Yorik

Думаю, что клинья надо рассматривать по аналогии. Возьмем булавы, нам четко известно, что в КРовских клинья использовались, а нагрузки были вполне сравнимы с топорными.

Напраздновавшись, Цезарь занялся устройством государственных дел. Он пополнил сенат и высшие сословия, провел реформу календаря и суда, восстановил в правах своих врагов, а также детей репрессированных еще в предыдущие смуты родителей. Выборы, за исключением консульских, Цезарь поделил с народом: половина кандидатов избиралась по желанию народа, а половина - по желанию Цезаря. Это не было прямым назначением, ведь должности были выборными, а рекомендацией, так что видимость демократии сохранялась. В своих коротких записках, рассылаемых по трибам, Цезарь писал: "Диктатор Цезарь - такой-то трибе. Предлагаю вашему вниманию такого-то, дабы он по вашему выбору получил искомое им звание". Почти как у нас теперь. Осечек не было. Да здравствует Республика! Но Цезарь умел не только тратить деньги. Он провел перепись граждан и снизил число получавших хлеб из казны с 320000 до 150000, а 80000 граждан он расселил по колониям. Многие возлагали большие надежды на то, что Цезарь возвестит отмену старых долгов, но Цезарь не пошел на это. Он лишь велел определять платежи по их довоенной стоимости, списав с суммы долгов все начисленные проценты. Такая мера уменьшила сумму долгов на четверть. Цезарь усилил и наказания за преступления. По римскому обычаю любой гражданин, обвинявшийся в преступлении, мог до суда уйти в добровольное изгнание, и все его имущество оставалось при нем. Пользуясь этим, богачи охотно прибегали к насилию. Цезарь ввел закон, по которому за убийство гражданина обвиняемый лишался всего имущества, даже в изгнании, а за иные преступления - половины имущества. Суд он устроил строгий, а особенно внимательно следил за соблюдением законов против роскоши. [Видите, уважаемые читатели, и Цезарь был вынужден заботиться о добродетельности и бережливости своих сограждан.] Цезарь вел многочисленное строительство и кодифицировал гражданское право, осушал болота и открывал библиотеки, усмирял даков и собирал сведения о парфянах для подготовки против них новой экспедиции. Дел у диктатора было великое множество, а планов еще больше. Но, увы... Вернемся теперь к личности Цезаря. Был он высок и хорошо сложен, имел лицо немного полноватое и живые черные глаза. Здоровьем он отличался отменным, но пару раз во время занятий у него были приступы падучей. Цезарь очень тщательно ухаживал за своим телом, и не только стриг и сбривал волоски, но даже их выщипывал, за что его многие попрекали. Цезарю изрядно досаждала его довольно ранняя лысина, над которой довольно часто насмехались его недоброжелатели, так что он зачесывал волосы с темени на лоб, а потом с удовольствием воспользовался своим правом постоянно носить лавровый венок. Одевался Цезарь тоже по-особенному: он носил сенаторскую тунику, но с бахромой на рукавах, и постоянно ее подпоясывал, но слегка. Отсюда, говорят, и пошла в ход знаменитое выражение Суллы, советовавшего оптиматам остерегаться плохо подпоясанного юнца. На репутации Цезаря до конца его жизни темным пятном лежало сожительство в юности с вифинским царем Никомедом. Из-за этого враги Цезаря часто называли его "царевой подстилкой", "вифинским блудилищем", "злачным местом Никомеда" и тому подобными словами. Когда однажды в сенате Цезарь выступал в защиту Нисы, дочери Никомеда, и стал перечислять услуги, оказанные царем Риму, Цицерон прервал его: "Оставим это, прошу тебя! Все отлично известно, что дал тебе он и что дал ему ты!" По этой же причине во время галльского триумфа его солдаты пели и такую шутливую песню: "Галлов Цезарь покоряет, Никомед же Цезаря: Нынче Цезарь торжествует, покоривший Галлию, - Никомед не торжествует, покоривший Цезаря". По этому поводу следует все-таки заметить, что в Риме существовал древний обычай распевать во время триумфа насмешливые стихи о триумфаторе. Это делалось, во-первых, для того, чтобы не сглазить победы, а, во-вторых, чтобы победитель не зазнавался. В этом же галльском триумфе солдаты распевали и такую песенку: "Эй, мужики, берегите баб: мы везем в обозе лысого кобеля. Деньги, занятые в Риме, прое...