл, понимая, что могут быть, хоть редко, искренние люди. Но, ведь, я — юродивая. Достоевский — ханжа, но убеждённый фанатик почтеннее лицемера. Если я могу биться с Достоевским, могу его бояться, то Тургенева я просто терпеть не могу, как нечто склизкое". Мне почему-то кажется, что Салтыков-Щедрин просто решил не связываться с дурой. Отзывы Надежды Дмитриевны о Льве Толстом тоже были по большей части неблагоприятными, но в эту тему я не буду особенно углубляться. Скажу только, например, что Хвощинская иронизировала над тем, как в романе “Анна Каренина” Стива долго заказывает обед, или над тем, что Анна, отправляясь умирать, читает и считает по дороге различные вывески. “Власть тьмы” не понравилась Хвощинской из-за слишком мрачного, по её мнению, изображения народа.

Обратный путь Долго тянется ночная дорога от австрийской границы до Будапешта. Нас постоянно останавливают бдительные патрули национальной гвардии. Проверка документов, дружеская улыбка: “lengyel ujsagiro” — и снова в путь. Однако едва зелёная “варшавка” набирает скорость — следующий патруль. Не так ли выглядят в эту ночь все венгерские дороги? Я воображаю себе страну, погружённую во мрак, и тысячи спокойных, но решительных часовых, заступающих путь тому, кого нельзя пропускать... Только в одном случае парни с трехцветными повязками опускают руки: когда по шоссе, ровно гудя моторами, движутся зелёные советские бронетранспортеры. Тогда часовые отходят в сторону и провожают транспортеры хмурым вопросительным взглядом. Не провоцировать. Две из наших встреч с патрулями не ограничиваются проверкой документов. В первый раз — когда мы только что повернули от границы. Видно, мы возбудили подозрения своим упрямством, когда нас предостерегали, что на границе искать нечего. В наказание теперь сидим в будке и разглядываем подразделение гвардейцев, которые во главе с командиром дисциплинированно слушают запущенное на полную катушку радио “Свободная Европа”. Эпизод был бы скорее юмористическим, если бы один из наших не признался шёпотом, что у него в кармане три удостоверения AVH, подаренные на память будапештскими повстанцами. Если их сейчас найдут! Но до обыска не доходит. Комендант милиции в Хедьешалом в конце концов верит, что к белому шлагбауму нас толкало только журналистское любопытство... Второй раз — уже проехав Дьёр и Комаром — нам приходится вылезти из машины, и её всю перетрясают. Когда мы залезаем обратно, начальник патруля объясняет: тут проезжали какие-то машины и разбрасывали газетки, подписанные Коммунистической партией Чехословакии. Паскудные газетки. Вот одна. Из венгерского текста мы понимаем только “Пролетарии всех стран, соединяйтесь!” Зато достаточно выразительна карикатура, которая, видимо, изображает смысл венгерской революции. С австрийской стороны границы стоят господин с животиком (капиталист), господин с усиками (помещик) и господин в экзотическом мундире (хортист). С другой стороны радостно протягивают объятия венгерские повстанцы. Марьян берёт газетку для коллекции. Когда выясняется, что мы — не чехи, распространяющие антиповстанческую пропаганду, нас отпускают с миром. Мы перегоняем длинную колонну грузовиков, наполненных розовыми мясными тушами. Вспоминается корчма в Аче и обида крестьян, когда мы спросили, почём они продают продукты в Будапешт: "Мы денег не берём! Там кровь проливают..." А эти грузовики с мясом — не то же ли выражение солидарности со столицей? Последний раз у нас проверяют документы уже вблизи гостиницы, на Сапожной площади. Въезжаем на тихую улицу Михая Мункачи. Почти два часа ночи. — До завтра! — прощаемся мы с венгерскими друзьями. — До завтра! Перед сном В гостинице мы безжалостно будим товарищей. Надо же поделиться впечатлениями от поездки в Задунайский край и, главное, расспросить их о субботних новостях. Францишка и Лешек тоже были в провинции — на юго-востоке, в Сольноке. Впечатления у них те же, что у нас: в стране наступает стабилизация, правительство становится настоящим правительством, получает поддержку всех революционных сил. В Будапеште сегодня было спокойно. За пятницу и субботу — ни одного происшествия. Многие авоши добровольно являются в следственную комиссию на улицу Марко. Попытка подсчитать, сколько человек пало жертвой линчеваний в те дни, когда они происходили, т. е. от вторника до утра четверга, дала как наиболее вероятную цифру 70–80 человек. С утра шли переговоры о выводе советских войск. В первой половине дня — в здании парламента, а вечером венгерская делегация отправилась к русским. В делегации генерал Малетер, генерал Ковач Иштван и министр Эрдеи Ференц. Кажется, они ещё не вернулись. ...