Yorik

...

...и еще...

СлОны На Масленице помимо катаний на санях по Русиной и Павловской улицам, существовал обычай массового гуляния по галерее Гостиного двора, называвшейся "слОнами", от слова "слоняться". Здесь стояли под арками или прохаживались девицы на выданье, разодетые в бархатные шубы на меху, чаще всего лисьем, и держали в руках по нескольку платков, указывая этим на достаток семьи. Тут же прохаживались и женихи, высматривая себе подходящих невест. Сжигание чучела Вечером в субботу и в воскресенье масленичной недели на стрелке за рекой Костромой загоралось множество костров, символизировавших проводы масленицы, и при этом часто сжигалось чучело Костромы. В это время (в такие дни) хозяйки смотрели во все глаза, чтобы со двора или из дома не стащили какие-нибудь деревянные вещи для костров, что считалось у местной молодёжи и подростков особой доблестью. Долговая тюрьма Александр Фёдорович Бычков был владельцем парохода "Братья Бычковы" и занимался перевозом через Волгу. Кроме того, у него был небольшой лесопильный заводик на одну раму, но коммерческие успехи Бычкова были невелики. Однажды он задолжал одному ярославцу некую сумму, не уплатив ему по векселю. Кредитор, в соответствии с определённой статьёй закона, посадил несостоятельного должника в тюрьму, что для XX века было уже редким случаем. В таком случае посадивший был обязан вносить в казначейство определённую сумму на содержание арестованного. Ярославец внёс за полгода и уехал к себе. По истечении этого срока заимодавец явился к прокурору с соответствующим документом из казначейства о взносе денег за следующее полугодие. Однако прокурор заявил, что, не получив своевременно денег на содержание Бычкова под стражей, он уже подписал приказ об его освобождении и отменять его не будет. Только из-за этой случайной задержки с платежом Александр Фёдорович был освобождён из тюрьмы, где он мог бы просидеть до самой смерти. Ведь торговец готовым платьем Сутин, когда объявил себя банкротом, был посажен одним из кредиторов в тюрьму, где он (Сутин, разумеется) и умер, оставив свою большую семью без средств к существованию. Не хвастай! Иваново-Вознесенский фабрикант Витов построил себе большой двухэтажный каменный дом на правом берегу Волги против Козловых гор с прекрасным видом на город с балкона. Одна мебельная фирма обставила дом и украсила комнаты дорогими безделками. В каждой комнате висел план расстановки мебели, и если кто-нибудь сдвигал стул или, например, кресло, то хозяин, справившись с планом, ставил его на место. Показывая дом гостям, Витов всегда любил говорить, что эта вещь стоит столько-то, а эта ваза – столько-то. Однажды к нему явился сосед, некий Комаров-Лаврентьев, женатый на дочери фабриканта Брюханова. Он долго ходил за Витовым и всё слушал, какая вещь сколько стоит. Наконец, это ему надоело, он схватил какую-то чашку, только что объявленную хозяином стоимостью за 25 рублей, хватил её об пол, вынул четвертную и сказал: "На тебе". После чего плюнул, повернулся и ушёл. С тех пор Витов стал воздерживаться от бесконечного объявления ценности вещей. Комарова-Лаврентьева в дом Витова с тех пор, разумеется, больше не приглашали. Моторная лодка Этот Комаров-Лаврентьев был по образованию механиком, благодаря удачной женитьбе в деньгах не стеснялся, и как-то приобрёл себе заграничную моторную лодку с бензиновым двигателем. Лодка по тем временам была довольно быстроходной, так что он не только мог обгонять пароходы, но, к большому неудовольствию их капитанов, частенько на полном ходу проскакивал у них перед самым носом или, обогнув корму, мчался наперерез встречным судам. Да, какой же русский не любит быстрой езды?! Ипатьевский монастырь Ипатьевский монастырь, что на другом берегу Волги, по преданию был основан в 1320 году татарским мурзой Четом, принявшим православие и перешедшим на службу к Ивану Калите. Это был довольно бедный монастырь до тех пор, пока во второй половине XVI века Годуновы, потомки Чета, после женитьбы Фёдора Иоанновича на Ирине Годуновой не начали укреплять и застраивать монастырь. Такие мероприятия проводились для того, чтобы доказать родовитость Годуновых. Была восстановлена усыпальница Чета, а Годуновых стали хоронить в родовом монастыре. Под алтарем В Богоявленском монастыре под алтарём главного собора было подземелье, в котором находилась усыпальница. Быть похороненным в этом месте, под престолом, мог далеко не каждый: это удовольствие стоило от двух с половиной до трёх тысяч рублей. Но желающие находились. Монахи утверждали, что каждому, похороненному под алтарём, обеспечено пребывание души в царствии небесном.