ал ты в Галлии". По всеобщему мнению, Цезарь был выдающимся кобелем. Среди его любовниц называют много знатных женщин, среди которых были и Тертулла, жена Марка Красса, и Муция, жена Помпея. Особенно же Цезарь любил Сервилию, мать Брута, которой он делал богатейшие подарки, а во время гражданской войны продал ей с аукциона богатейшие поместья за бесценок. Когда некоторые сенаторы стали дивиться такой дешевизне, Цицерон пошутил: "Чем плоха сделка, коли третья часть (tertia) остается за продавцом?" Ведь по Риму ходили упорные слухи о том, что Сервилия свела с Цезарем и свою дочь Юнию Терцию (Tertia). Цезарь не обходил своим вниманием и хорошеньких простолюдинок, а в провинциях, говорят, ему просто не было удержу. Среди его любовниц были и царицы, например, мавританка Эвноя, жена Богуда. Но среди иностранных любовниц он больше всего любил Клеопатру. Из-за нее он надолго задержался в Египте, часто пировал с ней до рассвета, и готов был плыть с ней на корабле до самой Эфиопии, если бы его солдаты не возроптали. Цезарь пригласил Клеопатру в Рим, а потом отпустил ее домой с великими почестями, позволив ей назвать новорожденного сына своим именем. Об этом сыне, Цезарионе, говорили разное. Одни, например, Марк Антоний, утверждали, что Цезарь признал мальчика своим сыном, а другие доказывали, что он вовсе и не был ребенком Цезаря. Часто это было вопросом политики. Сторонники Октавиана отстаивали тезис о том, что Цезарион не был сыном диктатора, а его противники, пытаясь оспорить права усыновленного Октавиана, отстаивали вторую, из приведенных выше, точку зрения. Заканчивая разговор о нравственности Цезаря, приведем слова Куриона Старшего о том, что он был мужем всех жен и женой всех мужей. Это все еще отголоски старой вифинской истории. Вина Цезарь пил так мало, это признавали даже его враги, что Марк Катон сказал о нем: "Цезарь один из всех берется за государственный переворот трезвым". [В отличие, например, от печально известного ГКЧП.] В еде он был также очень неприхотлив. Все это замечательно, но, как написал Светоний, "бескорыстия он не обнаружил ни на военных, ни на гражданских делах". И хватит об этом. Цезарь считался также одним из лучших ораторов современности, в том числе и судебных ораторов. Даже Цицерон признавал, что не видел никого, кто бы превосходил Цезаря. К сожалению, подлинные речи Цезаря, или, хотя бы изданные им самим, до нас не дошли. "Записки" Цезаря вызывали восхищение современников и вот уже более двух тысяч лет вызывают и наше восхищение. Тот же Цицерон писал о "Записках" Цезаря: "Записки, им сочиненные, заслуживают высшей похвалы: в них есть и нагая простота и прелесть, свободные от пышного ораторского облачения. Он хотел только подготовить все, что нужно для тех, кто пожелает писать историю, но угодил, пожалуй, только глупцам, которым захочется разукрасить его рассказ своими завитушками, разумные же люди после него уже не смеют взяться за перо". Ему вторит и цезаревский офицер Гирций, завершивший последнюю книгу "Галльской войны" и, возможно, "Испанскую войну": "Они встретили такое единодушное одобрение, что, кажется, не столько дают, сколько отнимают материал у историков. Мы больше, чем кто-нибудь другой, восхищаемся ими: все знают как хорошо и точно, а мы еще знаем, как легко и быстро написал их Цезарь". О прочих сочинениях Цезаря нам известно только из упоминаний древних авторов. Известно, что свои письма Цезарь часто писал специальным шифром, простым с современной точки зрения. Он менял в словах буквы местами и составлял из них комбинации, по-моему, по четыре буквы, так что нельзя было прочитать ни единого слова. Чтобы прочитать текст, надо было четвертую букву ставить вместо первой и т.д., а потом уже разбивать текст на слова. В военном деле Цезарю не было равных. Он отменно владел оружием и конем, а выносливость его поражала современников. В походе он часто шел впереди войска, обычно пеший, иногда на коне, с непокрытой головой и в зной, и в дождь. Свои переходы он совершал с потрясающей быстротой, и мог при необходимости проделать за сутки в наемной повозке до сотни миль, так что часто он даже опережал вестников о себе. Известно, что Цезарь хорошо плавал, и реки на своем пути пересекал вплавь или на надутых мехах. Цезарь придавал большое значение разведыванию местности и никогда не вел свои войска по дорогам, удобным для засады. Он был совершенно не суеверным человеком (это в то еще время!) и никакие приметы не могли заставить его отменить или отложить намеченное предприятие. Но он считался с суевериями других, чтобы обратить это себе на пользу. Во время африканской войны Цезарь, сходя с корабля, оступился, но сумел обратить это в хорошее предзнаменование, воскликнув: "Ты в моих руках, Африка!" В сражения Цезарь часто вступал не после длительных расчетов, а неожиданно для неприятеля после длительных переходов, например, или в жуткую непогоду. Только в самом конце своей жизни он стал осторожнее вступать в сражения, полагая, что теперь ему следует меньше полагаться на случай, ибо никакая победа не принесет ему столько, сколько может отнять одно поражение. Обращая неприятеля в бегство, он старался захватить и его лагерь, чтобы лишить врагов последнего убежища. Так, например, Помпей при Фарсале был сломлен известием о захвате его лагеря. Если успех сражения был сомнителен, то он отсылал прочь лошадей, прежде всего - свою, чтобы лишить солдат возможности к бегству, и они держались более стойко. Если же его войско вдруг отступало, он мог один броситься, чтобы восстановить порядок, хватая солдат и поворачивая их лицом к неприятелю.