Перед сном я думаю о перспективах венгерской революции — какими они рисуются в эти дни стабилизации. Конечно, я не знаю, какое устройство укрепится в конце концов в Венгерской Республике. Однако, похоже, что мы увидим тут любопытный синтез основных достижений народной демократии (вся земля в руках крестьян, национализированные заводы и банки) с многопартийностью, свободой печати и другими атрибутами либеральной демократии. Будет ли такое устройство одним — быть может, очень долгим — из путей к социализму? Я не решился бы этого утверждать. Зато о пути, по которому вели страну люди типа Ракоши, я уж точно знаю, что он не приводит ни к чему, кроме падения и рабства. Так или иначе, а начинается сложный процесс развития, от которого не приходится ждать немедленных плодов. А мне пора домой... Воскресенье, 4 ноября Пять утра — пробуждение ...В глубокий сон вторглось что-то извне — не могу осознать, не хочу открывать глаза, стараюсь снова погрузиться в ту не ограниченную ощущениями глубь, где я пробыл так недолго. Но упрямое что-то ломится всё навязчивей. И вдруг до меня доходит, что прервало мой сон: мерный гул артиллерии. В ту же секунду кто-то полуодетый врывается в комнату: — Вставай! В Будапеште опять война! Радио ...С утра сквозь грохот артиллерии, рокот бронированных машин, издевательский свист реактивных самолетов ещё прорывались по радио последние протесты и призывы правительства Надя. На нескольких языках прозвучало короткое, волнующее воззвание венгерских писателей и интеллигенции к народам мира, завершающееся троекратным: "Помогите! Помогите! Помогите!" Потом радио замолкло и заговорило только вечером — голосом Кадара Яноша. Кадар представился как премьер нового революционного рабоче-крестьянского правительства, которое берёт власть, поскольку слабое правительство Надя всё больше поддавалось влиянию реакционных, фашистских элементов. Встала задача сохранить народную демократию и социализм в Венгрии. В связи с этим новое правительство обратилось за помощью к советскому союзнику... В числе членов нового правительства названы, в частности, Апро, Мюнних, Марошен, Хорват и — Эрдеи, который накануне принимал участие в переговорах о выводе советских войск из Венгрии. На этом сообщении политика заканчивается, и радио передаёт популярные мелодии из оперетт. Но за нашими окнами политика продолжается — её глухое гудение раздаётся весь день и всю ночь без роздыха. В городе Телефонная связь с Варшавой прервана. Может, чудом действует телетайп? Втроем, с Ханкой и Кшиштофом, пробуем попасть в здание бывшей “Сабад Неп”. Пустые осенние улицы. Чёрные, голые деревья, тротуары устланы жёлтыми и рыжими листьями. Сухо, даже солнечно, но холодный ветер пробирает насквозь. Там и сям в подъездах теснятся кучки жителей. На улице Дамьяних мы пытаемся заговорить. Люди кратко объясняют, где идут бои, и указывают дорогу, но от разговора на более общие темы уклоняются. В Будапешт вернулся страх. Мы идём по улице Доб. Несколько раз навстречу нам проходят вооруженные отряды венгерских солдат и штатских. Отступают? Кое-где в углублениях стен расставлены бутылки с бензином, помеченные красными тряпицами. Чем ближе к Ленин-кёр, тем больше людей — с оружием и без. А вот и Ленин-кёр — широкая столичная артерия. Переулок, по которому мы пришли (одно из узких пересечений артерии), отделён от Ленин-кёр баррикадой — не слишком внушительной, просто доски и лом наспех нагромождены друг на друга. Такая же виднеется напротив, на другой стороне широкой улицы. Сама же улица перегорожена более основательной баррикадой, сложенной, главным образом, из булыжника, вырванного из мостовой. Мы доходим только до первой баррикады. Здесь полно людей, которые, разговаривая с нами, не скрывают подозрительности. Один, с гранатой за поясом, допытывается, чего это мы направляемся именно туда, где перестрелка, русские. За здание “Сабад Неп” идут бои. Наше “lengyel ujsagiro” никого на этот раз не убеждает. Мы поворачиваем. Мы ещё не отошли далеко от баррикады, как нас останавливает частый