Прасковья Дмитриевна Хвощинская в своих воспоминаниях уделяет внимание и быту своей старшей сестры в родительском доме: "В рязанском нашем доме сестра имела две комнаты, в которых никто не смел без её позволения взять положенного ею окурка сигары и вообще тронуть что-либо с места. Все стояло так, как она находила нужным и удобным для себя. Враг кроватей и сундуков, она всегда спала на диване у стены, против которой в течение 25-ти лет не трогалась с места кровать покойной сестры С.Д.: она умерла на этой кровати, и на неё в течение всего этого времени никому не позволялось ложиться. Посторонние люди не входили к ней в комнату без её повеления. Все приезжавшие знакомые Н.Д., незнакомые нам, встречались радушно". Жизнь сестёр Хвощинских в Рязани была довольно скучной и однообразной. Софья Дмитриевна в сентябре 1864 года писала своей подруге: "Скука, друг, такая!.. Ну, дери её два волка. А глупости что кругом – и не перескажешь... Дом наш до того патриархален, до того прочищен от всякого постороннего элемента..., что прелесть... Мать с цветами возится, мы романы пишем". Надежда Дмитриевна в приписке к этому письму добавляет: "Одолело писанье, а не писать нельзя. И ничто, кроме писанья, невозможно, ничто, кроме житья, каким живём. Писанье — и беда, и прибежище". В июне 1865 года в письме к тому же корреспонденту Надежда Дмитриевна говорит: "Ты спрашиваешь, как живём? Романы пишем — и ничего больше... Живётся нам невесело — это в порядке вещей, а не унываем мы по своему древнему порядку — не унывать никогда, ибо уныние хотя и не смертный грех, а от него романы не пишутся и бывают финансовые кризисы". По свидетельству П.Д. Хвощинской, завершение каждой работы сопровождалось следующей процедурой: "Не только при жизни отца, но и после его смерти, когда, бывало, Н.Д. оканчивала какое-либо своё произведение, то она приносила переписанную тетрадь в комнату матери, где она прочитывалась вслух. Мать, всегда заготовлявшая для этих случаев хорошенькую сигарочку Наде, ощупью доставала её из своей шифоньерки и угощала Надю, которая усаживалась в кресло, закуривала сигару и, с наслаждением отдыхая, слушала своё произведение, как самый строгий критик. Она почти всегда говаривала:“Ах! как бы я это обругала!.. Сколько здесь промахов, Бог мой!.. Вот вы их не видите, да я вам их и не покажу... доискивайся, кто хочет”. Единственным развлечением сестёр Хвощинских оставались поездки в Петербург, но состояние их финансов не всегда позволяло им добраться до столицы и пожить там. В сентябре 1864 года Софья Дмитриевна писала подруге: "Мы без гроша, и железная дорога в сию минуту для нас, всё равно, что ананас... Планов впереди никаких; вряд ли к зиме будет достаточно на прожиток, чтобы расточать что-либо на другой, весёлой стороне". А ездить в Петербург сёстрам Хвощинским хотелось бы каждый год: ведь там их ожидали встречи не только с прекрасным, но и со множеством интересных людей, большинство из которых разделяли их передовые взгляды. В Петербурге Надежда Дмитриевна ближе всего сошлась с такими литераторами, как Владимир Рафаилович Зотов (1821-1896), Андрей Александрович Краевский (1810-1889), Степан Семёнович Дудышкин (1820/21-1896) и поэт Николай Фёдорович Щербина (1821-1869). Все они были представителями демократического направления в литературе и поддерживали сестёр Хвощинских из партийных соображений – ведь сколько-нибудь талантливых писательниц среди женщин тогда в России просто не было. Сёстры обычно приезжали в Петербург вместе, занимались одинаковым литературным трудом и печатались в одних и тех же изданиях. Они жили очень дружно, помогая друг другу в своих работах и читая одна другой всё вновь написанное. В начале 1863 года в “Отечественных записках” появилась рецензия на одно из ранних произведений Петра Дмитриевича Боборыкина (1836-1921), который узнал от Краевского, что автором рецензии была Н.Д. Хвощинская, и написал ей письмо в Рязань: "Ни в Москве, ни в Петербурге я её никогда ещё не встречал; знал только, что она уже старая девица и очень дурна собою, хотя и имела роман в писательском мире [намёк на роман с Щербиной]. Надежда Дмитриевна ответила мне очень милым письмом, написанным с её обычной теплотой приподнятого стиля и блёстками проницательного ума". Зимой 1863-64 годов Боборыкин посетил сестёр Хвощинских в Знаменской гостинице для личного знакомства с Надеждой Дмитриевной: "Когда она приехала пожить в Петербург, и мы с ней лично познакомились и сошлись, она написала для “Библиотеки [для чтения]” прелестный рассказ... Она меня познакомила с своей сестрой (тоже тогда пожилой девицей, но моложе её), уже писавшей под псевдонимом Весеньева. Это была очень талантливая девушка, и из неё вышла бы крупная писательница, если б смерть вскоре не унесла её". Боборыкин написал о своём знакомстве с Надеждой Дмитриевной уже после смерти последней. Вот как он описывает сестёр: "Надежде Дмитриевне и тогда уже казалось лет 40, если не больше. Первое впечатление она, как женщина, производила очень невыгодное: маленький рост, сутуловатость, резкость черт лица при разговоре уступали место другому: выразительные большие глаза, умные и ласковые, милый задушевный тон и нервная пылкость речи..." Софья Дмитриевна, "некрасивая, с умным мало женственным лицом", была зато "постройнее и повыше ростом". Надежда Дмитриевна "и тогда уже застыла в модах начала Второй Империи, носила кринолин и длинный cosaque; волосы, ещё не седые, зачёсывала двумя двойными “bandeaux”. Сестра её смотрела, как есть, пожилою девой, но по тону не отзывалась провинцией; Н.