Yorik

После блестящего отчета о плавании 1594 г. в Голландии был некоторый ажиотаж. В экспедиции 1595 г. участвовало целых 7 кораблей, одним из которых командовал Виллем Баренц. Он же был главным штурманом экспедиции. Корнелис Най был адмиралом всей экспедиции. Среди пяти торговых комиссаров был и знакомый нам по прошлому году Ян Линсхотен. 6 из 7 кораблей были нагружены товарами для торговли с Китаем и северными народами (у последних предполагалось скупать меха). Седьмой корабль должен был убедиться, что экспедиция достигла чистых вод и успешно идет к Китаю, и после этого вернуться в Голландию и доложить об итогах плавания. Грандиозный план и стопроцентная уверенность в успехе! Вот он, Китай, уже рядом! Еще чуть-чуть и... Но действительность оказалось намного более суровой. Касаясь итогов экспедиции 1595 г. надо сказать, что в этот раз нескольким кораблям удалось пройти Югорским Шаром (голландцы называли его пролив Кильдин), но выйти в просторы Карского моря никому не удалось. Однако об этом плавании сохранилось несколько интересных записей в бортовом журнале. Некоторые из них описывают настоящие трагедии, другие же - любопытные факты из жизни севера. 20 августа 1595 г. команды высаживались на берег у Югорского Шара, и здесь два моряка присвоили себе несколько мехов, оставленных ненцами для меновой торговли. "Когда наши пришли к саням, то они не вели себя согласно закону и приказу графа Морица Нассауского; в этом законе имелся пункт, гласивший, что запрещается брать вещи, которые мы могли бы найти в той стране, куда мы должны были прийти; виновному грозило быть закованным в железо, после чего его трижды должны были протянуть под килем корабля. Это и было сделано с двумя, которые взяли с саней несколько маленьких мехов; один из них умер во время экзекуции... Другой, после того как он вынес такие мучения, был, как жулик, высажен на землю, но здесь он не мог жить и умер от мучений, боли и нищеты, которые он претерпел". Как видите, с нарушителями дисциплины на голландских кораблях не церемонились, в чем бы эти нарушения не проявлялись. Французы или англичане с туземцами так не церемонились. 23 августа 1595 г. голландцы встретили поморскую ладью, которая шла с Оби на Енисей, где она должна была зазимовать. По словам поморов, они так делали каждый год. На расспросы Баренца о том, что за море находится к востоку от острова Вайгач и замерзает ли оно, поморы и, встреченные позднее, самоеды, отвечали утвердительно. Они рассказали, что там расположено большое спокойное море, которое иногда замерзает на 8-10 недель так, что по нему можно ездить на санях. Голландцы и русские посетили корабли друг друга, и все вели себя очень доброжелательно. Русские подарили голландцам 8 очень жирных гусей. Голландцы в ответ предлагали русским сыр, мясо или масло, но русские вежливо отказались, ссылаясь на пост (был постный день). Однако они с удовольствием ели селедку, которой их угощали, причем к удивлению голландцев, ели их с головами и хвостами. Голландцы подарили русским какое-то количество селедок. Русские дивились величине и убранству голландских кораблей. Расстались все очень дружелюбно. Самоеды, с которыми голландцы встретились позже, сказали, что на Новой Земле и на о. Вайгач живут люди, но никаких следов поселений обнаружить там не удалось. 31 августа и 1 сентября были встречи с двумя группами по 5 человек представителей местных племен. Все было очень доброжелательно, обмен подарками, небольшая торговля и демонстрация огнестрельного оружия. Голландцев удивили повозки, запряженные оленями, которые мчат так быстро, как ни одна из повозок, запряженных лошадьми. Все было бы очень хорошо, если бы голландцы не решили забрать с собой несколько деревянных идолов, во множестве стоявших на берегу. Самоеды не разрешали делать этого, и голландцы согласились вернуть идолов на место. Голландцы описали самоедов, как низкорослых, кривоногих людей с плоскими лицами. Они, однако, очень ловко бегают и прыгают. Одеваются самоеды в одежды из меховых шкур мехом наружу. Люди они не дикие, а одарены "добрым разумом". Они считают себя состоящими на службе у русского царя и иностранцам доверяют мало. 1-го же сентября произошел спор между адмиралом экспедиции и Баренцом о продолжении плавания. Баренц рвался продолжать плавание, но адмирал был очень задумчив и сдержан. 6 сентября произошла еще одна трагедия. На о. Мясной белый медведь растерзал на берегу двух моряков, когда те собирали красивые кристаллы горного хрусталя. Собралась компания человек в 30 и пошла на этого медведя, чтобы отомстить за погибших моряков. Бортовой журнал характеризует медведя, как свирепого, неустрашимого и прожорливого зверя, хотя и очень тощего. Три человека вышли вперед и трижды разрядили в него свои ружья, но безо всякого успеха. Медведь терзал трупы и "презирал моряков", как выразился очевидец. Наконец, писец Баренца по имени Иоган ван Нуффелен подошел к медведю почти в упор и выстрелил ему в голову. Затем нанесли медведю еще множество ударов, прежде, чем убили его. Шкура этого медведя была потом доставлена в Амстердам. 