Yorik

Лот «Первісний накінечник стріли»

Да пусть на аукционах лучше, чем ночью по паркам...

О портных и мундире Суворову доложили, что пришел портной для снятия мерки мундира сардинского генералиссимуса. Александр Васильевич поинтересовался, какой национальности портной: "Если он француз, то я буду говорить, как с игольным артистом; если немец, то как с кандидатом, магистром или доктором мундирологического факультета; если итальянец, то как с маэстро или виртуозом на ножницах". Когда ему сказали, что портной итальянец, Александр Васильевич удовлетворенно согласился: "Тем лучше; я не видал итальянца, хорошо одетого: он сошьет мне просторный мундир, и мне будет в нем раздолье". В данном случае Суворов ошибся, так как получился великолепный синий мундир, обшитый золотом, все швы которого также были прошиты золотом. Отношение к табаку Суворов изредка любил понюхать табак из своей небольшой золотой табакерки и уверял, что это облегчает головную боль. Иногда он посыпал табаком какой-нибудь душистый цветок и снюхивал с него, приговаривая: "Вот роскошь!" Курение табака Александр Васильевич не жаловал. Зная это, свита Суворова хотела запретить курение трубки одному встреченному гусару, но Александр Васильевич запретил это: "Не трогайте его; он человек с талантом: выкуривает трубку мастерски. Он на войне видит дым батальонного огня". Необходимость музыки Один генерал при Суворове рассуждал о музыке и сказал, что следует уменьшить число музыкантов и пополнить ими ряды солдат. Александр Васильевич тут же резко возразил ему: "Нет, музыка нужна и полезна, и надобно, чтобы она была самая громкая. Она веселит сердце воина; равняет его шаг; по ней мы танцуем и на самом сражении. Старик с большею бодростию бросается на смерть; молокосос, отирая со рта молоко маменьки, бежит за ним. Музыка удваивает, утраивает армию. С Крестом в руке священника, с распущенными знаменами и с громогласною музыкою взял я Измаил!" Достойный противник Когда Суворов узнал, что генерал Шерер (1747-1804) сдал командование генералу Моро (1763-1813) и отбыл в Париж, он сказал: "И здесь вижу я перст Провидения. Мало славы было бы разбить шарлатана. Лавры, которые похитим у Моро, будут лучше цвести и зеленеть". Порядок в танцах На балу в Праге Суворов пустился в танцы, но с самым серьезным видом устроил жуткую неразбериху и кутерьму. Когда танцорам надо было двигаться влево, Александр Васильевич прыгал вправо, и наоборот, или вообще кружился, так что вскоре танцующие просто не знали, как и куда им двигаться. Суворов же был очень доволен произведенным эффектом и уверял всех, что именно он установил на балу надлежащий порядок. Комплименты дамам С дамами Суворов был всегда учтив и сыпал комплиментами. Когда в Милане одна тридцатилетняя герцогиня представила ему свою двенадцатилетнюю дочь, Александр Васильевич сделал вид, что не верит этому: "Помилуйте, сударыня, вы еще сами молоденькая, прелестная девушка". Когда же герцогиня сообщила, что она в разводе с мужем, Суворов вознегодовал: "Я еще не видал в свете такого чудовища; пожалуйте, покажите мне его". Об Италии Когда генерал от кавалерии Вильгельм Христофорович Дерфельден (1735-1819) описывал Суворову прелести итальянской природы, тот сказал: "Правда, друг мой, климат прелестен, но разврат страшен!" Нужны воины Один генерал просил Суворова о назначении в армию и представил ему просительное письмо, написанное великолепным слогом. Суворову указали на это обстоятельство, но Александр Васильевич возразил: "Да, хорошо написано, но мне нужны воины, а не министр. Мой Багратион так не напишет; зато имеет присутствие духа, расторопность, отважность и счастие. Ум его образован более опытами, нежели теориею. В беседе с ним его не увидишь. Но он исполняет все мои приказы с точностию и успехом. Вот для меня и довольно".