Д. выглядела скорее замужнею. В обеих я нашёл известную светскость с московским дворянским оттенком. Обе они часто употребляли в разговоре французские фразы, совсем не склонны были к жизни писательской цыганщины и... водились с светскими и великосветскими дамами. Их интересовал тогдашний “tout Pétersbourg”. Н.Д. поддерживала в свои приезды в Петербург знакомства в “обществе”". Например, сёстры Хвощинские бывали у своей родственницы (племянницы князя Горчакова), Ольги Алексеевны Новиковой (1840-1925). Надежда Дмитриевна ещё была дружна с Марией Аггеевной Милютиной (Абаза, 1834-1903), женою Николая Алексеевича Милютина (1818-1872). Около дома, где жила Хвощинская, частенько стояли блестящие экипажи. Продолжу цитировать Боборыкина: "Занимали они номер в две комнаты, весьма нероскошный, и в первой комнате давали маленькие вечера. На один из них я попал, и подробности его сохранились в моей памяти довольно отчётливо. Около самовара... сидело четверо гостей; из них двое уже покойники: И.С. Тургенев и поэт Щербина. Иван Сергеевич жил в ту зиму в Петербурге... К Хвощинской заехал он поздненько. Очень франтоватый, в модной визитке и светло-сиреневых перчатках, которые не снимал и за чаем. Видно было и тогда, что он считал Хвощинскую равноправным себе товарищем по литературе". А вот Тургенев Н.Д. Хвощинской почти сразу не понравился. При встрече в одном из домов Тургенев захотел сделать ей любезность и вначале процитировал что-то из её стихов, но неточно, а потом и вовсе приписал ей чужое произведение. В тот же вечер Тургенев умудрился отрицательно отозваться об одном произведении Надежды Дмитриевны (она каким-то образом услышала этот отзыв), а потом в разговоре с ней похвалил это же произведение. Н.Д. Хвощинская была дамочкой нервной и впечатлительной, и этих двух фактов хватило ей, чтобы относиться с предубеждением как к самому Ивану Сергеевичу, так и к его произведениям. Об отношениях сестёр Хвощинских с поэтом Щербиной нам также рассказал Боборыкин: "Щербина держал себя с обеими сёстрами по-приятельски, довольно даже бесцеремонно, острил, своеобразно заикаясь, подшучивал над ними тоном мужчины, который никак не может поставить себя на одну доску с “бабами, хотя бы и даровитыми”. У них были общие знакомые, вне литературы". Следует отметить, что Надежда Дмитриевна испытывала определённую слабость к Щербине, была слишком снисходительной и к самому поэту, и к его творчеству. Возможно, между ними существовала близость; по крайней мере, до нас дошли слухи об их романе, о том, что он делал ей предложение, но она его деликатно отклонила, и они остались в дружеских отношениях. Позднее Надежда Дмитриевна публиковала в “Русских ведомостях” свои “Литературные беседы”, и в № 175 за 1879 год один из участников диалога говорит о Щербине: "Я знал его лично и близко. Как сотням людей, ему досталось быть непонятым; сам ли он в этом виноват, или услужливые друзья, или модные дамы, - когда-нибудь это разберётся; когда-нибудь вынут из-под спуда и эту светлую память в числе наших немногих светлых". Однажды в начале 60-х годов Щербина в присутствии Надежды Дмитриевны целых два часа издевался над “нигилистами”. Этим дело не ограничилось: Щербина не пощадил также и крестьянскую и судебную реформы. Так как творчество Щербины мало известно современным читателям, позволю себе привести парочку цитат из его сатирических стихотворений: "Репетилов за свободу В стены крепости попал, Хлестаков Иван народу Кажет жизни идеал... Где ж Манилов социальный, Столь опасный для людей? Иль уж сослан в город дальний Он за Обь и Енисей?" Один из современников назвал эти стихи гадким стихотворным вздором, но напечатаны они были после смерти поэта, а до того ходили только в списках. Такая же судьба была и у другого злого стихотворения: "Наделить крестьян землёю Мы Бабёфов разослали, А Барбесов всей душою В мировые судьи взяли. Теруан де Мерикуры Школы женские открыли, Чтоб оттуда наши дуры В нигилистки выходили". Н.Д. Хвощинская и при жизни поэта разделяла его взгляды, и потом не отрекалась от взглядов и творчества Щербины. Франсуа Ноель Бабёф (1760-1797) – французский революционер, коммунист-утопист, известный как Гракх Бабёф. Арман Барбес (1809-1870) – французский революционер. Теруан де Мерикур (Анна Жозефа Тервань, 1762-1817) – деятельница Французской революции по прозвищу “Мессалина революции”, с 1793 года до конца жизни находилась в психиатрической лечебнице.