8 сентября, когда корабли стояли у острова Местного, произошло возмущение команды одного из кораблей, причем пять человек было повешено. Начиная с этого дня морякам встречались огромные массы льда, шедшие со стороны Карского моря, пробиться через которые не было никакой возможности. 15 сентября из-за сложной ледовой обстановки и встречных ветров было принято решение возвращаться домой, и все корабли повернули на запад от Югорского Шара. Во всех бортовых журналах этой экспедиции описываются частые встречи с белыми медведями. Моряки были поражены силой и размерами этих зверей Ничего подобного они еще не встречали. Однако не медведи были причиной того, что Северо-восточный проход не был найден. Одним из активных сторонников плаваний в северных морях был, как уже говорилось, знаменитый географ Петр Планций. Как сообщается в бортовом журнале: "...в письменной форме он точно указал те пути, которыми надо было следовать, и нарисовал очертания стран Татарии, Китая и Синая (это тоже название Китая; из-за того, что эти названия пришли с разных сторон и возникла такая путаница). Однако окончательное суждение по этому вопросу вынести еще нельзя: хотя предприняты были три путешествия, но они не доведены до желанного конца, так как начертанных Планцием путей не удалось в точности соблюсти, вследствие некоторых препятствий, неустранимых в связи с недостатком времени". Я немного забежал вперед, ибо так написано было уже после третьего плавания. Такова была сила веры в науку географию, что после трех неудачных плаваний у моряков еще сохранялась вера в кабинетные предсказания ученых. Можно сделать вывод о том, что после второго плавания уныния было еще меньше. Но! Путь в Китай открыт не был, и правительство отказалось субсидировать дальнейшие попытки отыскать Северо-Восточный проход, однако назначило премию в 25000 гульденов за его отыскание. Т.е., дерзайте ребята!

В 967 году, сообщает летописец, Святослав с дружиной отправился воевать в Болгарию и остался там. Своей столицей он сделал город Переяславец на Дунае. В Киеве же оставалась только пожилая (старая?) княгиня Ольга с малолетними внуками. Печенеги узнали о длительном отсутствии князя с дружиной и большими силами подошли к стенам Киева. Ольга с внуками заперлась в городе, который был плотно обложен печенегами. Нельзя было ни войти в город, ни выйти из него, ни послать весть о помощи. В городе стала ощущаться нехватка воды и продовольствия. На противоположном берегу Днепра собралось какое-то войско, имеющее лодки. Однако у них не было никакой связи с Киевом, а сами напасть на печенегов они не смели.Голод и жажда довели людей до такой степени отчаяния, что начали искать добровольца, кто бы смог перебраться на другой берег и сообщить русским о том, что если они завтра не нападут на печенегов, то город сдастся врагам.Вызвался идти один юноша. Он выбрался из города с уздечкой и, проходя между печенегами, спрашивал, не видел ли кто его лошади. Он умел говорить по-печенежски, и те принимали его за одного из своих. Очевидно, внешность печенегов не очень сильно отличалась от внешности русских. Подойдя к реке, он сбросил свою одежду и поплыл к противоположному берегу. Печенеги подняли тревогу, начали стрелять в него из луков, но было уже поздно. С другого берега навстречу ему выехала лодка и подобрала его. Юноша сообщил о бедственном положении в городе, и о том, что если завтра не будет помощи, то город сдастся.Воевода Претич решил, что надо утром на лодках пробраться к Киеву и попытаться вывезти оттуда хотя бы княгиню Ольгу с внуками. Иначе Святослав, когда вернется, всех казнит.Утром отряды расселись на лодках и под звуки труб отправились к Киеву. Из города также раздались приветственные клики. Печенеги решили, что это вернулся Святослав с дружиной, и отошли от стен города. Ольга с внуками успела переправиться на другой берег.Печенеги вступили в переговоры с Претичем, чтобы выяснить ситуацию. Претич сказал, что он пришел с авангардом княжеской дружины, которая идет следом. Печенеги предложили перемирие, а Претич с печенежским князем обменялись комплектами вооружения.Печенеги отошли от города, но не очень далеко, так что киевляне не могли безопасно напоить коней в Днепре. Киевляне послали Святославу послание: "Ты, князь, чужой земли ищешь и блюдешь ее, от своей же отрекся, чуть-чуть нас не взяли печенеги вместе с твоею матерью и детьми; если не придешь, не оборонишь нас, то опять возьмут; неужели тебе не жалко отчины своей, ни матери-старухи, ни детей малых?" Получив такое послание, Святослав с дружиной сели на коней, пришли к Киеву и прогнали печенегов в степь. В Киеве Святослав оставался недолго, но это уже другая история.А мораль этой истории заключается в пользе изучения иностранных языков!