Важную роль в развитии японской поэзии сыграл и “Турнир 13-го года Энги во дворце Тэйдзиин”, проходивший в 913 году. [Годы Энги – это один из периодов правления 60-го императора Дайго (885-930, правил с 897), длившийся с 901 по 923 годы.] Этот турнир знаменит не только выдающимся составом поэтов, сочинявших для него свои песни, но и хорошо сохранившейся записью с описанием этого турнира, включая оценки и мнения судей. Очень заманчиво было бы представить здесь это описание, но оно довольно велико по объёму, а кроме того такой шаг выходил бы за рамки очерка. Возможно, я позднее сделаю это в виде отдельного выпуска. Для составления песен были приглашены такие известные поэты как Ки-но Цураюки, Саканоуэ-но Корэнори (?), Канэми-но Окими (?-932), Фудзивара Окикадзе, Осикоти-но Мицунэ, Минамото-но Мунэюки и Ёсикадзэ (правда, неясно: то ли Тайра Ёсикадзэ (?), то ли Фудзивара Ёсикадзэ?), но не все из них принимали участие в турнире. Корэнори – один из 36 бессмертных поэтов. Принц Канэми был сыном принца Корэтака, и его стихи вошли в императорские антологии, начиная с “Кокинсю”. Мицунэ был одним из составителей “Кокинсю”, позднее был включен в число 36 бессмертных поэтов, и около 200 его стихотворений включены в различные императорские антологии. Кроме вышеперечисленных поэтов, в турнире оглашались песни Исэ-но Миясудокоро, Онакатоми-но Ёритомо и императора Дайго. В описании “Турнира 13-го года Энги во дворце Тэйдзиин”, кроме текстов песен и оценок судей, подробно перечислены одежды всех участников турнира и весь ход этой красочной церемонии. Для сочинения песен были заданы темы “Весна. Вторая луна”, “Третья луна”, “Лето. Четвёртая луна” и “Песни любви”. Всего на этом турнире было сложено 80 песен, и с небольшим преимуществом победила Правая партия. При изучении записи этого турнира стало ясно, что нередко один поэт слагал несколько песен то за Левую, то за Правую партии. Так на этом турнире поступали Цураюки, Мицунэ и Окикадзэ. Да и сам император Дайго сочинил по одной песне за каждую партию, а потом была оглашена его песня, не участвовавшая в турнире. Вполне естественно, что песни представленные на турнире Его Величеством, всегда объявлялись, как победившие в поединке. Запись первой песни императора сопровождалась комментарием: "У Левой партии есть песня Государя. Как можно считать её проигравшей?" На “Турнире во дворце Тэйдзиин” император Дайго, судя по всему, выступал и в качестве судьи. Когда император состязался от имени Правой партии с песней, сочинённой Цураюки, то высочайшая песня явно уступала первенство сопернику, но вердикт судей был таков: "Победила Правая партия, ибо Государь изволил заметить, что не подобает его песне оказаться побеждённой". Видно, что тут император использовал административный ресурс, защищая своё творение. Когда началась тема “Третья луна”, известный поэт Окикадзэ от Левой партии представил песню: "Цветами Не налюбовавшись всласть, Уйти домой? Не лучше ли под сенью вишен Остаться на ночлег?" От Правой партии была оглашена песня, сочинённая Ёримото Нобору, министром двора: "Проснувшись на рассвете, Увидел я, Что вишни, Увядшие вчера, Роняют лепестки". Любопытен комментарий к этому состязанию: "Об этой песне Государь изволил сказать так:“Проснувшись рано, сразу посмотрел на цветы. Это говорит о чувствительности, о сердечности”. Тогда асон Садаката сказал: “Представляю себе, как асон Нобору выходит до рассвета из дома возлюбленной!” “В таком случае, - промолвил Государь, - пусть будет ничья”. Дело в том, что даму полагалось покидать ещё в темноте, чтобы не скомпрометировать её. Асон – почётный наследственный титул. Фудзивара-но Садаката (873-932) – известный поэт, представлен в “Хякунин иссю”; дослужился до поста Правого министра (удайцзин). На “Турнире во дворце Тэйдзиин”, как и на многих других турнирах, поэты являлись и участниками-соперниками, и судьями. На этом турнире имена участников