Но вернусь к сегодняшней будапештской прессе. Газеты печатают призыв заводских ревкомов Ганца, Мавага, Чепеля и ряда других — призыв к рабочим вернуться на работу. Правительство выполнило важнейшие народные требования, будут выполнены и остальные. Продолжение забастовки парализует экономику страны, ослабляя не врага, а революцию. С таким же призывом обратился полковник Малетер, популярный вождь повстанцев, ныне первый заместитель министра национальной обороны. Другого рода призыв печатает “Непсава”, сообщая о вчерашнем заседании руководства социалистической партии. Речь идёт о самосудах. "Такие индивидуальные акции, — заявляют социал-демократы, — глубоко оскорбляют, даже пятнают честь революции. Всеми силами надо им противостоять!" Впрочем, по нашим сведениям, за последние сутки в Будапеште самосудов больше не было. Журналист Разговор с H.Н. в его редакционном кабинете, куда только что поставили пишущую машинку и провели телефон. Из большой соседней комнаты доносятся голоса — там собрание журналистов, бывших политзаключенных. С H.Н. мы познакомились вчера у Дудаша. Странно было в свите атамана встретить человека со значком польско-венгерской дружбы на лацкане, почти в совершенстве говорящего по-польски. Он помог нам провести интервью, после чего — всё ещё в присутствии “вождя” — добавил по-польски: — Я переводил всё, что он говорил, я работаю в его газете, но это не значит, что я во всём с ним согласен. Это звучало довольно загадочно, но мы ничего не решились спросить. В коридоре H.Н. рассказал, откуда он знает польский. В войну он во Львове дезертировал из венгерской армии и вступил в АК. В Будапешт вернулся... ярым полонистом. Сотрудничал с нашим посольством, перевёл несколько романов. Потом это оборвалось, но H.Н. по-прежнему интересуется Польшей, читает нашу прессу. Знает даже, о чём у нас идут дискуссии. Это всё из вчерашнего разговора. Сегодня мы с ним наедине в его редакционном кабинете. H.Н. разливает по стаканам слабое фруктовое вино. — И это-то еле раздобыл. С самого начала восстания у нас сухой закон. Я знаю — ещё ни разу не встретил в Будапеште пьяного венгра. H.Н. опрокидывает стакан одним глотком и говорит: — Вы вряд ли догадываетесь, почему я хотел говорить с вами. Я вас знаю. И знаю, что вы коммунист. Пауза. H.Н. продолжает: — Я тоже коммунист. — Так чего же вы у Дудаша? — Об этом я и хотел поговорить. Я хочу спросить: что бы вы сделали на моём месте? Имея возможность руководить важным отделом в такой газете, влиять на её характер — посчитали бы вы это недостойным коммуниста, отказались бы? Или же, придя к выводу, что игра стоит свеч... Он резко умолкает. Открываются двери соседней комнаты. Бывшие заключенные кончили заседать и выходят в коридор через кабинет H.Н. Один пожимает ему руку, другой на ходу хлопает его по плечу. Наконец мы снова одни. — Ну, ладно, — говорю я, — допустим, игра стоит свеч. Да вам же не дадут её вести. Они же наверняка узнают, что вы коммунист, и вышвырнут из газеты. H.Н. доливает вина и, помолчав, отвечает: — Все знают, что я был в партии и что уже шесть лет, как меня исключили. В гостинице Во второй половине дня я вернулся из города и засел писать обещанную корреспонденцию для “Штандара Млодых”. Это будет не столько корреспонденция, сколько письмо друзьям — про всё, что я здесь увидел, пережил и понял... И вот я сижу в своей нетопленой комнате и пишу. Время от времени выхожу в холл погреться и каждый раз сталкиваюсь с новой стадией “дела нашей гостиницы”. Наша гостиница — здание весьма роскошное. Она принадлежала ЦК ВПТ и предназначалась, в основном, для заграничных гостей. Когда группа польских журналистов поселилась в ней, большинство номеров пустовало. Дирекция гостиницы давно смотала удочки, персонал перестал являться на службу, на месте остались только старый портье, истопник (впрочем, котлов он уже не топит) и уборщица (и она не делает уборки). Вчера вокруг гостиницы начали собираться разномастные соседи, которые, видно, живут в далеко не блестящих условиях и справедливо рассуждают, зачем такому отличному зданию пропадать зря. До штурма, однако, чудом не дошло, всего лишь велись очень спокойные переговоры сквозь застеклённые парадные двери. Потом толпа разошлась, но сегодня собралась снова. Нас, когда мы возвращались из города, очень вежливо пропустили. Портье сегодня был, видать, порешительней, так как, в очередной раз выскочив погреться, я обнаружил кое-кого из толпы в холле и на лестнице. Ещё позже все снова скучились у двери и слушали пылкую речь какого-то мужчины с трехцветной повязкой. А когда я вышел в последний раз, уже закончив статью, — ни в холле, ни у двери никого не было. — Что случилось? — спросил я истопника-словака, с которым мы объяснялись на русско-польско-чешском волапюке. — Им человек из квартального ревкома сказал: стыдно, мол, перед иностранцами, что, мол, иностранцы подумают, революция, мол, должна уважать законы... Ну, они собрались и пошли. Я вернулся в номер и быстро записал эту непонятную историю, а за нею наспех и все услышанные за последние дни анекдоты из области права времён Ракоши. Хрестоматия из области права Рассказ первый Постановили удалить из столицы непроизводительный элемент, пятнающий её социалистический облик. Приходили к старым, одиноким, больным людям, сажали их с вещами в грузовики и вывозили в деревни. Чаще всего оказывалось, что никто из крестьян не жаждет принять навязанных властью нахлебников. Конвойные спешили и не забивали себе головы чепухой. Оставляли своих подопечных и багаж под первой попавшейся ивой и возвращались в город, где их ждали новые подвиги. Бывало, шёл дождь. Бывало, ударял мороз. Рассказ второй Восстание открыло двери камеры. Вышла женщина-политзаключенная. Было ей сто один год. Посадили её в девяносто шесть. За несдачу госпоставок. Рассказ третий Ему сказали: — Не будем толковать народу о политических разногласиях. Сомнения и дискуссии — это не для народа. Скажем, что была измена, — это доступно воображению каждого. Партия избрала тебя — ты должен