Смерть Сигэмори. Мятеж Мотихито (начало) Тем временем вырос император Такакура, и в 1178 году его вторая жена, Токуко, дочь Киёмори, которая была на семь лет старше своего мужа, забеременела. Беременность протекала очень тяжело, и во дворце опасались, что императрица может не дожить до родов. А Тайра очень нуждались в наследнике престола, который мог бы служить залогом их дальнейшего благополучия. В монастырях начались молебны о здоровье императрицы, а из ссылки были возвращены некоторые из второстепенных участников антиправительственного заговора. Все это, однако, помогало плохо, и тогда Киёмори решил, что рождению внука мешают духи его врагов, погибших во время смуты двадцатилетней давности. После консультации с покорным ныне Госиракавой был издан указ о возвращении императорского звания сосланному и умершему в безвестности Сутоке. Потом решили умилостивить и дух убитого министра Ёринаги Фудзивары. Был обнародован императорский эдикт о присвоении покойному министру второго ранга Ёринаге звания главного министра империи. Затем придворный летописец должен был отыскать могилу Ёринаги и довести этот эдикт до сведения его духа. Однако когда он прибыл в деревню, возле которой был убит Ёринага, обнаружилось, что самураи Тайра выкопали останки министра из могилы и разбросали его кости вдоль дороги. Пришлось зачитать эдикт придорожной траве. Столь радикальные меры помогли, и Токуко родила столь ожидаемого наследника. Радостный Киёмри сделал подношение экс-императору, но тот в раздражении отшвырнул благодарственное письмо Киёмори: "Что это? Он смотрит на меня как на жреца заклинателя!" Наступил 1180 год, который начался с того, что умер Сигэмори, только к мнению которого и прислушивался Киёмори. Он заболел в конце 1179 года после возвращения из монастыря Кумано, куда он ездил на богомолье и где он молил себе смерти. Киёмори выписал для своего сына знаменитого китайского врача, но Сигэмори оказался его принять, обосновывая свой отказ тем, что может пострадать достоинство государства из-за того, что в своем отечестве не нашлось достойного врача. Так он и не стал лечиться, а сказал: "Болезнь моя - веление неба!" Узнав о поведении своего доблестного сына, Киёмори прослезился: "Наша маленькая страна - слишком тесное вместилище для такого великого духа". После этого Киёмори вернулся в свою усадьбу и больше сына не навещал. Зато его навестил Госиракава. Через три месяца Сигэмори умер, оставив пятерых сыновей, старшим из которых был популярный в Японии Корэмори. Госиракава же после смерти Сигэмори посоветовался с регентом Мотофуса и конфисковал все земельные угодья покойного. Кроме того, Госиракава отверг притязания Фудзивара Мотомити, зятя Киёмори, на должность второго государственного секретаря и назначил на нее восьмилетнего сына Мотофуса, Мороиэ. Госиракава надеялся подорвать могущество рода Тайра и уничтожить их, считая, что этим он сможет вернуть реальную верховную власть императорам. Если бы он знал, к чему все это приведет! А Киёмори после смерти сына уехал в Фукухара, и несколько недель о нем ничего не было слышно. Вдруг разнеслась весть, что Киёмори Тайра возвращается в Киото во главе нескольких тысяч всадников. Перепуганные Госиракава и Мотофуса посовещались между собой и решили послать к Киёмори одного монаха по имени Дзёкэн, который участвовал в заговоре, но уцелел, так как его имя не было названо во время допросов. Целый день монах просидел у веранды в усадьбе Киёмори, ожидая, когда его примут. Только поздно вечером, когда монах попросил разрешения уйти обратно, Киёмори принял его и изложил свои претензии к Госиракаве. Во-первых, император-инок не соблюдал траура по Сигэмори и еще до окончания срока траура устроил у себя праздник с музыкой. Во-вторых, он отобрал у сыновей Сигэмори земли, которые были подарены ему за службу в наследственное владение на вечные времена. В-третьих, Госиракава отдал одну высокую должность не зятю Киёмори, как было договорено, а сыну своего канцлера Мотофусы. Кроме того, Киёмори напомнил об участии императора в неудавшемся заговоре. Все эти обвинения были справедливы, и на следующий день по распоряжению Киёмори сорок три высокопоставленных чиновника были лишены своих должностей, а канцлер Мотофуса отправлен в ссылку. Через четыре дня самураи окружили дворец Госиракавы, и тут же разнесся слух, что они собираются сжечь дворец со всеми его обитателями. К Госиракаве вошел в шлеме и латах второй сын правителя Мунэмори. Император-инок спросил: "Меня сошлют на окраины?" Мунэмори ответил: "Нет! Смею доложить, что этого не будет, но соверши августейший переезд во дворец Тоба и пережди там некоторое время, пока все успокоится". Госиракава был перевезен во дворец Тоба, который надежно охранялся. За ним последовал лишь один слуга и старуха-кормилица. Дзёкэн также выпросил себе разрешение находиться при императоре-иноке. После этого Киёмори послал своего человека к императору Такакура, поручив сказать: "Отныне соизволь, твое величество, принять все дела правления в свои руки!" Во втором месяце 1180 года дошла очередь и до юного императора Такакуры. Киёмори хорошо знал о связях императора с Госиракавой и враждебными вельможами, а император Японии должен был быть абсолютно послушен дому Тайра. Пришлось менять императора. Им стал Антоку, сын Такакуры, внук Киёмори; ему уже исполнилось три года. Вполне достаточный возраст для того, чтобы стать императором! Вместо умершего Сигэмори советником