оглашались перед зачитыванием песен, однако бывали турниры, на которых имена авторов скрывались. Камо-но Тёмэй (1155-1216) писал: "В целом, когда критикуют песню, даже если имя автора неизвестно, вовсе не догадываясь, кто это, можно попасть впросак. Но и когда имя известно, это может стеснять. Во многих случаях поражение будет зависеть от положения человека. Лучше всего, когда будто бы не знаешь, но на самом деле всё же догадываешься". Поэтический турнир, как следует из всего сказанного выше, это не просто зачитывание стихов-песен, а мероприятие, схожее с ритуальными церемониями, проводимое по определённым правилам и оцениваемое по неким (малоизвестным нам) критериям. Сохранились пространные высказывания знаменитого поэта-монаха Сюнъэ-хоси (1113-1191) о том, какие турниры следует считать удачными, а какие – нет. Возможно, что это просто старческое брюзжание, но Камо-но Тёмэй бережно сохранил их. Вот что Сюнъэ говорил об удачных турнирах: "Что до стиля поэтических собраний, если вспоминать те, что действительно превосходны, и не отступают от традиции, в последнее время никакие не могли равняться с собраниями в доме Нориканэ Кё [Фудзивара-но Нориканэ (1107-1165)]. Хозяин - безупречный человек, принимал всех великолепно, ни в чём не допускал промашек, с людьми обходился уважительно, Пути поэзии был верен. Когда следовало хвалить, выражал свои чувства, когда следовало указать недочёты, критиковал. Что ни возьми, всё выходило прекрасно, никаких несообразностей и в помине не было. Присутствующие тоже все поступали соответственно, желая сочинить как можно лучше. Пусть сочинители и бывали излишне озабочены оригинальностью, но их песни имели особое настроение и внутреннюю силу. На тех собраниях, где темы давались заранее, у всех стихотворения лежали за пазухой, поэтому в день торжества понапрасну время не тратили. Когда сочиняли во время собрания, даже то, что все разбредались по разным местам и сочиняли, выглядело элегантно, как и должно. Даже песни, в которых ничего особенного не было, под влиянием окружающей красоты читались с легкостью". А вот что говорил Сюнъэ о многих современных ему турнирах: "Участвуя последнее время в поэтических собраниях у разных людей, я вижу бесчисленные просчеты, начиная от убранства места проведения собрания, свободной одежды участников, их настроя и облика. Странным образом, даже если тема дана за десять или двадцать дней - и чем они только были заняты все эти дни! - стихотворения сочиняют прямо на собрании, так что уже наступает поздняя ночь, и всё удовольствие испорчено. Не обращая внимания на то, что это публичные чтения, каждый говорит о своём. Мастеров не уважают. Все считают, что они истинные знатоки поэзии, но никто не обсуждает собственно поэзию. Редко бывает, что старики решают, хорошо ли или плохо сочинение, но и тогда учитывается, что за человек, в первую очередь предпочитают любимчиков. Стало скучно прикладывать усилия к сочинению, пусть и прочтешь хорошую песню, но это всё равно, что носить шёлковые одежды ночью. Считая, что декламировать следует громко, люди вытягивают шею и повышают голос, приятного впечатления не производят. Вроде всё сделано живо, а хорошо не получается, вроде делается с изяществом, а выходит вычурно. А причина в том, что эти люди изначально не увлечены поэзией до глубины души, а лишь притворяются, что любят Путь поэзии". Критика Сюнъэ относится к периоду поздней Хэйан. Если приглашение участвовать в турнире, который организовывал император (экс-император) или другое высокопоставленное лицо, было знаком признания поэтического мастерства такого участника, то право быть судьёй или одним из судей на подобном турнире было высокой честью. Мнения знаменитых судей часто фиксировались, и они до сих пор являются существенной частью литературного наследия Японии (в области поэзии, разумеется). Ведь для того чтобы стать судьёй поэтического турнира, претендент должен был обладать не только поэтическим талантом, но его должны были признавать как истинного знатока и ценителя поэзии. Ведь во время турнира судья был обязан в сжатые сроки дать обоснованную оценку, - желательно, подкреплённую примерами из прошлого, - каждой представленной песни. В конце эпохи Хэйан и в начале эпохи Камакура известностью в качестве судей пользовались такие поэты, как Мототоси, Тосиёри, Тосинари и Киёсукэ. Фудзивара-но Мототоси (1060?