пожертвовать собою для партии. Это страшно, но ты же старый товарищ, разве ты можешь не помочь партии? Потом ему сказали: — Ты во всём признаешься, и мы приговорим тебя к смерти. Приговор не будет приведён в исполнение. Ты сменишь фамилию, поедешь с семьёй в дружественную державу, будешь спокойно жить и работать. Когда его вели на виселицу, он вырывался и кричал: — Мы же не так договаривались! Это история Райка Ласло. Рассказ четвёртый В предыдущей истории он был одним из тех, кто воплощал Закон. Он действовал в соответствии с местом, которое занимал. Вышестоящие не могли на него пожаловаться. Игра шла по правилам. Но когда того повели на виселицу — этому вдруг не хватило последовательности. Он запротестовал против нарушения уговора. Его арестовали как двурушника и соучастника преступлений повешенного. Спустя годы он вышел совершенно разбитым. Это история Кадара Яноша. Вечерние известия За ужином Роман рассказывает о том, как он сегодня был в лагере авошей. Он разговаривал со многими из них: они спокойны и не выражают никаких претензий к повстанцам. Он видел одного авоша, сильно потрёпанного толпой и спасённого чуть не в последний момент. Этого человека обвинили в том, что он попросился в попутную машину, потом убил пассажиров, выбросил трупы и поехал дальше. Он доказывает, что это неправда, ничего он этим людям не сделал, они просто сами вышли из машины. Милиция ведёт следствие: окажется виновным — пойдет под суд, а если нет — будет освобождён с соответствующим документом. Сейчас уже многих выпускают... Мы идем с Ханкой в посольство — звонить в Варшаву. По дороге встречаем Кшиштофа. — Слыхали? — ? — Кадар сбежал. Оказывается, ещё вчера вечером, прямо после совещания актива новой партии, где Кадар выступал по поручению оргкомитета, он сел с Мюннихом в машину, и след их простыл. Несколько дней назад Мюнних Ференц сказал: "Единственное, что нам осталось, — с честью погибнуть". Видно, передумал. Но Кадар, который исчез буквально через несколько минут после публичного выступления в защиту новой линии? Возможно ли нанести партии такой удар бессознательно? — Ну что ж, парень вышел из игры. Видать, надоело. — А если только садится играть? Суббота, 3 ноября Поездка в провинцию На слегка обшарпанной, но надёжной “Варшаве” мы трогаемся на рассвете на северо-запад. В нашей журналистской команде четверо: Ханка, Марьян, Зыгмунт и я. Ещё с нами два дудашевских парня: щербатый добродушный Иштван — это он раздобыл машину — и шофёр Бела, весёлый красавчик, похожий на героев итальянского кино. С ним, к сожалению, мы ни на каком языке не можем объясниться — только от Иштвана узнаём, что Бела работал шофёром в ЦК партии. Время раннее, а город оживлён. Одни сметают с тротуаров осколки стекла, другие чинят трамвайные рельсы, поднимают опрокинутые вагоны. Мимо нас проходят рабочие с сумками через плечо — похоже, на работу, но трудно поверить, что на вчерашний призыв откликнулись так быстро. Мы спрашиваем Иштвана — его, в свою очередь, удивляет наше недоверие: ясно, на работу! Мы въезжаем в узкие улочки Буды, поначалу столичные, с вывесками и витринами, потом всё скромней, но нигде они не напоминают трущоб, какие я видывал на окраинах других столиц. Мягко и незаметно улица переходит в шоссе, окаймлённое рядами осенних, заиндевелых, но ещё зеленеющих буков и дубов. Нас охватывает внезапное веселье, будто мы пересекли не только границу города, но и границу невыносимого нервного напряжения, в котором прожили несколько долгих, как годы, дней. Спокойный, скучноватый, политически не окрашенный сельский пейзаж вдруг высвободил неудержимую потребность забыть о тяжкой истории, свидетелями которой мы являемся, отдаться более светлым, более лёгким, попросту нездешним мыслям. Мы перемываем косточки всем в своих редакциях, потом наперегонки рассказываем что ни на есть глупейшие, бородатые анекдоты, наконец Зыгмунт запевает какую-то бессмысленную песенку: "Ой, мамбо, мамбо итальяно..." Больше он слов, конечно, не знает, но нам это не мешает, и мы все подхватываем: "Ой, мамбо..." Иштван и Бела тоже подпевают. Тем временем “варшавка” энергично пожирает километры. Мы проезжаем дымящие трубы Татабаньи — знаменитого шахтерского центра, который дал Будапешту в дни восстания одну из самых активных боевых дружин. Делаем круг вдоль узенького озерца Тато и въезжаем на шоссе, ведущее в Комаром — железнодорожный узел на чехословацкой границе. — "Ой, мамбо, мамбо итальяно..." Песенка встаёт колом в горле. Навстречу приближается знакомый рокот. Мы тормозим и съезжаем вправо, прямо под стреху маленькой деревенской корчмы. Зелёное бронированное чудовище проходит мимо нас и скрывается за горизонтом. Корчма в Аче В корчме ничего не достать, кроме хлеба и вина. Но сюда сходятся крестьяне и живущие в деревне рабочие комаровских фабрик. Мы едим хлеб, потягиваем вино, разговариваем. Как выглядела революция в Аче? — Как положено. Вышли на демонстрацию, организовали комитет. Стрельбы не было. И до сих пор полное спокойствие. Мы спрашиваем про коммунистов. Их тут, конечно, хватало — больше сотни. Вот порядочных почти не было. И десятка не наберешь. Эти в ревкоме. А остальные? А чего, сидят себе тихо. Колхоз? Колхоз в деревне есть. Ещё не распустили. Но мужики не хотят колхоза. Дождутся разрешения правительства и распустят. А чья раньше была земля? Графская. Ну, эти уже не воротятся, такого никто не допустит. — А если бы попробовали? Крепкий, кряжистый мужик в домотканой куртке поднимает кулак: — Тогда второе восстание устроим! Об этом большом промышленном городе в северо-западной Венгрии мы ещё в Польше наслышались самых фантастических вещей. Говорили, будто его захватили прибывшие из Австрии отряды хортистов и создали крайне правое автономное правительство во главе с фанатичным монахом-капуцином... По всему городу искали мы этих хортистов и капуцина. Ни следа. Единственные пришельцы из Австрии — страшно самоуверенные корреспонденты второстепенных западных агентств. Так мы и не поняли, они ли выдумали облетевшую мир