при Киёмори стал его другой сын, Мунэмори, который и выпросил у отца прощение для императора-инока, и Госиракава смог вернуться, но не в свой дворец, а во дворец покойной императрицы. Известие о добровольном отречении Такакуры от престола в пользу своего малолетнего сына вызвало новую волну раздражения в стране. Киёмори и его жена были провозглашены дедом и бабкой нового императора. Такакура отправился на богомолье (там он молился о смягчении нрава Киёмори), и даже смог навестить своего опального отца. В Японии в это время было три императора: император-инок-дед, император-инок-сын и император внук, но реально правил только Тайра Киёмори. Уже в пятом месяце 1180 года Киёмори получил донесение о том, что принц Мотихито, сын Госиракава, готовит мятеж. С Мотихито не совсем все ясно: по одним источникам он был вторым сыном Госиракава, и ему должен был достаться престол, а не его младшему брату. Это обстоятельство, мол, и послужило причиной его честолюбивых замыслов. По другим источникам он был четвертым сыном Госиракава, но пути к реальной власти у него не было, так как в его жилах не текла кровь Тайра, которые никогда не допустили бы его к власти. Как бы там ни было, этот Мотихито якобы собирается сокрушить род Тайра, низложить императора и вступить на престол сам, обещая щедрые награды своим сторонникам в случае удачи. Монахи многих монастырей его также поддерживают. Это было неожиданностью для Тайра. Дело в том, что принц до тридцати лет занимался только дамами и искусствами. Его привлекали игра на флейте, калиграфия и сочинение стихов. Стихами и прочими искусствами тогда занимались практически все придворные, так что этим никого нельзя было удивить, а принц вроде бы в политику никогда и не вмешивался. И вдруг такой сюрприз! А начинался этот заговор следующим образом. В гости к принцу Мотихито приехал уже известный нам Минамото Ёримаса, который теперь стал монахом. Он стал уговаривать принца возглавить восстание против Тайра. В стране было очень много людей недовольных постоянным ростом их могущества, но им нужен был человек императорских кровей, вокруг которого они могли бы сплотиться и начать мятеж. Ёримаса убеждал принца в том, что на севере и востоке страны есть множество сильных врагов Тайра с крепкими замками и верными самураями. Монах был очень убедителен, и после долгих колебаний Мотихито подписал воззвание с призывом подниматься против Тайра. С этим документом Ёримаса и отправился на восток страны, где находилось множество земель клана Минамото, к своим родственникам и друзьям. Первым делом он показал этот документ скрывавшемуся Минамото Ёритомо, а от него поехал по другим дружественным владениям. Подозрительная активность монаха была замечена губернатором одной из провинций. Он послал сообщение об этом Киёмори, а сам с тысячью воинов отправился к монастырю, в котором Ёримаса остановился и подстрекал монахов к бунту. Об этом стало известно окрестным феодалам, которые уже были в курсе событий. Поэтому когда губернатор прибыл к монастырю, там уже собралось более двух тысяч воинов. Три дня губернатор безуспешно штурмовал монастырь, но вынужден был отступить. Киёмори в это же время со своим монахами явился в столицу и обсудил сложившуюся ситуацию с правительством. Госиракава был вынужден дать приказ об аресте Мотихито. Столичному полицмейстеру Минамото Канэцуна были выделены войска, с которыми он окружил дворец Такакура, где находился принц, чтобы арестовать его. Но принца успели предупредить сторонники Минамото, и он, переодевшись в женское платье, бежал и укрылся в монастыре Ондзёдзи (Трех источников). Монахи стали готовиться к сопротивлению и разослали гонцов в близлежащие монастыри с призывом о помощи. Киёмори же был в ярости из-за бегства принца: "Когда-то я выхлопотал для Ёримаса чин третьего класса, ему был разрешен доступ во дворец. Чего ради пошел он против меня?" По совету одного из своих военачальников, а именно Фудзивара Тадакиё, Киёмори решил подкупить монахов, чья привязанность к мятежному принцу оказалась не столь уж и крепкой. Так что на призыв принца откликнулись только монахи одной из крупных обителей в Нара и стали собирать свои силы. Мотихито, не получив немедленной помощи и понимая, что находится слишком близко от столицы, решил бежать в монастырь Кофукудзи в Нара. В пути его охранял отряд, присланный Минамото Ёримаса. Этот отряд возглавил Минамото Канэцуна, перешедший на сторону мятежников. В погоню за принцем Киёмори послал своего сына Сигэхира с большим отрядом всадников, который настиг его возле реки Удзигава. Мотихито укрылся в слабо укрепленном монастыре Бёдоин на берегу Удзигава, разрушив за собой мост через реку. Военачальник Морикиё предлагал выделить часть войск для обходного маневра в тыл врагу, но Асикага Тадацума с тремястами всадников решил немедленно форсировать реку. При переправе все воины поддерживали друг друга, так что никто не потонул. На другом берегу Тадацуна начал выкликать: "Я - потомок Фудзивара Хидэсато в шестом поколении. Что не идете на смертный бой со мной?" Канэцуна засмеялся: "Ты славного рода! Но как же это ты несешь вдруг гончую службу у хэйцев (т.е. Тайра)?" Тадацуна отвечал: "Тайра громят разбойников-бунтарей во исполнение высочайшего указа. Как же не быть мне с ними?" Канэцуна и Тадацуна начали биться, и Тадацуна стрелой из лука убил своего врага. Тем временем переправилось через реку и все остальное войско Тайра и обрушилось на врагов.