Фабриций Лусцин и Корнелий Руфин Знаменитый римский деятель Фабриций Лусцин всю жизнь был в плохих отношениях, и даже ненавидел его, с Корнелием Руфином, который был храбрым воином и хорошим полководцем, но слыл человеком очень жадным и даже вороватым. Однако во время тяжелой войны с Пирром, когда Руфин домогался должности консула, Фабриций приложил громадные усилия, чтобы эта должность досталась Руфину. Многие удивлялись, почему он хотел видеть консулом своего врага, на что Фабриций отвечал: "Я предпочитаю, чтобы меня обобрал гражданин, нежели продал с торгов враг". Немного в других словах излагал эту же историю и Цицерон. Очень бы хотелось так и завершить нашу историю, но она имела продолжение. Руфин прославился на войне, и был потом еще раз избран консулом (правда, уже без поддержки Фабриция). После этого, когда Фабриций был цензором, он исключил Руфина из сената за пресловутую страсть к роскоши, так как тот имел слишком много серебряных изделий (более 3,5 кг серебра). Гней Долабелла, Ареопаг и убийца Когда Гней Долабелла в качестве проконсула управлял провинцией Азия, к нему привели одну женщину из Смирны. Она одновременно отравила и мужа, и сына, а затем сама созналась в своем преступлении, но утверждала, что имела причину поступить подобным образом. Якобы эти двое, коварно обманув, убили другого ее сына, прекрасного и честного юношу, рожденного от первого мужа. Долабелла обратился к Совету, но никто не рискнул вынести приговор в таком сомнительном деле. Ведь и отравление нельзя было оставить безнаказанным, но для людей, запятнанных убийством, это было достаточной карой. Тогда Долабелла отправил это дело в Афины на суд Ареопага. В Ареопаге рассмотрели это дело и постановили, чтобы обвинитель женщины и сама обвиняемая предстали перед судом через сто лет. Таким образом, и поступок женщины не был оправдан, и преступница не осуждена и не наказана, так как заслуживала снисхождения. Публий Сципион и Тиберий Гракх Публий Сципион Африканский и Тиберий Семпроний Гракх, отец Тиберия и Гая Гракхов, были известны в Риме многими подвигами, наградами и образованностью, а также благородной жизнью. Но в государственных делах они часто противоречили друг другу, и друзьями не были. Их соперничество продолжалось много лет. Однажды во время праздника, посвященного Юпитеру, сенат обедал на Капитолии, и оба соперника оказались за одним столом. Тогда они вдруг пожали друг другу руки и стали большими друзьями. Как писал историк, это произошло словно при посредничестве бессмертных богов. Тиберий Гракх вскоре защищал братьев Сципионов от обвинений в хищениях после Сирийской войны. А через некоторое время они стали и родственниками, так как Публий Сципион отдал за него свою взрослую дочь.

О похождениях графа Румянцева Известный полководец граф П.А. Румянцев (1725-1796) в молодости отличался необыкновенно большой любовью к прекрасному полу. Однажды он обольстил одну непреклонную даму. Ее муж узнал об этом и стал требовать сатисфакции. Румянцев заплатил оскорбленному мужу двойной штраф, и в тот же день снова воспользовался своим правом. А мужу он сказал, что тот не может жаловаться, так как уже получил вперед свое удовлетворение. Об этом поступке молодого повесы стало известно Елизавете Петровне. Она отправила Румянцева для исправления к отцу, где будущий фельдмаршал понес телесное отеческое наказание, хотя уже был в чине полковника. О воинских нравах графа Румянцева Граф П.А. Румянцев в военном лагере вел жизнь, как простой солдат. Уставы тогда были очень строгими, но граф никого из своих подчиненных не делал несчастными по пустякам. Он только любил подшучивать над сибаритами и лентяями. Однажды на рассвете он осматривал свой лагерь и заметил, что один из офицеров отдыхает в халате. П.А. Румянцев подошел к этому офицеру, начал с ним разговаривать, взял его под руку, вышел из палатки, прошел мимо войск и потом зашел вместе с ним в фельдмаршальский шатер, где находились генералы и штабные офицеры. Смущению бедного офицера не было предела. Румянцев и Потемкин Князь Потемкин был могущественнейшим лицом в государстве. В силу своего положения он затемнял заслуги всех своих преемников на военном поприще. Много неприятностей причинил Потемкин и Румянцеву, но последний никогда не жаловался на это, а только избегал разговоров на эту тему. Когда до Румянцева дошло известие о смерти Потемкина, то он не смог удержаться от слез. На недоуменные вопросы он отвечал: "Чему вы удивляетесь? Потемкин был мне соперником, но Россия лишилась в нем усерднейшего сына". Румянцев под конец жизни Под конец жизни граф Румянцев поселился в своем имении Ташан под Киевом. Там он построил дворец, но для своего личного проживания выбрал всего две комнаты. Любимым его занятием стало чтение книг. Ласково похлопывая по корешкам, он говорил: "Вот мои учителя". Часто он одевался в простую одежду и, сидя на пне, ловил рыбу. Однажды приезжие разыскивали в саду знаменитого героя и обратились к Румянцеву с вопросом, где бы увидеть графа? Румянцев ласково ответил: "Вот он. Наше дело города пленить, да рыбу ловить". Дворец Румянцева был богато убран, но в некоторых комнатах стояли простые дубовые столы и стулья. По этому поводу он говорил: "Если великолепные комнаты внушают мне мысль, что я выше кого-либо из людей, то пусть сии простые стулья напоминают, что я такой же простой человек, как и все". Жена графа Румянцева Супруга графа Румянцева знала о непостоянстве своего мужа. На какой-то праздник она послала в армию к мужу различные подарки, среди которых было и несколько кусков тканей на платья его любезной даме. Румянцев, тронутый до слез, сказал о своей супруге: "Она человек придворный, а я - солдат. Ну, право, батюшки, если бы знал ее любовника, послал бы ему тоже подарки".

Нак не сильно понятен, но от 8 в.

Вот интересная статейка с фотками виноградных ножей http://blogs.lb.ua/photoblogs/159480_istokah_krimskogo_vinodeliya.html

Да, на хазар не похоже.