-1142) – известный поэтический деятель, более сотни его песен включены в императорские антологии, в “Хякунин иссю”; замечания, которые делал судья Мототоси во время поэтических турниров, внесли значительный вклад в теорию японской поэзии. Минамото-но Тосиёри (Сюнрай, 1060-1129) – один из лучших поэтов своего времени и составитель пятой императорской антологии “Кинъёсю”, отец Сюнъэ, 86 его стихотворений помещены в императорские антологии. Фудзивара-но Тосинари (Сюндзэй, 1114-1204) – в монашестве носил имя Сякуа; крупнейший поэт своего времени и составитель седьмой императорской антологии “Сэндзайсю”, 422 его песни включены в императорские антологии. Фудзивара-но Киёсукэ (1104-1177) – известный поэт, 96 его стихотворений вошли в императорские антологии, его песня включёна в сборник “Хякунин иссю”. У каждого из этих судей были свои особенные черты: Камо-но Тёмэй говорит о мягкости оценок Тосинари, ожесточённости в отстаивании своего мнения Киёсукэ и снисходительно, слегка насмешливо, отмечает торопливость (а также быстроту) оценок Мототоси. Сразу же скажу о причинах открыто предвзятого отношения Тёмэя к Мототоси. Хотя сам Камо-но Тёмэй и не был современником и очевидцем описываемых им отношений между Тосиёри (новатором) и Мототоси (традиционалистом), но он всегда стоит на стороне Тосиёри. В этом нет ничего удивительного, так как учителем и наставником Тёмэя был поэт Сюнъэ – сын Тосиёри, и все приводимые Тёмэем рассказы записаны со слов этого Сюнъэ. Так что к примерам, которые приводит в своей книге Камо-но Тёмэй, следует относиться со здоровым скептицизмом. Кроме того, надо помнить, что Мототоси был признанным знатоком “Манъёсю” и ценителем поэзии. Киёсукэ в 1167 году был судьёй поэтического турнира, который организовал Тайра-но Цунэмори (1125-1185). Оценивая одну из пар представленных стихотворений, он посчитал их равными и присудил ничью на том основании, что ни один из авторов не смог правильно понять и отразить изначальный смысл заданной темы.

При Анрепе и Будберге В 1840 году Колюбакин стал адъютантом генерал-майора Иосифа Романовича Анрепа (1798-1860), который с 1839 года был назначен начальником Джаро-Белоканского округа и командиром Лезгинской кордонной линии. Анреп был немного странным человеком и хотел замирить лезгин мирной проповедью. С разрешения императора он в сопровождении Колюбакина, переводчика, нескольких человек прислуги и немногочисленного конвоя, состоявшего примерно из десятка горцев, отправился в поездку по непокорённому краю, чтобы с помощью мирных проповедей и толкования Корана склонить лезгин к миру. Горцы спокойно выслушивали проповеди Анрепа, но так как он не выступал с обличением их веры, не проявлял никакой враждебности по отношению к лезгинам, его и его спутников не трогали. Правда, в одном ауле какой-то фанатик выскочил с ружьём и попытался застрелить Анрепа, но пуля выкатилась из ствола ещё до выстрела, так что холостой выстрел никак не повредил Анрепу. Охрана схватила фанатика, но Анреп велел отпустить его. Горцы сочли случившееся чудом, а весть об этом событии разнеслась по окрестным горам. Князь Дондуков-Корсаков в своих воспоминаниях подаёт этот случай в несколько восторженном тоне и так описывает события после неудачного выстрела: "Тогда Кулебякин [так у Дондукова] произнёс восторженную речь, доказывая горцам, что он и Анреп настоящие посланники Магомета и находятся под особым покровительством Аллаха. Изумлённые горцы пали перед