топот ног. Несколько вооруженных ребят с повязками. Очень молодых — скорее школьников, чем студентов. Договориться трудно — немецкого они не знают, говорить по-русски мы не рискуем. Наконец обнаруживается, что один немного понимает по-французски. Объясняем, кто мы, показываем паспорта. Ребята смеются с откровенным облегчением. Командир вытаскивает из кармана три блестящих пули: они достались бы нам, если б оправдались подозрения защитников баррикады... Мы не успеваем дойти до перекрёстка возле автобусного парка, который находится под прицелом русской пушки, — как совсем поблизости взрывается зажигалка. Её алое сияние на секунду останавливает нас, но мы быстро решаемся и рысью перебегаем опасный перекрёсток. Через несколько минут мы в посольстве. Что с кем происходит Осторожные попытки дозвониться до венгерских друзей. Связь с Варшавой невозможна, но нельзя отказаться от основной обязанности журналиста — сбора информации. Что с деятелями восстания? Коммунистический актив революции, кажется, получил убежище в югославском посольстве. Там Надь Имре, Санто, Лукач, Донат. Глава Партии мелких землевладельцев Ковач Бела вроде бы бежал на Запад, кардинал Миндсенти — в американском посольстве. Всё ещё не вернулись — и теперь вряд ли вернутся — генералы Малетер и Ковач Иштван. А рядовые? Нас беспокоит судьба дудашевцев. Вчера, пока мы ездили по провинции, группа Дудаша была распущена Реввоенсоветом. Её членам с вечера обменивали удостоверения. Щербатый Иштван и шофёр Бела были с нами и ни о чём не знали, а вернулись уже ночью. Как бы им не сделали чего плохого свои же... Да если и нет, всё равно они в огне боев вокруг “Сабад Неп”. Мы пытались до них дозвониться — телефон не отвечает. Странная война У защитников города нет командования. Нет плана обороны. Нет оружия, кроме автоматов, гранат и бутылок с бензином. Можно ли удержать город такими силами? У атакующих — артиллерия, танки, бронемашины. Над их колоннами патрулируют звенья реактивных самолетов. Но у них нет в Будапеште — или по каким-то причинам они её не вводят в действие — пехоты. Танки и бронетранспортеры ездят по улицам — главным образом, где нет баррикад. Стреляют куда попало. Артобстрел вызывает пожары (один я сегодня видел вблизи — на том же перекрёстке, куда зажигательный снаряд ударил вчера; видно, сегодняшний был посильнее). Но можно ли захватить город только такими методами? Захватчики и защитники С советской стороны принимают участие в боях совершенно новые подразделения, привезённые в последние дни из глубинки. Мы убеждались в этом не раз лично, это же подтверждают и наблюдения всех, кого мы ни опрашивали. Очень молодые ребята в бурых шинелях (год рождения, в основном, 1937-й) не всегда знают, куда их привезли, часто едва говорят по-русски, но в одном глубоко убеждены: что в этом городе они громят подлых предателей-фашистов. А другая сторона? Это, главным образом, те же, кто 23 октября демонстрировал перед парламентом, потом отражал первую интервенцию, организовывал национальную гвардию. Однако их больше, чем прежде: к рабочей и студенческой молодёжи прибавились и старые рабочие, которые до тех пор поддерживали революцию только пассивно. Теперь с оружием в руках они встали на баррикады Чепеля и Кёбаньи. Францишка с Марьяном ходили сегодня по укреплениям защитников города, разговаривали с командиром одного из участков, шахтёром, тяжело раненным в ноги, и с другими бойцами. Они вернулись в глубоком убеждении, что венгры будут сражаться до конца. Но концом этим — рано или поздно — скорей всего будет поражение. Отец и сын Вечером в нашей гостинице укрылись два венгерских бедняка из-под Будапешта. Днём они пытались навестить в задунайском госпитале второго сына, тяжело раненного на улице осколком снаряда, под вечер застряли в нашем квартале и ночью не могли продолжать путь. Отец — маленький, худенький, иссохший, с запавшими щеками и блекло-голубыми глазами. Трудно понять, седая или светлая от природы меланхолическая щёточка белых усов. Выцветшая лыжная шапка наезжает на уши. Паренёк — лет шестнадцати-семнадцати, лицо тоже вытянутое, но округлённое беретом, глаза тёмные. Оба сидят внизу в швейцарской — неподвижно, с тем характерным отупением простых людей, которое мужиколюбцы принимают за смирение и фатализм. А это всего лишь страшная усталость. Вторник, 6 ноября В