Нак сопутка? Как по мне, то средневековка. Если нак сопутка, то 13-14 вв.

Атака мертвецов (5 фото + текст) Почему говорят, что русские не сдаются? В 1915 году мир с восхищением взирал на оборону Осовца, небольшой русской крепости в 23,5 км от тогдашней Восточной Пруссии. Основной задачей крепости было, как писал участник обороны Осовца С. Хмельков, «преградить противнику ближайший и удобнейший путь на Белосток… заставить противника потерять время или на ведение длительной осады, или на поиски обходных путей». Белосток – транспортный узел, взятие которого открывало дорогу на Вильно (Вильнюс), Гродно, Минск и Брест. Так что для немцев через Осовец лежал кратчайший путь в Россию. Атака мертвецов Обойти крепость было невозможно: она располагалась на берегах реки Бобры, контролируя всю округу, в окрестностях – сплошные болота. «В этом районе почти нет дорог, очень мало селений, отдельные дворы сообщаются между собой по речкам, каналам и узким тропам, – так описывало местность издание Наркомата обороны СССР уже в 1939-м. – Противник не найдет здесь ни дорог, ни жилья, ни закрытий, ни позиций для артиллерии». Первый натиск немцы предприняли в сентябре 1914-го: перебросив из Кенигсберга орудия большого калибра, они бомбардировали крепость шесть дней. А осада Осовца началась в январе 1915-го и продолжалась 190 дней. Немцы применили против крепости все свои новейшие достижения. Доставили знаменитые «Большие Берты» – осадные орудия 420-мм калибра, 800-килограммовые снаряды которой проламывали двухметровые стальные и бетонные перекрытия. Воронка от такого взрыва была пять метров глубиной и пятнадцать в диаметре. Немцы подсчитали, что для принуждения к сдаче крепости с гарнизоном в тысячу человек достаточно двух таких орудий и 24 часов методичной бомбардировки: 360 снарядов, каждые четыре минуты – залп. Под Осовец привезли четыре «Большие Берты» и 64 других мощных осадных орудия, всего 17 батарей. Самый жуткий обстрел был в начале осады. «Противник 25 февраля открыл огонь по крепости, довел его 27 и 28 февраля до ураганного и так продолжал громить крепость до 3 марта», – вспоминал С. Хмельков. По его подсчетам, за эту неделю ужасающего обстрела по крепости было выпущено 200-250 тысяч только тяжелых снарядов. А всего за время осады – до 400 тысяч. «Кирпичные постройки разваливались, деревянные горели, слабые бетонные давали огромные отколы в сводах и стенах; проволочная связь была прервана, шоссе испорчено воронками; окопы и все усовершенствования на валах, как то – козырьки, пулеметные гнезда, легкие блиндажи – стирались с лица земли». Над крепостью нависли тучи дыма и пыли. Вместе с артиллерией крепость бомбили немецкие аэропланы. «Страшен был вид крепости, вся крепость была окутана дымом, сквозь который то в одном, то в другом месте вырывались огромные огненные языки от взрыва снарядов; столбы земли, воды и целые деревья летели вверх; земля дрожала, и казалось, что ничто не может выдержать такого ураганного огня. Впечатление было таково, что ни один человек не выйдет целым из этого урагана огня и железа», – так писали зарубежные корреспонденты. Командование, полагая, что требует почти невозможного, просило защитников крепости продержаться хотя бы 48 часов. Крепость стояла еще полгода. А наши артиллеристы во время той страшной бомбардировки умудрились даже подбить две «Большие Берты», плохо замаскированные противником. Попутно взорвали и склад боеприпасов. 6 августа 1915-го стало для защитников Осовца черным днем: для уничтожения гарнизона немцы применили отравляющие газы. Газовую атаку они готовили тщательно, терпеливо выжидая нужного ветра. Развернули 30 газовых батарей, несколько тысяч баллонов. 6 августа в 4 утра на русские позиции потек темно-зеленый туман смеси хлора с бромом, достигший их за 5-10 минут. Газовая волна 12-15 метров в высоту и шириной 8 км проникла на глубину до 20 км. Противогазов у защитников крепости не было. «Все живое на открытом воздухе на плацдарме крепости было отравлено насмерть, – вспоминал участник обороны. – Вся зелень в крепости и в ближайшем районе по пути движения газов была уничтожена, листья на деревьях пожелтели, свернулись и опали, трава почернела и легла на землю, лепестки цветов облетели. Все медные предметы на плацдарме крепости – части орудий и снарядов, умывальники, баки и прочее – покрылись толстым зеленым слоем окиси хлора; предметы продовольствия, хранящиеся без герметической укупорки – мясо, масло, сало, овощи, оказались отравленными и непригодными для употребления». «Полуотравленные брели назад, – это уже другой автор, – и, томимые жаждой, нагибались к источникам воды, но тут на низких местах газы задерживались, и вторичное отравление вело к смерти». Германская артиллерия вновь открыла массированный огонь, вслед за огневым валом и газовым облаком на штурм русских передовых позиций двинулись 14 батальонов ландвера – а это не менее семи тысяч пехотинцев. На передовой после газовой атаки в живых оставалось едва ли больше сотни защитников. Обреченная крепость, казалось, уже была в немецких руках. Но когда германские цепи приблизились к окопам, из густо-зеленого хлорного тумана на них обрушилась... контратакующая русская пехота. Зрелище было ужасающим: бойцы шли в штыковую с лицами, обмотанными тряпками, сотрясаясь от жуткого кашля, буквально выплевывая куски легких на окровавленные гимнастерки. Это были остатки 13-й роты 226-го пехотного Землянского полка, чуть больше 60 человек. Но они ввергли противника в такой ужас, что германские пехотинцы, не приняв боя, ринулись назад, затаптывая друг друга и повисая на собственных проволочных заграждениях. И по ним с окутанных хлорными клубами русских батарей стала бить, казалось, уже погибшая артиллерия. Несколько десятков полуживых русских бойцов обратили в бегство три германских пехотных полка! Ничего подобного мировое военное искусство не знало. Это сражение войдет в историю как «атака мертвецов». Осовец русские войска все же оставили, но позже и по приказу командования, когда его оборона потеряла смысл. Эвакуация крепости – тоже пример героизма. Потому как вывозить все из крепости пришлось по ночам, днем шоссе на Гродно было непроходимо: его беспрестанно бомбили немецкие аэропланы. Но врагу не оставили ни патрона, ни снаряда, ни даже банки консервов. Каждое орудие тянули на лямках 30-50 артиллеристов или ополченцев. В ночь на 24 августа 1915 года русские саперы взорвали все, что уцелело от немецкого огня, и лишь несколько дней спустя немцы решились занять развалины.