ними на землю, и этим настроением воспользовался Анреп с прочими членами этой бессмысленной миссионерской экспедиции, чтобы возвратиться обратно в Закаталы, провожаемый с особым почётом до нашей границы поражёнными и удивлёнными лезгинами". Вскоре на встречу с Анрепом прибыл один из самых уважаемых лезгинсктих старейшин, который спросил, чего же собственно добивается Анреп своими действиями. Генерал ответил: "Я хочу сделать вас людьми, чтобы вы веровали в Бога и не жили подобно волкам". Старейшина уточнил: "Ты что, хочешь сделать нас христианами?" Анреп был твёрд и ясен: "Нет, оставайтесь магометанами. Но только не по имени, а строго исполняйте учение вашей веры". Для лезгин было очень необычно, что русский генерал произносит подобные слова, и, скорее всего, именно мнение этого старейшины спасло Анрепа и его спутников от неминуемой гибели. Стоит отметить, что мирная проповедь Анрепа среди горцев никакого видимого успеха не имела. В другой раз генерал Анреп поручил Колюбакину съездить в Дал для переговоров с князем Баталбеем Маршани, который часто нападал на русские части и на союзных с русскими горцев. Когда Колюбакин подъехал к дому Баталбея и передал тому, что его прислал генерал Анреп для переговоров, князь ответил, что будет говорить с Колюбакиным только в том случае, если он приедет один. Колюбакин согласился, полагая, что встретит князя тоже одного, но, поднявшись на гору, он увидел князя Баталбея в окружении многочисленного отряда. Удивлённый Колюбакин спросил князя: "Зачем люди эти здесь? Ты пожелал видеть меня одного, я согласился и не обманул тебя; я пришел с одним переводчиком, потому что верил в твою честь". Баталбей учтиво ответил: "Благодарю, и прошу тебя, не бойся". Колюбакин сразу же взорвался: "Не говори со мною так! Ты можешь убить меня, но не забывай, что я русский офицер и ничего не боюсь. Прикажи же людям своим стрелять!" - добавил Николай Петрович и обнажил свою грудь. Баталбей оценил храбрость русского офицера и протянул ему руку. После переговоров князь Баталбей совершенно переменил своё отношение к русским, стал их верным другом и союзником, а также завещал своим детям и внукам верно служить России. Когда с 1 июня 1842 года генерал-майор Анреп получил чин генерал-адъютанта, Колюбакин был переведён на Черноморскую береговую линию и стал адъютантом генерал-майора Александра Ивановича Будберга (1796-1876). Местопребывание начальника береговой линии находилось в Керчи, так что и Колюбакину пришлось переехать туда же. Но Керчь Колюбакин посещал ещё вместе с Анрепом, начальником штаба Черноморской линии при котором был Григорий Иванович Филипсон (1809-1883), тогда ещё капитан, описавший забавный эпизод во время этого визита: "Когда я сказал, что из четырёх наших пароходов два только в действии, а два остальные по очереди осматриваются и чинятся в Севастополе, Анреп сказал, что нужно просить адмирала Лазарева о приказании так исправить наши пароходы, чтобы они не имели надобности в починке. Колюбакин весело сказал:"Идея! Завтра же прикажу своему сапожнику так вычинить мои старые сапоги, чтобы они более не рвались". Михаил Петрович Лазарев (1788-1851) – русский мореплаватель и флотоводец, открыл Антарктиду, командовал Черноморским флотом. В Керчи Колюбакин сразу же познакомился с семейством Крыжановских, в том числе и со своей будущей женой Александрой Андреевной. А.