Рыцарские ордена Раз уж я упомянул об ордене Подвязки, то следует сказать, что мода на создание различных орденов пышно расцвела с середины XIV века. Каждый государь считал своим долгом иметь свой собственный орден. Этой моде следовали и представители высшей аристократии, так что вскоре в Европе развелось огромное количество всевозможных орденов. Вот лишь некоторые из них. Король Иоанн II Добрый в 1351 году учредил орден "рыцарей Богоматери благородного Дома", более известный из-за своей эмблемы, как орден Звезды. Рыцари этого ордена давали обет, в случае если их вынудят бежать с поля битвы, удаляться от него не более чем на четыре арпана (арпан - это мера площади от 0,3 до 0,5 га), в противном же случае - либо умереть, либо сдаться в плен. Маршал Бусико в защиту благородной любви и притесняемых женщин учредил орден "Белой дамы на зеленом поле". Петр Лузиньян (1325-1369) учредил орден Меча, который требовал от своих кавалеров чистой жизни и ношения многозначительного символа в виде золотой цепи, звенья которой были выполнены в виде буквы "S", что означало "silence", т.е. "молчание". Амедей Савойский (1334-1383) учредил орден Благовещения. Людовик Бурбонский (1337-1410) учредил орден Золотого Щита в честь своего возвращения из английского плена, а также орден Чертополоха. Ангерран де Кюси (1340-1397) учредил орден Перевернутой Короны. Людовик Орлеанский (1371-1407) учредил орден Дикобраза, обращавшего свои иглы против Бургундии. Герцоги Баварские, графы Голландские и Ганнегау, учредили орден Святого Антония со своими Т-образным крестом и колокольчиком, привлекающими внимание на множестве портретов. Когда Филибер де Миолан, член Братства Общей Жизни, вернулся с Востока с мощями Святого Георгия, как сразу же был организован соответствующий орден. Были и более простые ордена. Так дворяне герцогства Бар в 1416 году основали орден борзой Собаки для взаимной защиты своих прав и владений. Швабский рыцарь Йорг фон Эхинген писал, что все князья и сеньеры, владения которых он посетил, предлагали ему участвовать в их рыцарских обществах или орденах. Но наибольший успех выпал на долю ордена Золотого Руна. Первоначально он был связан с мифом об аргонавтах, но Язон ведь не мог служить примером верности. Вскоре канцлер этого ордена Жан Жермен, епископ Шалонский, обратил внимание герцога Филиппа на шерсть, которую расстелил Гедеон и на которую выпала небесная роса. Это была блестящая находка! Ведь в гедеоновом руне видели один из ярких символов тайны непорочного зачатия Девы Марии. Встречались среди орденов и весьма курьезные. Шевалье де Ла Тур Ландри рассказывал о диковинном ордене влюбленных, существовавшем во времена его молодости, в начале XIV века, в Пуату и его окрестностях. Благородные кавалеры и дамы образовали орден Воздыхателей и Воздыхательниц (Galois et Galoises) и придерживались весьма странного устава. Летом они были должны греться у зажженных каминов, кутаясь в шубы и меховые платки, а зимою не надевать ничего, кроме обычного платья безо всякого меха; ни шуб, ни прочего в том же роде, ни головных уборов, ни перчаток, ни муфт при любом холоде. Зимою они покрывали землю зелеными листьями и украшали дымоходы зелеными ветвями. На свое ложе они стелили лишь тонкое покрывало. Так что не стоит удивляться тому, что многие члены этого ордена умирали от холода или сильных простудных заболеваний. Устав ордена также требовал от супруга, к которому такой Galois заявился в гости, тотчас же предоставить в его распоряжение свои дом и жену, а самому отправиться, в свою очередь, к его Galoise. Если же он этого не сделает, то тем самым навлечет на себя величайший позор. Обеты и клятвы А различные обеты? Вот король Эдуард III со своими дворянами дает "обет цапли", и все клянутся начать войну против Франции. Доходит очередь до графа Солсбери, который во время пира (а где же еще давать такие клятвы?) сидит у ног своей дамы. Он просит ее коснуться пальцем его правого глаза. О, даже двумя, отвечает она и прижимает два пальца к правому глазу рыцаря. Он вопрошает: "Закрыт, краса моя?" Дама отвечает: "Да, уверяю Вас". После чего граф Солсбери восклицает: "Ну, что ж! Клянусь тогда всемогущим Господом и его сладчайшей Матерью, что отныне не открою его, каких бы мучений и боли мне это не стоило, пока не разожгу пожара во Франции, во вражеских землях, и не одержу победы над подданными короля Филиппа". К этому обету присоединились многие английские рыцари. Все это можно было бы счесть поэтической выдумкой, но Фруассар сообщает, что он сам видел английских рыцарей, прикрывавших один глаз тряпицей во исполнение данного ими обета взирать на все лишь единственным оком, доколе не совершат они во Франции доблестных подвигов. Значение обета состояло в том, чтобы, подвергая себя воздержанию или ограничениям, стимулировать скорейшее выполнение обещанного. Чаще всего эти ограничения касались принятия пищи или ограничений во сне. В свой орден Страстей Господних Филипп де Мезьер первым принял поляка, который в течение девяти лет ел и пил только стоя. Когда какой-то англичанин вызвал Бертрана дю Геклена на поединок, тот объявляет, что встретится с ним лишь после того, как съест три миски винной похлебки во имя Пресвятой Троицы. Он также поклялся не брать в рот мяса и не снимать платья, покуда не овладеет Монкотуром. Вот уж где был ДУХ рыцарства! Обеты часто приносят во время пира и клянутся птицей, которую подают к столу, а затем все съедают, каждый по кусочку. Вспомним "обет цапли", а ведь были и многочисленные "обеты фазана", "обеты павлина" и т.