Отличный предмет! Переходный период 8-7 вв. до н.э. Мог быть и киммером и скифом.

Звонок раздался, когда Андрей Петрович потерял уже всякую надежду. — Здравствуйте, я по объявлению. Вы даёте уроки литературы? Андрей Петрович вгляделся в экран видеофона. Мужчина под тридцать. Строго одет — костюм, галстук. Улыбается, но глаза серьёзные. У Андрея Петровича ёкнуло под сердцем, объявление он вывешивал в сеть лишь по привычке. За десять лет было шесть звонков. Трое ошиблись номером, ещё двое оказались работающими по старинке страховыми агентами, а один попутал литературу с лигатурой. — Д-даю уроки, — запинаясь от волнения, сказал Андрей Петрович. — Н-на дому. Вас интересует литература? — Интересует, — кивнул собеседник. — Меня зовут Максим. Позвольте узнать, каковы условия. «Задаром!» — едва не вырвалось у Андрея Петровича. — Оплата почасовая, — заставил себя выговорить он. — По договорённости. Когда бы вы хотели начать? — Я, собственно… — собеседник замялся. — Первое занятие бесплатно, — поспешно добавил Андрей Петрович. — Если вам не понравится, то… — Давайте завтра, — решительно сказал Максим. — В десять утра вас устроит? К девяти я отвожу детей в школу, а потом свободен до двух. — Устроит, — обрадовался Андрей Петрович. — Записывайте адрес. — Говорите, я запомню. В эту ночь Андрей Петрович не спал, ходил по крошечной комнате, почти келье, не зная, куда девать трясущиеся от переживаний руки. Вот уже двенадцать лет он жил на нищенское пособие. С того самого дня, как его уволили. — Вы слишком узкий специалист, — сказал тогда, пряча глаза, директор лицея для детей с гуманитарными наклонностями. — Мы ценим вас как опытного преподавателя, но вот ваш предмет, увы. Скажите, вы не хотите переучиться? Стоимость обучения лицей мог бы частично оплатить. Виртуальная этика, основы виртуального права, история робототехники — вы вполне бы могли преподавать это. Даже кинематограф всё ещё достаточно популярен. Ему, конечно, недолго осталось, но на ваш век… Как вы полагаете? Андрей Петрович отказался, о чём немало потом сожалел. Новую работу найти не удалось, литература осталась в считанных учебных заведениях, последние библиотеки закрывались, филологи один за другим переквалифицировались кто во что горазд. Пару лет он обивал пороги гимназий, лицеев и спецшкол. Потом прекратил. Промаялся полгода на курсах переквалификации. Когда ушла жена, бросил и их. Сбережения быстро закончились, и Андрею Петровичу пришлось затянуть ремень. Потом продать аэромобиль, старый, но надёжный. Антикварный сервиз, оставшийся от мамы, за ним вещи. А затем… Андрея Петровича мутило каждый раз, когда он вспоминал об этом — затем настала очередь книг. Древних, толстых, бумажных, тоже от мамы. За раритеты коллекционеры давали хорошие деньги, так что граф Толстой кормил целый месяц. Достоевский — две недели. Бунин — полторы. В результате у Андрея Петровича осталось полсотни книг — самых любимых, перечитанных по десятку раз, тех, с которыми расстаться не мог. Ремарк, Хемингуэй, Маркес, Булгаков, Бродский, Пастернак… Книги стояли на этажерке, занимая четыре полки, Андрей Петрович ежедневно стирал с корешков пыль. «Если этот парень, Максим, — беспорядочно думал Андрей Петрович, нервно расхаживая от стены к стене, — если он… Тогда, возможно, удастся откупить назад Бальмонта. Или Мураками. Или Амаду». Пустяки, понял Андрей Петрович внезапно. Неважно, удастся ли откупить. Он может передать, вот оно, вот что единственно важное. Передать! Передать другим то, что знает, то, что у него есть. Максим позвонил в дверь ровно в десять, минута в минуту. — Проходите, — засуетился Андрей Петрович. — Присаживайтесь. Вот, собственно… С чего бы вы хотели начать? Максим помялся, осторожно уселся на край стула. — С чего вы посчитаете нужным. Понимаете, я профан. Полный. Меня ничему не учили. — Да-да, естественно, — закивал Андрей Петрович. — Как и всех прочих. В общеобразовательных школах литературу не преподают почти сотню лет. А сейчас уже не преподают и в специальных. — Нигде? — спросил Максим тихо. — Боюсь, что уже нигде. Понимаете, в конце двадцатого века начался