сенсацию. Ревком Задунайского края. Атмосфера та же, что во всех ревкомах, какие я до сих пор видел. Толпы ходоков, треск пишущих машинок, гам, дым, множество солдат и вооружённых штатских. Председатель комитета — могучий, пышноусый мужчина — мало напоминает обитателя монастырской кельи. На вопрос об автономном правительстве он визгливо, по-мужицки хохочет: — Была такая инициатива... со стороны школьников. Мы им сказали, что это выйдет кабаре, а не правительство. Председателя зовут Сигети Аттила, он известный левый журналист. Мы задаём ему сакраментальные вопросы о программе — те же, что с упорством Фомы Неверного задаём всегда и везде, — и получаем те же, что всюду, ответы. Спрашиваем об отношении к правительству Надя. — Как раз сегодня, — говорит Сигети, — мы окончательно признали правительство. Сейчас задача всех революционных сил — объединиться вокруг Надя и его правительства. — Почему только сейчас? — Потому что теперь правительство как раз в том составе, который мы с чистой совестью можем поддержать. Выясняется, что с утра в провинцию сообщили о новой реорганизации правительства. Из него убрали таких неприятных народу политиков, как Апро. Вошли в правительство социал-демократы во главе с Кетли Анной. Министром обороны стал генерал Малетер Пал. — У нас известия со всех концов страны, — говорит Сигети. — Все ревкомы выразили поддержку правительству Надя. Теперь это настоящее народное правительство. Председатель ещё что-то говорит, но я теряю нить перевода. Уже долго я поглядываю на молоденького офицерика с розовым девичьим лицом. Сначала он вставил несколько слов по-русски, потом замолчал. Вопрос вертится у меня на языке, и, поколебавшись, неожиданно для самого себя я спрашиваю: — Вы были в партии, правда? Парень удивлён, но иначе, чем я ожидал: — Как это был? Я и есть в партии. — Так ведь партии нет. В этом доме был горком, а вы его выставили. — Ну и что? Мы выставили плохую партийную власть. Но коммунисты остались. Пожалуйста! — он вытаскивает из нагрудного кармана партбилет. — Как начнется нормальная жизнь, сразу пойду платить взносы. Я был и остался коммунистом. Всё это говорится громко, открыто, в присутствии десятка с лишним членов ревкома — некоммунистов. Листовка Мы получили её на прощанье от молодого венгерского офицера. Она написана на плохом русском языке, со смешными ошибками, но серьёзно и недвусмысленно. ... Советские солдаты! Мы, рабочие вагонной фабрики в Дьёре, заявляем, что и в странах народной демократии рабочие крепко защищают главные достижения социализма, то есть всеми силами выступают против крупных землевладений и майоратов, против возвращения капиталистам крупных предприятий и банков. В то же время мы против ракошистско-сталинской реставрации. Нас беспокоит вторжение советских войск в Венгрию. Отсюда наш нейтралитет, провозглашённый в ООН, который мы хотим защищать сами, не допуская провокаций ни против служащих Советской Армии, ни против их семей. Каждого, кто вопреки нашей воле обратится к таким средствам, мы будем считать врагом правого дела Венгрии... Советские солдаты! Не стреляйте в венгерских! Заявление рабочих вагонной фабрики публикует подписавшийся под листовкой народный совет Задунайского края. Рядом видна дата: Дьёр, 2 ноября 1956. Что вычитает когда-то история из этого документа венгерской революции? Обоснованный оптимизм? Трагичность? Танк Он стоит за городом, недалеко от моста, на перекрёстке дорог. Пузатый, солидный, он тяжко осел во влажную землю и устроился накрепко, словно он не нечто движимое, а прочная постройка, первая в запланированном посёлке. Когда мы подъезжаем, он как раз выполняет ещё одну функцию — трибуны. На трибуне стоит парень, белобровый, курносый, каких в Москве я встречал тысячи, с соломенным чубчиком, выбивающимся из-под лихо заломленной на ухо пилотки. Рядом с ним, свесив ноги, сидит раскосый богатырь и сосредоточенно скручивает цигарку. Сзади на танке стоит третий — массивный, с каменным мужицким лицом, в длинной шинели, крепко сжимая автомат. Вокруг танка несколько десятков венгров, и первый солдат держит речь, по-ораторски подавшись вперёд: — А зачем было рушить памятники? А книги жечь зачем? Это что, по-вашему, культура? — Так за памятники людей убивать? — откликаются из толпы. Солдат колеблется. — Оно, конечно, камень человека не стоит. Но зачем было рушить памятники героям? Тем, что за святое дело полегли? — Сначала снесли только памятник Сталину. — Сталина мы тоже не признаём, — хмуро соглашается солдат. Его раскосый коллега раскуривает могучую самокрутку и с наслаждением выпускает дым. Третий вдруг выходит из каменной неподвижности и грубо ворчит: — Хватит разговорчиков. Первый машет рукой и быстро говорит: — Разойтись! Разойтись! И ныряет в глубь танка. Граница Поздним вечером проезжаем городок Хедьесалом и приближаемся к венгерско-австрийской границе. За несколько километров перед границей нас останавливают возвращающиеся оттуда таможенники. Они, как обычно, отправились на службу, но советские солдаты не допустили их. Венгры и нам советуют повернуть. Шофёр колеблется, но мы уперлись. Едем лесной дорогой среди сгущающегося мрака. Наконец, мигает огонёк. Машина останавливается. Выходим и делаем несколько шагов, пока нас не останавливает громкий оклик по-русски. Впереди белеет опущенный шлагбаум. За шлагбаумом туманно маячат спящие танки. Перед шлагбаумом — солдат с автоматом наизготовку. Не называя себя, мы вступаем в переговоры. — Можно перейти границу? — Нельзя! Повезло — что бы мы делали, если бы позволил? — А что, только сейчас нельзя? А завтра утром, например, будет можно? А если не завтра, то когда? — Никогда! — решительно отрезает солдат. — А с той стороны в Венгрию можно перейти? — Тоже нет. Там уже два дня стоят машины Красного Креста, а мы не пропускаем. Ну что ж, мы докладываем часовому, что смирились, — и неожиданно слышим смущённый, изменившийся голос: — Я лично вам полностью сочувствую, товарищи, но что поделать — приказ. Мы желаем ему спокойной ночи и возвращаемся в машину.