посольстве По разным причинам я добрался сегодня до посольства позже остальных. По пути — неожиданность: танковая колонна разместилась на тихой улице Горького, в том числе один танк перед больницей и один прямо перед посольством. Этот последний производит впечатление пустого, зато на первом и вокруг него множество солдат, весёлых, хохочущих, болтающих. В посольстве меня встречают перепуганные лица друзей. Танки въехали на улицу Горького минут пятнадцать назад, и как раз этот весёлый пустил автоматную очередь по окнам посольства. В секретариате посла разбитые окна, осыпавшаяся извёстка. К счастью, ни в кого не попали, но ещё бы чуть-чуть... Советник старательно собирает сплющенные пули. Говорят, это не единственный сегодня случай обстрела посольств. То же самое было с югославским, где погиб первый секретарь, и, кажется, с египетским. Партбилеты Радио-Будапешт непрерывно передаёт весёлые мелодии из оперетт. Но собравшийся вокруг репродуктора персонал гостиницы глядит уныло. Зыгмунт утешает: скоро стрельба кончится, наступит спокойствие — но их-то, оказывается, и пугает, что будет потом. Все они во время революции сожгли перед поверженным памятником Сталина свои партбилеты — билеты миллионной партии. — Что теперь с нами сделают? Зыгмунт не слишком убежденно успокаивает: ничего, мол. Старушка-уборщица вздыхает: — Пусть уж будет эта партия, только бы никого в неё не загоняли... Бетховен Вечером мы вылезаем на крышу и глядим на зарева над городом. Их много, они окружают нас со всех сторон. Только что начавшийся дождь не гасит пожаров. Каждые несколько минут перед нами сверкает молния, потом раздается гром. Это артиллерийская гроза — а начнись природная, мы её не заметили бы за грохотом войны. Среда, 7 ноября Как мы ходим по городу Война продолжается. Ни на миг не умолкает. Страдание продолжается. Не было дня, чтобы мы не вышли в город, не заглянули войне в глаза. Но ходим мы странно. Никто нас этому не обучил, это пришло само и уже кажется нормальным. В редкие мгновения иронического самоконтроля мы осознаём, что, веди мы себя так в иной жизни, нас приняли б за сумасшедших. Зыгмунт: — Представьте себе, что мы осторожно, гуськом, прижимаясь к стенке, идем по улице Фоксаль. Доходим до угла. Первый осторожно выглядывает, остальные ждут. Порядок, танков нет. И — бегом через дорогу на другую сторону. И в подворотню. Оглядываемся: никто не остался? Прислушиваемся: откуда стреляют? И снова осторожно, гуськом, прижимаясь к стенкам — до следующего угла... Промах И всё-таки нет места безопаснее улицы. Вот мы сидим в столовой гостиницы — то ли высокий полуподвал, то ли низкий первый этаж, — как вдруг раздается треск, свист, над нашими головами пролетает хорошенькая пуля и вплющивается в противоположную стену. За минуту до этого один из нас стоял прямо там. Положение Положение, насколько мы можем судить, таково: советские войска в Будапеште продвигаются вперёд; овладев необороняемыми кварталами, они начали бои там, где венгры защищаются. Центры самого упорного сопротивления в Будапеште — Кёбанья и рабочий Чепель, “красный Чепель”, как его называют. На Чепеле, кстати, есть оружейные цеха — там, говорят, взялись за производство противотанковых снарядов. Бои идут также за транспортные артерии центра города — Ференц-кёрут и Ленин-кёр. Где советские войска окончательно овладели положением, там авоши проводят обыски и аресты. Слышно, что начались грабежи магазинов и другие эксцессы. В провинции ещё защищается Дьёр, не прекращаются бои за Сталинварош (Дунапентеле, “венгерская Новая Гута”). Где-то ещё действует радиостанция коммунистического Сопротивления — радио имени Райка. Русские бросают в бои новые танковые подразделения. Четверг, 8 ноября Дым над городом Со дня на день мы расширяем круг своих путешествий по Будапешту. Сегодня весьма запутанным путём нам удаётся добраться до берега Дуная и через цепной мост в Буду. В разных точках города ещё идут бои, но уже много улиц, усмирённых полностью. Теперь советские танки развозят по ним призывы коменданта города генерала Гребенника, а также газету ЦК партии, которая вчера вышла под названием “Сабад Неп”, а сегодня — “Непсабадшаг”. На газете поставлена цена — 50 филлеров, но солдаты раздают её бесплатно. Итак, мы добираемся до цепного моста Ланхид — единственного действующего изо всех, соединяющих обе