кризис. Читать стало некогда. Сначала детям, затем дети повзрослели, и читать стало некогда их детям. Ещё более некогда, чем родителям. Появились другие удовольствия — в основном, виртуальные. Игры. Всякие тесты, квесты… — Андрей Петрович махнул рукой. — Ну, и конечно, техника. Технические дисциплины стали вытеснять гуманитарные. Кибернетика, квантовые механика и электродинамика, физика высоких энергий. А литература, история, география отошли на задний план. Особенно литература. Вы следите, Максим? — Да, продолжайте, пожалуйста. — В двадцать первом веке перестали печатать книги, бумагу сменила электроника. Но и в электронном варианте спрос на литературу падал — стремительно, в несколько раз в каждом новом поколении по сравнению с предыдущим. Как следствие, уменьшилось количество литераторов, потом их не стало совсем — люди перестали писать. Филологи продержались на сотню лет дольше — за счёт написанного за двадцать предыдущих веков. Андрей Петрович замолчал, утёр рукой вспотевший вдруг лоб. — Мне нелегко об этом говорить, — сказал он наконец. — Я осознаю, что процесс закономерный. Литература умерла потому, что не ужилась с прогрессом. Но вот дети, вы понимаете… Дети! Литература была тем, что формировало умы. Особенно поэзия. Тем, что определяло внутренний мир человека, его духовность. Дети растут бездуховными, вот что страшно, вот что ужасно, Максим! — Я сам пришёл к такому выводу, Андрей Петрович. И именно поэтому обратился к вам. — У вас есть дети? — Да, — Максим замялся. — Двое. Павлик и Анечка, погодки. Андрей Петрович, мне нужны лишь азы. Я найду литературу в сети, буду читать. Мне лишь надо знать что. И на что делать упор. Вы научите меня? — Да, — сказал Андрей Петрович твёрдо. — Научу. Он поднялся, скрестил на груди руки, сосредоточился. — Пастернак, — сказал он торжественно. — Мело, мело по всей земле, во все пределы. Свеча горела на столе, свеча горела… — Вы придёте завтра, Максим? — стараясь унять дрожь в голосе, спросил Андрей Петрович. — Непременно. Только вот… Знаете, я работаю управляющим у состоятельной семейной пары. Веду хозяйство, дела, подбиваю счета. У меня невысокая зарплата. Но я, — Максим обвёл глазами помещение, — могу приносить продукты. Кое-какие вещи, возможно, бытовую технику. В счёт оплаты. Вас устроит? Андрей Петрович невольно покраснел. Его бы устроило и задаром. — Конечно, Максим, — сказал он. — Спасибо. Жду вас завтра. — Литература – это не только о чём написано, — говорил Андрей Петрович, расхаживая по комнате. — Это ещё и как написано. Язык, Максим, тот самый инструмент, которым пользовались великие писатели и поэты. Вот послушайте. Максим сосредоточенно слушал. Казалось, он старается запомнить, заучить речь преподавателя наизусть. — Пушкин, — говорил Андрей Петрович и начинал декламировать. «Таврида», «Анчар», «Евгений Онегин». Лермонтов «Мцыри». Баратынский, Есенин, Маяковский, Блок, Бальмонт, Ахматова, Гумилёв, Мандельштам, Высоцкий… Максим слушал. — Не устали? — спрашивал Андрей Петрович. — Нет-нет, что вы. Продолжайте, пожалуйста. День сменялся новым. Андрей Петрович воспрянул, пробудился к жизни, в которой неожиданно появился смысл. Поэзию сменила проза, на неё времени уходило гораздо больше, но Максим оказался благодарным учеником. Схватывал он на лету. Андрей Петрович не переставал удивляться, как Максим, поначалу глухой к слову, не воспринимающий, не чувствующий вложенную в язык гармонию, с каждым днём постигал её и познавал лучше, глубже, чем в предыдущий. Бальзак, Гюго, Мопассан, Достоевский, Тургенев, Бунин, Куприн. Булгаков, Хемингуэй, Бабель, Ремарк, Маркес, Набоков. Восемнадцатый век, девятнадцатый, двадцатый. Классика, беллетристика, фантастика, детектив. Стивенсон, Твен, Конан Дойль, Шекли, Стругацкие, Вайнеры, Жапризо. Однажды, в среду, Максим не пришёл. Андрей Петрович всё утро промаялся в ожидании, уговаривая себя, что тот мог заболеть. Не мог, шептал внутренний голос, настырный и вздорный. Скрупулёзный педантичный Максим не мог. Он ни разу за полтора года ни на минуту не опоздал. А тут даже не позвонил. К вечеру Андрей Петрович уже не находил себе