Аресты. Забастовки и протесты Перемещение такого количества арестованных венгров на территорию СССР не осталось незамеченным и в Венгрии, и на Западе. Дело было в том, что уже первая группа арестантов сумела выбросить из поезда несколько записок с сообщениями о то, что их увозят в Сибирь. Ну, а что бы вы подумали на их месте? Эти записки подобрали венгерские железнодорожники, и информация о тысячах сосланных в Сибирь молодых людях мгновенно распространилась (с помощью Би-Би-Си и других голосов) по всей Венгрии и вызвала новый взрыв негодования. Железнодорожники объявили о начале забастовки и отказались отправлять любые составы в сторону СССР. Истерику подогревали не только западные радиостанции – такое сообщение прозвучало и по будапештскому радио. Кадар и Мюнних забрасывали генерала Серова и посла Андропова протестами, укоряя советское командование и руководство в обострении внутриполитической обстановки (забастовки!). Мюнних даже просил, чтобы советское командование выступило с заявлением о том, что оно никого не вывозило и не собирается вывозить из Венгрии в СССР. Серов и Андропов как могли успокаивали венгерских руководителей, а в Москву сообщили, что "14 ноября был отправлен на станцию Чоп небольшой эшелон с арестованными, следственные дела на которых оформлены как на активных участников и организаторов вооружённого мятежа". Про следственные дела мы уже проходили. Какие же выводы сделало советское руководство после оглашения подобной акции? Генерал Серов принял решение о повышении секретности при перемещении арестованных в советские тюрьмы, для чего было "дано указание впредь арестованных отправлять на закрытых автомашинах под усиленным конвоем". Так что, сколько ещё арестованных было переправлено в СССР, мы так и не знаем. Венгров эти товарищи успокаивали своеобразным бюрократическим языком: "Завтра (15 ноября) при встрече с т. Мюннихом т. Серов имеет в виду сказать ему, что ввиду отсутствия в Венгрии достаточно подготовленной для содержания заключенных тюрьмы, где можно было бы обеспечить проведение объективного следствия, мы имели в виду небольшую группу арестованных разместить в помещении, близрасположенном от советско-венгерской границы". Генерал Серов болезненно воспринял как сообщения “коллег” об упущениях в работе своих людей, так и утечку информации о переправляемых на территорию СССР арестантах, и в свою очередь стал обвинять военных и сотрудников МВД в необоснованных арестах: "При отправке задержанных и арестованных в первые дни имели место случаи, когда командиры воинских частей помимо особых отделов и представителей органов госбезопасности самостоятельно направляли на станцию Чоп задержанных, а лагеря МВД без согласованности с нами при отсутствии каких-либо следственных материалов на этих лиц принимали их для содержания. Так, начальник лагеря МВД в Ужгороде принял 68 учащихся ремесленного училища, направленных командиром одной из дивизий (почему не сообщает, какой?), дислоцирующихся в Будапеште. По указанию т. Конева И.С. эта группа подростков доставлена в Будапешт и освобождена". Опровергал генерал Серов и другие замечания из доклада полковника Холодкова. Несомненным фактом является то, что аресты в Венгрии продолжались, а, значит, и поток арестантов в советские тюрьмы не прекращался. Потерпев поражение в военном противостоянии с частями СА, венгерские повстанцы перешли к более пассивным формам сопротивления, забастовкам, пытаясь таким путём вырвать у нового правительства и сохранить хоть какие-то завоевания революционных дней. С этой целью на всех предприятиях создавались рабочие комитеты, которые старались координировать свои действия или создавать объединённые рабочие комитеты. Основными требованиями забастовщиков обычно были следующие: немедленный вывод советских войск из Венгрии и восстановление её суверенитета, возвращение к власти правительства Надя Имре в последнем составе, улучшение условий труда и жизни, в том числе введение рабочего самоуправления на предприятиях и отмена обязательной сдачи сельхозпродукции крестьянами, введение многопартийной системы и т.п. Часть этих требований, впрочем, совпадала с программой нового правительства Кадара Яноша. Всеобщая забастовка в Будапеште началась ещё 10 ноября, когда советские войска подавляли последние очаги сопротивления повстанцев в городе. Наибольший вклад в организацию забастовки внесли рабочие районов Уйпешт, Чепель, а также транспортных предприятий города. В провинции, на заводах, в шахтах и на транспорте забастовки начались ещё раньше. 