части столицы. Подходы к мосту утыканы артиллерией и бронемашинами, из-за них выныривает несколько до зубов вооружённых фигур. Это, однако, не русские — те тоже недалеко, но предпочитают роль пассивных наблюдателей. Мы имеем дело с отечественным оплотом оккупации — функционерами возрожденного AVH. Они предупредительно вежливы. Возвращая паспорта, отдают честь и щёлкают каблуками. Мы быстро проходим по неповреждённому, только очень иссечённому выстрелами мосту. Под ногами хрустят ружейные гильзы. Мы углубляемся в старые, узкие, ползущие под гору улочки Буды. Сташек, лучший знаток этих мест, проводит нас к знаменитой Рыбацкой башне. Прямо возле старинного здания знакомый вид: танки. Они отдыхают, небрежно разлегшись, но кругом полно следов их бурной деятельности — хоть бы эта трещина на стене церкви... Мы глядим с Рыбацкой башни вниз, на неласковый, не похожий на себя Будапешт. Медленно катится покрытый гусиной кожей Дунай. Дома за рекой рассыпались в разные стороны, словно хотят бежать из города. Но пожары наступают им на пятки, заходят с флангов, отрезают отступление. Кто-то рядом называет пожары по имени: — Это Чепель. Тот — Уйпешт. А это Кёбанья. В то же мгновение вспыхивает новый пожар. Дым — сначала белый, густой, как тесто, потом темнеет и чёрной струей хлещет в небо, и так уже закопчённое. Горит где-то в центре. Госпиталь В госпиталь мы попадаем случайно. Нас ведёт санитарка, встреченная у Рыбацкой башни. Госпиталь этот необычный: он спрятан под землю и бронирован железобетонными плитами. Когда-то это был военный лазарет, и после 45-го года он не использовался. В начале революции группа врачей и санитарок ввела его в действие за одни сутки. За следующие – он наполнился ранеными и больными. Врачи ведут нас по палатам и по коридорам, где тоже стоят койки. С гордостью показывают они сложные агрегаты, благодаря которым подземному госпиталю не грозит нехватка воздуха или света. В одной палате мы видим, как в вены смертельно истощённого человека течет из стеклянных трубочек живительная кровь. — Это польская кровь, — говорит врач, бледная, худая девушка с подведёнными от усталости глазами. В другой палате — неожиданность. В военном госпитале нет родильного отделения, но как же не принять роженицу? Это произошло в ночь под воскресенье, 4 ноября. Скрюченная, сморщенная личность, явившаяся на свет в такое необычайное время, энергично крутит ножками. — Самый юный боец Сопротивления, — роняет кто-то из нас. Девушка-врач улыбается — впервые с момента нашего знакомства. Ей как будто хочется о чём-то спросить, но она так и не спрашивает — ни сейчас, ни после. Приём у Кадара Мы долго колеблемся: идти в парламент или нет? В конце концов, любопытство берёт верх. Полдюжины польских журналистов забирается в посольский лимузин. Площадь перед парламентом полна танков. Окрестные скверы обращены в артиллерийские позиции. На клумбах солдаты жгут костры, варят кашу и суп. Мы оставляем машину под гнетущей опекой танков и переступаем порог кем-то указанной двери. В тесной прихожей толкутся часовые: пара авошей и несколько косоглазых красноармейцев. С верхней площадки разинул дуло гостеприимный пулемёт. Застеклённые двери налево ведут в офицерскую дежурку, откуда выходит вежливый старший лейтенант. Мы объясняем, кто мы и чего хотим. Он смотрит паспорта, спрашивает, когда мы приехали и от каких редакций. — “Жице Варшавы”. — “Нова Культура”. — Радио. — А “Трибуна Люду” есть? — Есть. Советский офицер, выходит, разбирается в названиях польских газет. — Так вы хотите попасть на приём к товарищам из венгерского правительства? — переспрашивает он и исчезает в дежурке. Через стекло видно, как он совещается с другим советским офицером — кажется, майором. Через несколько минут он выходит и беспомощно разводит руками: — Увы. Венгерское правительство очень занято и не может вас принять. Сами понимаете — столько дел. Увы. Тоже работа Не скажу, будто мы сразу разобрались, что это за тип, но приметили его сразу. Он появился в нашей гостинице где-то между первой и второй советской интервенцией. Он довольно туманно объяснял, почему ему пришлось уйти из своей квартиры, но никто его за язык не тянул. Ещё он сообщил, что живёт в Венгрии с 1939 года и занимается, в основном, переводами. За ужином Францишка шепнула: — Глянь, какое лицо. Продолговатое лицо с