М. Дондуков-Корсаков писал о ней, как о "весьма достойной женщине, уже немолодой и некрасивой собой, но весьма доброй, умной и образованной..." Никаких сведений о родителях Александры Андреевны мне найти не удалось. Известно лишь, что у неё было, как минимум, два брата: Николай Андреевич (1818-1888) и Павел Андреевич (1831-1917?). Николай Андреевич дослужился до звания генерал от артиллерии и стал Оренбургским генерал-губернатором; с 1842 года Николай Андреевич был назначен офицером для особых поручений при начальнике Черноморской береговой линии, а также участвовал в боевых действиях с горцами; во время Туркестанских операций получил орден св. Георгия 3-й степени. Павел Андреевич тоже дослужился до звания генерал от артиллерии и начал свой боевой путь с Крымской войны. Вот как Александра Андреевна описывала своего будущего мужа: "Колюбакин говорил не только умно, но красноречиво, и так как по образованию он был человеком светским и чрезвычайно приятным собеседником, то, несмотря на приобретенные им в полку слишком отважные драгунские манеры и на невыносливость противоречий, вследствие чего происходили нередко вспышки, доходившие до ссор, — все приглашали его к себе и принимали с величайшим удовольствием. В особенности благоволили и были снисходительны к нему дамы; но когда ему делали или, лучше сказать, осмеливались делать замечания за какую-нибудь неловкость или резкость к обращению, он отвечал (по-французски, разумеется):"Берите меня таким, каков я есть. Я солдат и другим быть не хочу". Или же, взяв фуражку, уходил, не простившись, и уходил надолго. Но надо сказать, что подобные неприятные столкновения мучили его так сильно, что по прошествии некоторого времени он сам искал случая помириться. Следует прибавить ещё к этому, что вспыльчивость его, происходившая частью от органического порока сердца, искупалась весьма немалыми достоинствами, и поэтому друзья его и знакомые извиняли ему такие поступки, которые другому не прошли бы даром". В Керчи с Николаем Петровичем произошёл один забавный случай. Хотя, с какой стороны смотреть... Колюбакин решил немного подтянуть слегка подзабытый немецкий язык и уговорил одну из сестёр Крыжановских вместе нанять учителя. Первые уроки прошли в дружественной обстановке, но однажды учитель стал спорить с Колюбакиным о значении или произношении какого-то слова. Ученик настаивал на своём, преподаватель же не от отступал от своей точки зрения и вскоре начал горячиться, что очень забавляло Колюбакина. На ломаном русском языке учитель взволнованно отстаивал свою позицию: "Зачем вы хотите меня учить? Я знаю, как нужно говорить, я карашо знаю грамматик, не спорьте со мной". Тут Колюбакин решил пошутить, выхватил саблю из ножен и бросился на учителя с громким криком (по-немецки): "Как, вы осмеливаетесь спорить с храбрым кавказским офицером!" Перепуганный немец сбежал, даже забыв свою шапку. На следующее утро выяснилось, что немец покинул Керчь в тот же вечер на последнем пароходе. Беглец не потребовал ни денег за уже проведённые уроки, ни своей шапки, которая некоторое время хранилась в семье Крыжановских в виде некоторого трофея. Колюбакин искренне сожалел о беглеце, но никогда с ним больше не встречался, чтобы вознаградить за понесённые потери. При Будберге Колюбакин участвовал в многочисленных сражениях с горцами, и в 1842 году в одном из боёв получил тяжёлые ранения в бедро и в руку навылет, после которых он и задержался в Керчи, впрочем, не слишком надолго. На одном из балов Колюбакин так разбушевался, что избил и поранил некоего чиновника по особым поручениям по фамилии Блафенберг. Взбеленился Николай Петрович из-за того, что этот чиновник помешал ему подсадить знакомых дам в карету. Некоторые мемуаристы даже называют данное происшествие дуэлью. Не знаю. Сильно сомневаюсь, чтобы Колюбакин снизошёл до дуэли с чиновником. После этого скандала Колюбакина перевели в Тифлис, где шла подготовка к экспедиции против Шамиля, получившая чуть позднее название Даргинской. Александра Андреевна датирует это событие 1845 годом, но достоверно известно, что перевод Колюбакина был осуществлён в то время, когда главноуправляющим Закавказским краем был генерал от инфантерии Александр Иванович Нейдгардт (1784-1845), занимавший эту должность в 1842-1844 гг. Одновременно Нейдгардт был командиром Отдельного Кавказского корпуса. Кстати, ещё в 1831 году он был награждён орденом св. Георгия 3-й степени за храбрость при штурме Варшавы.