места, а ночью так и не сомкнул глаз. К десяти утра он окончательно извёлся, и когда стало ясно, что Максим не придёт опять, побрёл к видеофону. — Номер отключён от обслуживания, — поведал механический голос. Следующие несколько дней прошли как один скверный сон. Даже любимые книги не спасали от острой тоски и вновь появившегося чувства собственной никчемности, о котором Андрей Петрович полтора года не вспоминал. Обзвонить больницы, морги, навязчиво гудело в виске. И что спросить? Или о ком? Не поступал ли некий Максим, лет под тридцать, извините, фамилию не знаю? Андрей Петрович выбрался из дома наружу, когда находиться в четырёх стенах стало больше невмоготу. — А, Петрович! — приветствовал старик Нефёдов, сосед снизу. — Давно не виделись. А чего не выходишь, стыдишься, что ли? Так ты же вроде ни при чём. — В каком смысле стыжусь? — оторопел Андрей Петрович. — Ну, что этого, твоего, — Нефёдов провёл ребром ладони по горлу. — Который к тебе ходил. Я всё думал, чего Петрович на старости лет с этой публикой связался. — Вы о чём? — у Андрея Петровича похолодело внутри. — С какой публикой? — Известно с какой. Я этих голубчиков сразу вижу. Тридцать лет, считай, с ними отработал. — С кем с ними-то? — взмолился Андрей Петрович. — О чём вы вообще говорите? — Ты что ж, в самом деле не знаешь? — всполошился Нефёдов. — Новости посмотри, об этом повсюду трубят. Андрей Петрович не помнил, как добрался до лифта. Поднялся на четырнадцатый, трясущимися руками нашарил в кармане ключ. С пятой попытки отворил, просеменил к компьютеру, подключился к сети, пролистал ленту новостей. Сердце внезапно зашлось от боли. С фотографии смотрел Максим, строчки курсива под снимком расплывались перед глазами. «Уличён хозяевами, — с трудом сфокусировав зрение, считывал с экрана Андрей Петрович, — в хищении продуктов питания, предметов одежды и бытовой техники. Домашний робот-гувернёр, серия ДРГ-439К. Дефект управляющей программы. Заявил, что самостоятельно пришёл к выводу о детской бездуховности, с которой решил бороться. Самовольно обучал детей предметам вне школьной программы. От хозяев свою деятельность скрывал. Изъят из обращения… По факту утилизирован…. Общественность обеспокоена проявлением… Выпускающая фирма готова понести… Специально созданный комитет постановил…». Андрей Петрович поднялся. На негнущихся ногах прошагал на кухню. Открыл буфет, на нижней полке стояла принесённая Максимом в счёт оплаты за обучение початая бутылка коньяка. Андрей Петрович сорвал пробку, заозирался в поисках стакана. Не нашёл и рванул из горла. Закашлялся, выронив бутылку, отшатнулся к стене. Колени подломились, Андрей Петрович тяжело опустился на пол. Коту под хвост, пришла итоговая мысль. Всё коту под хвост. Всё это время он обучал робота. Бездушную, дефективную железяку. Вложил в неё всё, что есть. Всё, ради чего только стоит жить. Всё, ради чего он жил. Андрей Петрович, превозмогая ухватившую за сердце боль, поднялся. Протащился к окну, наглухо завернул фрамугу. Теперь газовая плита. Открыть конфорки и полчаса подождать. И всё. Звонок в дверь застал его на полпути к плите. Андрей Петрович, стиснув зубы, двинулся открывать. На пороге стояли двое детей. Мальчик лет десяти. И девочка на год-другой младше. — Вы даёте уроки литературы? — глядя из-под падающей на глаза чёлки, спросила девочка. — Что? — Андрей Петрович опешил. — Вы кто? — Я Павлик, — сделал шаг вперёд мальчик. — Это Анечка, моя сестра. Мы от Макса. — От… От кого?! — От Макса, — упрямо повторил мальчик. — Он велел передать. Перед тем, как он… как его… — Мело, мело по всей земле во все пределы! — звонко выкрикнула вдруг девочка. Андрей Петрович схватился за сердце, судорожно глотая, запихал, затолкал его обратно в грудную клетку. — Ты шутишь? — тихо, едва слышно выговорил он. — Свеча горела на столе, свеча горела, — твёрдо произнёс мальчик. — Это он велел передать, Макс. Вы будете нас учить? Андрей Петрович, цепляясь за дверной косяк, шагнул назад. — Боже мой, — сказал он. — Входите. Входите, дети. Майк Гелприн, Нью-Йорк (Seagull Magazine от 16/09/2011)

Всех со СВЕТЛЫМ ПРАЗДНИКОМ!!!