правильными чертами, высоким лысеющим лбом и несколько большими выпученными глазами выглядело, мёртвой маской. — Воплощённое отсутствие мысли, — сказала Францишка. Я не согласился. Мне казалось, на его лице написано что-то иное — я ещё не мог понять, что, — но явно иное, чем одно отсутствие мысли. Немного позднее я понял: это был ужас. Чудовищный ужас, вой которого неумолчно раздавался внутри человека уже долгие дни, но ни разу не прорвался наружу. Наступила вторая интервенция. Что-то в нашем знакомце словно расслабилось. Вдруг обнаружилось, что он почти красив. Он шастал за нами с милой улыбкой и заводил разговоры на все вообразимые темы. Некоторые наши ответы вызывали в нём особое волнение. В конце-то концов, если ты хоть когда-нибудь в жизни встречался с такими, узнаёшь их почти безошибочно. Нашего мы раскусили, когда он приступил к исполнению своих обязанностей. Будь мы венграми, нам было бы не до веселья. А так — мы дурачились как могли. Он слышал от нас всё, что хотел слышать, и даже больше. Журналисты делают записи на месте — он, бедняга, был вынужден всё держать в памяти до позднего вечера и, лишь услышав наше “Спокойной ночи!”, мог приняться за свои отчеты. Самое смешное, что его сокровища не приносили капитала: под обстрел он не выходил, а телефон в гостинице не работал. Сегодня уже спокойно. Даже телефон починили. Наш ангел-хранитель, однако, выходит из гостиницы, торжествующе забирается в ближайшую телефонную будку и застревает там по полчаса. Старик Мы оба писатели. Оба коммунисты. Он намного старше меня и несравненно известней. И всё-таки между нами больше общего, чем разделяющего. И вот как выглядит встреча двух писателей-коммунистов стран народной демократии в Будапеште 10 ноября 1956 года. Я подъезжаю на машине на условленную улицу и возле лавочки сигналю. В машину садится пожилая женщина, которую я вижу впервые. Мы едем дальше, она показывает дорогу. Потом меня приводят в квартиру, в которой не только что я никогда не был, но и тот, с кем я встречаюсь, оказался впервые. Как же мне горько! А ему — тому, кто при Хорти был в подполье и вышел из него в радостном 45-м году? ...Мы разговариваем о положении в Венгрии и в мире. Мой собеседник на всё глядит безнадёжно. Если перед второй интервенцией ему виделись какие-то перспективы сохранения социализма, теперь они не представимы. Поздно — теперь даже вывод советских войск не поможет. Уже нет организованных сил — тех, что были перед второй интервенцией, — способных уберечь страну от кровавой реакции. Разве что... да нет... — старый писатель машет рукой. Несколько последних дней по всему Будапешту расклеены призывы в трехцветной рамке, подписанные совместно тремя организациями: Ревкомом студентов, Реввоенсоветом и Союзом венгерских писателей. Мой собеседник — один из соавторов этих призывов. Как раз сейчас он работает над новым текстом, смысл которого будет следующим: ввиду того, что действия противника причиняют ущерб, в первую очередь, гражданскому населению, следует прервать безнадёжное вооружённое сопротивление, продолжая сопротивление пассивное, нравственное... Этот призыв должен появиться уже сегодня. — А послушают вас? — Мы единственная инстанция, которую ещё слушают. На прощанье мы напоминаем друг другу о разных средствах предосторожности. Когда мы заканчиваем их перечисление, старый писатель поднимает печальные мудрые глаза: — Ну, скажи, разве можно так жить?

Последние очаги революционной борьбы Аресты в Венгрии продолжались ещё довольно долго, но остатки повстанческих отрядов на территории страны смогли продержаться лишь очень непродолжительное время. В Будапеште ещё оставались мелкие группы повстанцев (1-5 человек), которые пытались мешать нормализации жизни города и создавали определённую напряжённость. Они обстреливали советские автомобили, а также городские трамваи и автобусы, иногда грабили магазины и универмаги, но большая часть повстанцев перешла на нелегальное положение и занималась пропагандой: издавались нелегальные газеты и листовки, призывавшие к продолжению всеобщей забастовки и немедленному выводу советских войск из страны. Отряды советских солдат, помимо несения комендантской службы и борьбы с одиночными терактами, занимались, в основном, сбором брошенного оружия и боеприпасов, поисками тайников с оружием и подпольных типографий; добровольная