Монах фра Хосе де Сигуэнса (1544-1606), библиотекарь и первый историк Эскориала, в своём труде “История ордена святого Иеронима”, созданного им в конце своей жизни, так написал об опальной картине: «Здесь находится картина, изображающая святого Маврикия и его воинов, написанная рукою Доменико Греко, который живёт теперь в Толедо и создаёт превосходные произведения. Она была написана для алтаря этого святого, но картиной остался очень недоволен Его Величество, что, однако, неудивительно, потому что немного таких людей, которым бы он [Эль Греко] нравился, хотя и говорят, что написана она искусно и что автор её много знает, и показал себя в вещах, им созданных, прекрасным мастером». Далее Сигуэнса ссылается на авторитет покойного Хуана де Наваррете, который утверждал, что «нужно писать святых в такой манере, которая бы не лишала желания молиться перед ними». Поэтому, по мнению Сигуэнсы, изображения святых должны пробуждать у верующих чувство набожности, и именно это должно являться главной целью живописи. Рассматриваемое же полотно Эль Греко принадлежит к такому виду искусства, которое «прикрасами и выдумками может оскорбить неискушенное чувство и не дает никакого удовлетворения». После этого пояснения становится понятной реакция Филиппа II на “Мученичество св. Маврикия”, которое он предполагал разместить в алтаре. Но перед этой картиной почти невозможно молиться; скорее можно, созерцая полотно, впасть в религиозный транс. Трудно сказать, как сложилась бы дальнейшая судьба картины, если бы Диего Веласкес (1599-1660), разбирая коллекцию картин Эскориала, не перевесил полотно Эль Греко на более почётное место. Вернувшись в Толедо, Эль Греко занялся изготовлением реплик своих картин, а только “Эсполио” он сделал не менее семнадцати копий, что приносило ему неплохие деньги. В марте 1582 года капитул Кафедрального собора постарался загладить свою вину перед художником и заказал ему шикарную резную раму для нашумевшей картины, за которую Эль Греко заплатили значительно большую сумму, чем за саму картину. Кроме того, в том же году он получил официальный статус жителя Толедо. Работа над репликами картин и портретами горожан, за которые он требовал у заказчиков немалые деньги, принесла художнику достаточные средства для того, чтобы сменить место жительства. В 1585 году он арендовал значительную часть поместья у маркиза де Вильены (вернее, у его опекуна) и жил в нём до самой смерти, правда, по неизвестным причинам, он переменял место жительства в 1600-1604 годах. Хуан Гаспар Фернандес Пачеко, 5-й маркиз де Вильена, 5-й герцог де Эскалона (1574-1615). Я привёл основные титулы этого аристократа, так как в дальнейшем он может фигурировать то, как маркиз де Вильена, то как герцог де Эскалона. Поместье маркизов де Вильена располагалось на том месте, где в прежние времена стоял дворец Самуила бен Меира ха-Леви (1320-1361), который был главным казначеем и первым министром у Педро I Жестокого (1334-1369, король Кастилии и Леона с 1350). Однако другие королевские советники оклеветали ха-Леви, его имущество было конфисковано, а сам он умер в тюрьме под пытками. Энрике де Арагон, маркиз де Вильена (1384-1434), которому достался дворец ха-Леви, разрушил дворец еврейского финансиста, и построил на его месте новый дворец, который стал быстро обрастать различными пристройками. Энрике де Арагон был человеком разносторонней образованности. Он был выдающимся испанским поэтом и крупным учёным своего времени, но считался современниками колдуном и чернокнижником. К тому времени, когда Эль Греко решил арендовать дворцовый комплекс, его прошлое уже превратилось в набор жутковатых легенд, связанных с именами прежних владельцев. Некоторые данные позволяют предполагать, что дворец ха-Леви достался Альфонсо де Арагону (1332-1412), деду дона Энрике, или другому Альфонсо де Арагону (1358-1425), отцу дона Энрике. Все это было так давно и окружено ореолом такой таинственности, что поместье маркизов де Вильена пустовало и не приносило почти никакого дохода. Владельцы поместья охотно сдавали в аренду различные постройки дворцового комплекса, но желающих было не слишком много. Возможно, таинственная атмосфера этой местности и привлекла внимание Эль Греко. Так как художник в то время уже очень прилично зарабатывал, то он снял самые дорогие просторные апартаменты, состоявшие из двадцати четырёх комнат. Заказчики должны были видеть роскошную обстановку, в которой живёт и трудится Эль Греко, и платить ему соответствующие гонорары за его полотна. Как я уже сказал, Эль Греко очень прилично зарабатывал, но, одновременно, он постоянно нуждался в деньгах, так как художник жил на широкую ногу, и постоянно тратил больше, чем зарабатывал. Эль Греко быстро наполнил своё жилище множеством прекрасных и дорогих вещей, сделал его таким комфортным для проживания, что это изумляло, а часто и раздражало испанцев, большинство