п. Можно было притрагиваться к доставленному живому кабану, которого потом подавали на стол. Вот рыцарь, который не будет ложиться по субботам в постель до тех пор, пока не поразит сарацина. Другой по пятницам не будет давать корм своему коню, пока не дотронется до знамени Великого Турки. А конь-то тут при чем? Не стоило бы мучить безвинных животных! И все это торжественно письменно фиксируется. Рыцарь Филипп По дал обет во время турецкого похода оставить свою правую руку не защищенной доспехом. Тогда герцог приписывает к этой клятве свою резолюцию: "Не угодно будет грозному моему господину, чтобы мессир Филипп По сопутствовал ему в его священном походе с незащищенной, по обету, рукою. Доволен будет он, коли тот последует за ним при доспехах, во всеоружии, как то ему подобает". Герцог Иоанн Бурбонский 1 января 1415 года "желая избежать праздности и помышляя стяжать добрую славу и милость той прекраснейшей, которой мы служим", вместе с пятнадцатью другими рыцарями и оруженосцами дает обет в течение двух лет каждое воскресенье носить на левой ноге цепи, подобные тем, которые надевают на пленников (рыцари - золотые, оруженосцы - серебряные), пока не отыщут они шестнадцати рыцарей, пожелающих сразиться с ними в пешем бою "до последнего". А Харальд Харфагр (X век) дал обет не стричься, пока не покорит всю Норвегию. Таки он постригся, в конце концов! Часто в обете мог присутствовать и элемент насмешки. Ведь Роберт Артуа предлагает королю Эдуарду, не слишком рвущемуся воевать во Франции, не случайную птицу, а пугливейшую цаплю, и когда Эдуард все же принимает обет, все смеются. Этот "обет цапли" нам описал Жан де Бомон, который в другом случае при виде цапли цинично клянется служить тому господину, от которого он может ожидать более всего денег и прочего добра; на что присутствующие английские рыцари разражаются хохотом. Рыцарь Женне де Ребревьетт клялся, что если он не добьется благосклонности своей дамы сердца перед отправлением в поход, то по возвращении с Востока он женится на первой же даме или девице, у которой найдется двадцать тысяч крон, коль она пожелает. Богатые бюргеры хоть и гордились своим положением, но старались перенимать аристократические формы жизненного уклада. Один из руководителей восстания фламандских горожан Филипп ван Артевелде (1340-1382) держался вполне по-княжески. Он велел шпильманам изо дня в день играть перед своим домом. Подавали ему на серебре, как если бы он был графом Фландрии. Одевался он в пурпур и горностаи, словно герцог брабантский. Выход совершал словно князь, причем впереди несли развернутый флаг с его гербом, изображавшем соболя в трех серебряных шапках. Генрих V перед смертью Казалось бы, что к XV веку идея крестовых походов на Восток себя изжила. Но... В 1422 году умирает славный король Генрих V. Лекари уже объявили, что ему осталось жить не более двух часов. Уже пришел священник, готовый его исповедовать, и другие прелаты. Читаются семь покаянных псалмов, и после слов: "Облагодетельствуй, Господи, по благословению Твоему Сион; воздвигни стены Иерусалима", - король приказывает остановиться и во всеуслышание объявляет, что его намерением после восстановления мира во Франции было отправиться в Иерусалим, "когда бы Господу, его сотворившему, угодно было дать ему дожить свои лета". Промолвив это, он велит продолжать чтение и вскорости умирает. Правое дело Рыцарские нормы часто вступали в противоречие с военными нуждами. При обсуждении плана французского вторжения во Фландрию в 1382 году коннетабль Франции Оливье де Клиссон (1326-1407) и Ангерран де Кюси предложили неожиданный для противника маршрут похода, но в ответ они услышали: "Если мы не пойдем правой дорогой, ... то не выкажем себя воинами, сражающимися за правое дело". Прямой путь В 1404 году французы нападают на английское побережье у Дартмута. Один из руководителей экспедиции Гийом дю Шатель предлагает напасть на англичан с фланга, так как побережье защищено глубоким рвом. Однако сир Тристан де Жай называет обороняющихся деревенщиной (это после Креси и Пуатье!) и говорит, что было бы недостойно уклониться от прямого пути (опять этот прямой путь!) при встрече с таким противником. Дю Шатель был задет за живое: "Страх не пристал благородному сердцу бретонца, и хотя ждет меня скорее смерть, чем победа, я все же не уклонюсь от своего опасного жребия". Он клянется не просить о пощаде, бросается вперед и гибнет вместе со всем своим отрядом. Посвящения Перед боем и после его окончания происходило посвящение в рыцари или возведение в более высокий рыцарский ранг. Происходило также присвоение званий баннеретов (рыцарей со знаменем) путем обрезания их вымпелов, которые превращались тем самым в знамена.