сдача оружия населением в Будапеште протекала очень вяло. Деятельность подпольных повстанческих радиостанций была прекращена советскими спецотрядами очень быстро. Также советскими солдатами жёстко пресекались попытки проведения антисоветских или антикоммунистических демонстраций. В провинции отдельным группам повстанцев удалось было объединиться в несколько довольно крупных соединений, но так как всю территорию Венгрии весьма активно прочёсывали разведывательные отряды советских войск, то эти соединения были быстро обнаружены и рассеяны. Так 15 ноября в горах Мечек (недалеко от города Печ) советскими войсками была окружена и рассеяна очень крупная группировка повстанцев, численность которой по различным советским данным колебалась в пределах от 3000-5000 человек до 15000-20000 человек. Это был очень жестокий бой; повстанцы концентрировались в районе урановых рудников, и для их подавления применялись не только танки, но и авиация. 16 ноября советские разведчики докладывали об обнаружении на берегу Дуная в 30 км к северу от Будапешта группы повстанцев численностью около 500 человек, имеющих в своём распоряжении артиллерийское орудие. Данная группа была довольно быстро рассеяна. Несколько слов о поисках советскими органами генерала Кираи Бела. После 9 ноября Кирай Бела со своим штабом и большим отрядом национальных гвардейцев (в основном, это были студенты Политехнического института) переместился в лесной массив возле местечка Надьковачи. Но место было выбрано слишком близко от Будапешта, и уже 11 ноября советские лётчики обнаружили это скопление повстанцев. Прибывшие советские войска окружили отряд повстанцев, которые отчаянно сопротивлялись численно превосходящим силам противника. В ходе боя погибло 10 повстанцев и 13 человек попали в плен, а остальным, в том числе и Кираи, удалось скрыться. Главной потерей повстанцев на этот раз оказалась последняя из бывших в их распоряжении мощных радиостанций и комплекс связного оборудования на автомашинах. Советским органам очень хотелось захватить живьём генерала Кираи, и его поиски продолжались по всем направлениям; соответственно, и донесения о том, где скрывается генерал Кираи, поступали из различных мест. Так 16 ноября армейская разведка донесла, что в районе населённого пункта Дорог, недалеко от границы с Чехословакией, скрывается генерал Кирай с большим отрядом повстанцев. Информация подтвердилась лишь частично: несколько повстанцев там было, но генерал Кирай в этих местах не появлялся. Кстати, город Дорог находится в направлении север-северо-запад от Будапешта. А 5 декабря начальник особого отдела 27-й мсд полковник Гуменной докладывал, что генерал "Кирай Бела вместе с остатками разгромленных повстанцев через Буду бежал на Юг. В пути к нему присоединилось значительное количество других бежавших из Будапешта повстанцев (военных и гражданских), после чего они сгруппировались в лесных массивах в западном направлении от города Веспрем, в районе города Айка (на север от озера Балатон) якобы и в данное время". Цитата приведена по изданию: "Венгерские события 1956 года глазами КГБ и МВД СССР", сборник документов. Москва, объединенная редакция МВД России, 2009 г. Данное издание представляет определённый интерес для лиц, изучающих события 1956 года, а записка полковника Гуменного, на мой взгляд, является одним из самых интересных документов в этой книге. Если генерал Кирай и побывал в районе местечка Айка, то 5 декабря он уже давно был в Австрии, но венгерские повстанцы не афишировали его местопребывание. Так что в этом вопросе советская разведка оказалась бессильной. Так как организовать партизанское движение в Венгрии не удалось, то повстанцы начали массово переходить через границу в Австрию. Венгерские пограничники не препятствовали движению этого потока, иногда даже помогали беженцам, а советские отряды были озабочены поимкой руководителей повстанческих отрядов и ограничивались задержанием незначительных групп беженцев. Вскоре этот ручеёк беженцев превратился в мощный поток, так как из страны начали уезжать не только повстанцы и сочувствующие им лица, но и те венгры, котяры опасались мести со стороны коммунистического правительства или просто не хотели жить при “народном” режиме. По различным оценкам за последние два месяца 1956 года Венгрию покинули от 180 до 250 тысяч