из которых были довольно непритязательными в быту. Испанский художник Хусепе Мартинес (1600-1682) с осуждением писал: «Получив массу дукатов, он большую часть тратил на роскошь своей жизни. Так, например, он держал на жаловании музыкантов, чтобы во время еды доставлять себе наслаждение музыкой». Этот обычай Эль Греко заимствовал из Венеции, но испанцы считали его странным и непонятным. Однако многочисленные друзья Эль Греко были лишены подобных предрассудков и с удовольствием разделяли с художником трапезы в сопровождении музыки. Большую ценность представляла собой и библиотека художника, которую Эль Греко собирал в течение всей своей жизни. В ней были собраны книги на многих языках (латынь, древнегреческий, испанский, французский, итальянский и пр.), и на видном месте всегда стояли книги религиозного содержания и труды отцов церкви. Однако главное место в его собрании занимали труды по архитектуре и описания архитектурных памятников. Понятно, что здесь были “Десять книг об архитектуре” Витрувия (I век до Р.Х.), “Римские древности” и “Четыре книги об архитектуре” Андреа Палладио (Андреа ди Пьетро, 1508-1580), “Правила пяти ордеров архитектуры” и “Практические правила перспективы” Джакомо да Виньолы (Якопо ди Бароцци, 1507-1573), “Десять книг о зодчестве” Леона Баттисты Альберти (1404-1472) и многие другие. Но приобретал Эль Греко труды и таких теоретиков архитектуры, как Себастьяно Серлио (1475-1554), Хуан Баутиста де Эррера (1530-1597) и многих других. Значительное место в библиотеке художника занимали книги по истории и философии, от Ксенофонта, Плутарха и Аристотеля до сочинений современных, в основном, итальянских, авторов. Множество книг принадлежало перу поэтов и драматургов, таких как Гомер, Еврипид, Софокл, Овидий и другим признанным авторам, вплоть до басен Эзопа. Из более поздних авторов его привлекали сочинения Петрарки, Тассо и Ариосто. Стоит упомянуть, что среди друзей Эль Греко был такие выдающиеся поэты, как Гонгора и Парависино, так что увлечение поэзией не было случайностью. Кстати, исследователи искусства часто отмечают родственные черты в творчестве Эль Греко и Гонгоры, недаром этого испанского поэта часто называют “тёмным”. Луис де Гонгора и Арготе (1561-1627). Ортенсио Феликс Парависино и Артеага (1580-1633). Дом Эль Греко был не только местом жительства художника, не только его мастерской и библиотекой, но и как бы постоянно действующей выставкой его произведений. В мастерской Эль Греко всегда находились десятки ещё незаконченных произведений и различные наброски, но художник не любил, когда посетители собирались интересоваться подобными работами. Зато к услугам посетителей всегда было несколько полотен мастера, а также множество реплик его произведений. Реплика – это не просто уменьшенная копия картины, это различные варианты решения главной проблемы картины. Ведь для каждого своего полотна Эль Греко создавал множество реплик – вот их в первую очередь и предлагали вниманию многочисленных посетителей и потенциальных заказчиков. По этим репликам заказчики могли судить о мастерстве художника, выбирать для заказа интересующие их сюжеты. Ведь посетители чаще всего считали религиозные полотна Эль Греко иконами для поклонения, а это способствовало созданию новых многочисленных реплик, для реализации. В создании реплик художнику помогали его сын Хорхе Мануэль, секретарь и ученик Франсиско Пребосте (1554-1607), прибывший с Эль Греко из Италии, и различные местные ученики мастера. Все старались по возможности точно копировать манеру живописи своего учителя, но по уровню мастерства они ему значительно уступали, что, конечно же, сказывалось на уровне реплик. Так что Эль Греко практически никогда не подписывал их, что затрудняет идентификацию сохранившихся и обнаруженных образцов. Реплики находили хороший сбыт не только в Толедо, они широко расходились по всей Испании, а через Севилью реплики картин Эль Греко поступали в Новый Свет, и всё это способствовало росту популярности мастера. Сам Эль Греко сбытом реплик не занимался, так что функции коммерческого директора выполнял верный Пребосте. Эль Греко никогда не скрывал, что в создании реплик ему помогают ученики, но быстрый рост его популярности привёл к тому, что у художника появились завистники и недоброжелатели. Кроме того, Эль Греко создавал свои полотна очень быстро, и вскоре по городу поползли многочисленные слухи, что все эти картины пишут совсем другие люди, а Эль Греко только ставит на них свою подпись. Когда до художника дошли эти грязные сплетни, он возмутился и устроил своеобразную демонстрацию: в течение недели в его мастерскую могли придти все желающие и наблюдать хоть целый день за работой мастера. За неделю Эль Греко создал три больших полотна и этим с помощью многочисленных свидетелей посрамил сплетников. Жаль только, что до нас не дошли названия именно этих полотен.