11 ноября делегаты от различных предприятий и организаций Будапешта планировали провести организационное собрание для создания Центрального рабочего совета. Однако советское командование узнало об этом, и танки блокировали здание, в котором должно было пройти намечавшееся мероприятие. Рабочие комитеты не отказались от своей цели и 14 ноября в обстановке строжайшей секретности была проведена запланированная встреча рабочих представителей, которые и избрали Центральный рабочий совет Будапешта, который теперь не только руководил забастовочным движением в столице, но и пытался координировать рабочее движение по всей Венгрии. Рабочие выставляли пикеты у ворот предприятий, которые препятствовали возобновлению их производственной деятельности, распространяли листовки с призывами к выводу советских войск и непризнанию правительства Кадара, а отдельные мелкие группы повстанцев даже пытались обстреливать трамваи и автобусы, которые стали появляться на улицах Будапешта. Правительство Кадара Яноша ещё не имело никакой поддержки среди населения страны, а потому пока и не пыталось силой остановить забастовочное движение. Оно даже пошло на некоторые уступки рабочим советам, согласившись повысить зарплату рабочим и служащим промышленных предприятий на 8-12% и оплатить все трудовые дни за период с 23 октября по 11 ноября. Дальше – бастуйте за свой счёт, если хотите! Одновременно с этим правительство пыталось развалить рабочие советы изнутри, внедряя в их состав своих людей, а также направив на все крупные предприятия специальных правительственных уполномоченных. Однако все эти меры оказались малоэффективными, а на массовые аресты среди членов рабочих комитетов правительство пока не решалось. К тому же активную деятельность в Будапеште продолжал Революционный совет венгерской интеллиген¬ции, который поддерживали Союз писателей и Союз журналистов Венгрии. Эти организации, а также ушедшие в подполье революционные группы венгерской интеллигенции даже издавали нелегальные газеты “23 октября” и “Наша жизнь”, а также многочисленные листовки и плакаты. Вполне естественно, что все эти организации не признавали правительство Кадара, высоко оценивали роль рабочих советов в борьбе с советскими войсками и вообще с коммунизмом. Они пытались установить тесные контакты с Центральным рабочим советом для создания единого фронта борьбы с режимом Кадара. 15 ноября в Будапешт из Москвы прилетели члены Президиума ЦК КПСС Г.М. Маленков, М.А. Суслов и секретарь ЦК КПСС А.Б. Аристов. Официально они считались советниками Кадара Яноша, но фактически в течение месяца руководили Венгрией. Вернулись они в Москву только в середине декабря. По инициативе этих “советников” в Венгрии в ближайшее же время следовало провести показательный судебный процесс над группой руководителей Венгерского восстания для устрашения контрреволюции. Кадар и Мюнних в целом поддержали эту идею, отметив, что ими предприняты первые шаги в этом направлении, и многие руководители повстанческих групп уже арестованы. Вместе с тем они отметили преждевременность открытого показательного процесса, который мог бы спровоцировать новые контрреволюционные выступления в стране, и рекомендовали отложить его на несколько месяцев. Кадар и Мюнних также настаивали на том, что даже закрытые суды над руководителями повстанцев до конца 1956 года проводить не следует, так как ситуация в стране еще не достаточно стабилизировалась. В качестве первоочередных задач своего правительства они отмечали окончательное уничтожение последних рассеянных по стране бандформирований и контрреволюционных групп, подавление забастовочного движения для восстановления хозяйственной деятельности в стране, и налаживание мирной жизни. Как же налаживалась мирная жизнь в Будапеште, да и в остальной Венгрии? Советские военнослужащие несли патрульную службу, боролись с отдельными повстанцами, ещё не сложившими оружие, занимались сбором подбитой и брошенной военной техники и оружия, выискивали тайники с запрятанным оружием и изымали его. Они также оказывали содействие новым венгерским властям в налаживании работы городского транспорта (в условиях всеобщей забастовки!), восстановлений городской инфраструктуры и снабжении населения продовольствием. Вновь сформированные офицерские полки, подчинявшиеся лично Мюнниху, активно приступили к зачистке города от контрреволюционеров. Напуганные эксцессами революционных дней, сотрудники безопасности были готовы расстреливать всех, кого они подозревали в вооруженном сопротивлении Советской Армии (и новой власти, разумеется!), но сопровождавшие эти венгерские части советские солдаты старались предотвращать самосуд. В ходе этих зачисток были проведены проверки всех больниц и стационаров Будапешта, в результате которых арестовали несколько сот человек. Только в больнице им Петёфи 17 ноября было арестовано более 170 человек. Обыски проводились также и в таких общественных заведениях, как Парламент, здания министерств и ведомств, Университете, студенческих общежитиях и т.п. Эти акции также дали обильный урожай арестантов.

Навеяло... Ч. Дарвин, считал, что при определенных условиях человек может приспособится к разным условиям существования. Ну, и немного в тему юмора

Немного юмора в тему

Немецкая картинка "Азиатские народы". Самое интересное, конечно, в левом верхнем углу