500 русских против 40 000 персов Поход 17-го егерского полка под командованием полковника Карягина в 1805 году - это реальный блокбастер из нашего великого прошлого! Великий подвиг русских воинов, применивших хитроумные тактические маневры и смекалку, повергших противника в ужас своим безстрашием и безпредельной наглостью! Итак, приступим... В 1805 г. Россия в составе третьей коалиции воевала не совсем удачно с Францией. У нас были британцы, не имевшие никогда подготовленной наземной армии, и австрийцы, воинская слава которых давно померкла, а у Франции был неотразимый товарищ Наполеон. Два наших союзника так усердно воевали, что даже великий Кутузов долгое время был не в силах спасти положение. В это время у персидского Баба-хана на юге Российской Империи возникла гениальная мысль - взять реванш за 1804 г. и под шумок европейских поражений пойти на Россию. Момент коварного и трусливого нападения был выбран весьма удачно: из-за ведения войны с Наполеоном, Петербург не имел резерва для переброски солдат на Кавказ, где русский контингент насчитывал от 8 до 10 тыс. бойцов. Прослышав о бравом походе 40 000 персов под командованием наследного принца Аббас-Мирзы, князь Цицианов послал весь имеющийся резерв (а это, ни много ни мало, аж 493 бойца с двумя орудиями и двумя суперменами: Карягиным и Котляревским!) в помощь майору Лисаневичу с 6-ю ротами егерей. Не успели наши ребята, по-тихому, дойти до Лисаневича, как 24 июня на речке Аскерани (Шах-Булах) их встретили махмуды общей численностью 20 000 голов с намерениями явно не хорошими. Началось 14-ти дневное противостояние неравных по численности и, что намного важнее, по духу сил... Егерский полк стал "гуляй-городом" в урочище Карагач и 4-ро суток стойко отбивал атаки, при этом совершая отважные вылазки в гости к неприятелю: то пушки в реку побросают, то вырежут пару сотен. Долго так продолжаться не могло: мучила жажда - персы не пропускали к реке, да и плотное многотысячное кольцо доставляло некоторые неудобства... Поэтому на офицерском совете было принято решение прорвать окружение и взять штурмом близлежащую крепость. Горячие персидские парни явно не ожидали такой вопиющей наглости от оставшихся 200 изнеможденных, но непокорных русских! Ну что ж, отступать некуда, решили - сделали! В ночь на 28 июня, прорвав кольцо окружения, Корягин с остатками полка пушечным выстрелом разнес ворота и взял крепость Шах-Булах, убив при этом еще и 2-х ханов. Едва успели залатать ворота, как на горизонте появились основные персидские силы, явно обеспокоенные пропажей любимого русского отряда. Началась изнурительная 8-ми дневная осада крепости... Количество еды и воды в Шах-Булахе, как оказалось, не совсем соответствовало ожидаемому. Делать нечего, нужно брать следующую крепость - Мухрат. И вот, на 13 сутки, оставив на стенах перекликающихся часовых (они тоже впоследствии выскользнули незамеченными), русские герои незаметно выскочили из крепости. Зоркий неприятель заметил пропажу только под утро, когда Котляревский с раненными солдатами и офицерами подошел к Мухрату, а полковник Карягин вместе с оставшимися бойцами и пушками миновал горные ущелья. Один из героических эпизодов этого эпического похода - т.н. "Живой мост". При продвижении по дороге, отряду преградила путь глубокая промоина. Перетащить пушки через нее не представлялось возможным. Все остановились в недоумении. Гаврила Сидоров, батальонный запевала, крикнул: "А перекатим-ка ее на ружьях!". Воткнули штыками в землю ружья и положили на них другие, подперев их плечами. Первую пушку удалось перевести удачно, а вот вторая, сорвавшись, убила 2-х человек, одним из которых оказался именно Гаврила Сидоров. Торопясь с отступлением, солдаты все же выкопали глубокую яму и опустили в нее тела товарищей. Мухрат был взят 8-го июля остатками полка численностью около 100 чел. На следующий день Карягин отправил рапорт князю Цициану, который тут же выступил навстречу персам с 2 300 бойцами и 10 орудиями. 15 июня персы были разбиты и позорно бежали (несомненно, с криками и причитаниями: "А все так хорошо начиналось...", "Да как же так!" и "Шо за нах!"), а остатки отряда Карягина соединились с войском под командованием князя Цициана. Так воевали наши предки, так они умирали и так побеждали!

"Ешь ананасы, рябчиков жуй, день твой последний приходит, буржуй!" Российская Империя в XVIII‒XIX в.в. была крупнейшим экспортёром ананасов в Европу! Ананас был завезён в Россию в XVIII веке, но по неведомой причине этот фрукт вначале ассоциировался с кочаном капусты, поэтому ананасы принялись рубить и квасить, а затем варить из них кислые щи и борщ. Любимец Петра I князь Александр Меньшиков создал теплицы-"ананасницы" недалеко от Петербурга. Эти теплицы выкапывались в земле ‒ их суммарная протяжённость достигала пяти километров. Моду на выращивание ананасов быстро подхватили знатные землевладельцы. И граф А.К. Разумовский, и граф С. Потоцкий выращивали у себя экзотические культуры. В ботаническом саду графа Разумовского в подмосковных Горенках несколько оранжерей предназначались только для разведения ананасов. "Ананасные" оранжереи были также в других подмосковных имениях ‒ Архангельском, Кускове, в саду П.А. Демидова (на месте современного Нескучного сада в Москве). При Екатерине II заморские плоды выращивали и в господских оранжереях, и в теплицах на крестьянских подворьях. Именно поэтому Российская Империя в XVIII‒XIX в.в. была крупнейшим экспортёром ананасов в Европу. Ежегодно вывозилось до 3000 пудов "русских" ананасов. Стоимость одного плода равнялась тогда стоимости коровы. В тепличных хозяйствах было выведено около 80 сортов ананаса. Был даже выведен уникальный сорт ананаса круглой формы, который был приспособлен к нашему климату и прекрасно рос на открытом грунте.