Детская пьеса Десятилетний мальчик и двенадцатилетняя девочка, брат и сестра, разыгрывают перед взрослой аудиторией состоящей, в основном, из их дядей и теток, сочиненную ими самими пьеску. Сцена изображает хижину на морском берегу. В первом акте артисты, бедный рыбак и его бойкая жена, жалуются на тяжелое время и плохие барыши. Муж решает уехать на своей лодке в далекое море, чтобы поискать богатства в другом месте. После нежного прощания супругов занавес падает. Второй акт изображает действие несколько лет спустя. Рыбак, став богатым человеком, вернулся с тугой мошной и рассказывает жене, которую он застает ожидающей его перед хижиной, о том, как повезло ему на чужбине. Жена гордо перебивает его: "А я в это время тоже не ленилась!" С этими словами она открывает ему хижину, в которой видны лежащие на полу двенадцать больших кукол, изображающих детей: В этом месте бурный смех зрителей прервал артистов, которые не могли понять причин этого смеха. [Но, напоминаю, это было в конце XIX века.] Гувернантка К маленькой девочке в качестве гувернантки была нанята "француженка", которая, однако, не понравилась девочке. Как только приглашенная француженка ушла из комнаты, девочка начала вслух критиковать ее: "Тоже француженка! Быть может, она называется так потому, что она когда-нибудь лежала возле француза!" Фразы из журнала Schmock: "Битвы, в которых русские оставались то в дураках, то в умниках". "Во мне уже рано пробудился Пегас". "Клио, медуза истории". Селедка Вопрос: "Что висит на стене и обо что можно вытереть руки?" Ответ: "Селедка". Возражение: "Но помилуйте, ведь селедка не висит на стене!" Ответ: "Но вы же можете повесить ее на стену". Вопрос: "А кто же станет вытирать руки о селедку?" Ответ: "Вас никто и не заставляет этого делать". Марк Твен рассказывал случай из жизни своего брата, который был служащим на постройке железных дорог. Однажды вследствие преждевременного взрыва мины он взлетел на воздух и упал довольно далеко от места своей работы. После этого случая у брата был удержан полудневный заработок за то, что он отлучился со службы, Однажды брат Марка Твена построил себе подземную квартиру. Он перенес в нее кровать, стол и лампу, а крышей ему послужил большой, но продырявленный посредине, кусок парусины. В первую же ночь через дыру в крыше свалилась корова и потушила лампу. Брат терпеливо помог вытащить животное наверх и привел все в порядок. Он поступил точно также и на следующую ночь, и так далее каждую ночь. В сорок шестую ночь, когда вниз опять упала корова, брат заметил: "Дело начинает приобретать однообразный характер". Профессор анатомии после лекции о носовой полости спрашивает, все ли было понятно слушателям, и, получив утвердительный ответ, продолжает: "Сомневаюсь, потому что даже в городе с миллионным населением людей, понимающих анатомию носовой полости, можно сосчитать по одному пальцу , простите, по пальцам одной руки". Один психоаналитик на вопрос, что он делает со своими пациентами во время приема, ответил, пожимая плечами: он налагает на них штраф в столько-то крон за их шалости. Когда Зигмунд Фрейд только начинал свою врачебную практику, доктор Хробек рассказал ему о женщине, страдавшей припадками страха. Несмотря на восемнадцатилетнее замужество, она была еще девственна, так как ее муж был полным импотентом. Единственным рецептом, который мог вылечить бедняжку, по мнению доктора Хробека был следующий: "Rp. Penis normalis Dosim Repetatur!" Но, к сожалению, медицина XIX века не могла его прописать. Бернард Шоу однажды зло заметил, что быть влюбленным, значит неподобающим образом переоценивать разницу между одной женщиной и другой. Один из знакомых Фрейда господин Ледерер познакомился в Венеции с одним соотечественником. Когда он представлял нового знакомого жене, то выяснилось, что он позабыл его фамилию, и пришлось ограничиться невразумительным бормотанием. Когда он снова встретился в Венеции со своим новым знакомым, он со смущением признался, что позабыл его фамилию и попросил его назвать себя. Ответ собеседника свидетельствовал о его хорошем знании людей: "Охотно верю, что вы не запомнили моей фамилии. Я зовусь так же, как вы, Ледерер!"