человек. Неслабо, правда? И что же с беженцами стало дальше? На территории Австрии были организованы специальные лагеря для беженцев из Венгрии, откуда они должны были перебираться в страны Запада. Однако в оплот свободы, то есть в США, смогла попасть только 21 000 беженцев, так как Сенат США не стал увеличивать квоту на въезд в страну для участников венгерского восстания 1956 года. А различные радиоголоса расписывали для повстанцев самые радужные перспективы. Руководителям западных стран участники этого восстания вдруг стали совсем неинтересны. Куда же было деваться остальным беженцам? Кто-то смог пристроиться в странах Западной Европы, но поток беженцев рассеялся по всему миру. Люди ехали в Канаду или Австралию, в Южно-Африканский Союз или в страны Латинской Америки, а многим рекомендовали устраивать свою жизнь в Северной Африке или на Ближнем Востоке. Так что нет ничего удивительного в том, что с 1989 года начался процесс возвращения семей венгерских эмигрантов на родину. Мы забежали несколько вперёд и давно не вспоминали про Надя Имре, который с группой соратников сидел в югославском посольстве и ожидал решения своей дальнейшей судьбы. Это будет очень увлекательный рассказ о нравах руководителей коммунистических стран. По любопытному совпадению, 22 ноября 1956 года новый главный прокурор Венгрии д-р Гёза Сенаши (1919-1979) заявил, что "отныне к арестам и судебной ответственности в стране будут привлекаться только уголовники". И именно в этот же день решилась судьба Надя Имре и его товарищей, но этому предшествовали ожесточённые переговоры между партийными руководителями СССР, Венгрии, Югославии и Румынии. Вспомним, что Надь Имре с группой соратников и их семьями ещё 4 ноября нашёл убежище в здании посольства ФНРЮ в Будапеште, и этот ход был заранее согласован между Москвой и Белградом. Однако всю игру испортило обращение премьер-министра Венгрии Надя к мировому сообществу, в котором осуждалось вторжение советских войск в его страну, а, значит, уже и речи не было о добровольной передаче власти новому правительству. Антисоветское выступление Надя вызвало замешательство в Белграде и возмущение в Москве, так как спутало карты в политической игре. Югославы объясняли своё согласие дать убежище бежавшим венграм тем, что всё происходило в ужасной спешке, и они вначале сомневались в достоверности выступления Надя Имре. Однако по распоряжению Тито посол Солдатич в тот же день попытался склонить Надя к новому выступлению в поддержку правительства Кадара Яноша. Надь отклонил предложение Солдатича и назвал новое правительство Венгрии незаконным. В тот же день, 4 ноября, генерал Серов потребовал от югославов, чтобы они передали всю группу Надя, укрывшуюся в югославском посольстве, в руки советских органов безопасности, так как у нового венгерского правительства пока ещё нет соответствующих структур. Югославы очень дорожили своей репутацией независимого социалистического государства и в создавшейся обстановке потребовали предоставить им гарантии того, что все эти люди не будут преследоваться советскими (и венгерскими) властями за свою прошлую политическую деятельность. Такая позиция Белграда вызвала раздражение в Москве, так как руководители СССР не собирались давать подобных гарантий. Москва рекомендовала югославским товарищам не настаивать на переправке укрывшихся венгров в Югославию, а передать их в руки нового революционного правительства: "Надо решить этот вопрос так, как этого требует долг коммунистов. Чем раньше Надь Имре и его группа будут переданы в распоряжение Венгерского правительства, тем будет лучше для всех нас". 7 ноября Д.Т. Шепилов в беседе с послом Югославии в Москве Велько Мичуновичем (1916-1983) сказал последнему: "Надь Имре и его сообщники являются не только политическими банкротами, но и людьми, которые расчистили путь контрреволюции и сами стали пособниками реакции и империалистических сил. Мне известно, например, что т. Тито во время этой беседы [с Хрущёвым и Маленковым на о. Бриони] заявил:"Какой Надь революционер, какой он коммунист, если с его ведома вешали и расстреливали передовых рабочих, коммунистов и общественных деятелей?" В свете этих фактов нас действительно поражает и возмущает тот факт, что руководители югославского правительства укрыли в стенах будапештской миссии антинародную группу во главе с Надем".