Почему кирпич является идеальным оружием? 1) Кирпич дешев. 2) Кирпич доступен. 3) Hа кирпич не нужно разрешение. 4) Для хранения кирпича не нужно специальных условий. 5) Кирпич не нуждается в апгрейде. 6) К кирпичу не нужны ни пульки, ни баллоны, ни патроны, ни батарейки. 7) Кирпич не только выглядит как настоящий, но и является таковым. 8) Кирпич всегда выглядит внушительно. 9) У кирпича очень хорошее останавливающее действие. 10) Кирпичом не обязательно попадать точно в глаз, горло или колено. 11) Кирпич привязанный к веревке становится оружием массового поражения. 12) Вы не можете надышаться кирпичом при его применении. 13) К кирпичу не придерутся ППСники. Даже если вы будете нести его в руке. 14) Ваш ребенок не застрелит друга, если вы случайно оставите кирпич на столе. 15) Кирпич можно разломить - достаточно и половины дозы. 16) Из двух десятков кирпичей можно сделать бронежилет. 17) Hа кирпиче можно сидеть. 18) Hа двух кирпичах можно жарить шашлыки. 19) Из трех кирпичей получается отличная ловушка для грузинской мыши. 20) Кирпич бесшумен. 21) Кирпич имеет неограниченный боезапас. 22) Кирпич можно использовать как средство общей анестезии. 23) Кирпич не нуждается в обслуживании и не ломается. 24) Кирпич никогда не дает осечек. 25) Применение кирпича возможно без всякого обучения и чтения нудных инструкций. 26) При виде кирпича у вас никогда не возникнут мысли о суициде. 27) Кирпич не регистрируется метало-детекторами

Со временем дерево может повести как угодно, тут я согласен с 298СД. Кстати, насколько я помню, топор был найден в пещере, т.е. от лежал достаточное количество времени на открытом грунте (если не все время).

Да, если пишут, то никаких претензий.

Виды траура. Культ героев. Рыцарство Людовик XI никогда более не пользовался платьем, бывшим на нем при получении какого-нибудь неприятного сообщения, и никогда более не садился на лошадь, на которой он в тот момент был. Он даже велел вырубить участок Лошского леса на том месте, где он получил сообщение о смерти своего новорожденного сына. Вестников, доставивших неприятные известия, он также более не желал видеть, так как они внушали ему страх. Чем выше был ранг знатной особы, тем героичнее должен был выглядеть траур по усопшему. Королева Франции в течение года не должна была покидать покои, в которых ей сообщили о смерти ее супруга. Для принцесс этот срок ограничивался шестью неделями. Когда Изабелле Бурбонской, графине Шароле, сообщили о смерти ее отца, она сначала присутствовала на траурной церемонии в замке Коувенберг, а потом на шесть недель затворилась у себя, которые провела в постели, обложенная подушками, но полностью одетая. Ее комната была сверху донизу завешана черным, на полу вместо мягкого ковра была расстелена большая черная ткань, и обширная передняя также была завешена черным. Придворная дама Алиенора де Пуатье писала: "Когда Мадам оставалась сама по себе, вовсе не пребывала она неизменно в постели, а также и в комнате". Знатным дамам полагалось оставаться в постели в течение шести недель, только соблюдая траур по мужу. По отцу или по матери - всего девять дней, а оставшийся до истечения шести недель срок они проводили сидя около постели на большом куске черной материи. В период траура по старшему брату в течение шести недель не выходят из комнаты, а пребывание в постели не является обязательным. Упоминавшаяся выше Алиенора де Пуатье сообщает, что по смерти одного из супругов траур следует носить два года, "если только не последует нового брака". А среди высокой знати новые браки заключались довольно часто. Регент Франции при Генрихе VI герцог Бедфордский женился уже через пять месяцев после смерти своей супруги. Зеленый цвет для постельного белья в XV веке был привилегией королевы и принцесс. Покои, в которых пребывает королева Франции после родов, убирают зеленым шелком, а до этого они был затянуты белым. На столике в этих королевских покоях постоянно горят две большие свечи в серебряных подсвечниках, ибо ставни могут быть открыты только через четырнадцать дней. По средневековым воззрениям ангельские существа составляли иерархию из девяти групп - три триады по три группы. Вся иерархия носила название "девяти чинов ангельских". Вот эти чины в нисходящем порядке: Серафимы; Херувимы; Престолы; Господства; Силы; Власти; Начала; Архангелы; Ангелы. По латыни "чин" передается словом "ordo", что также означает и "порядок", и "ряд", и "сословие". В Средние века земной распорядок сословий полагали отражением небесной иерархии. 27 марта 1351 года у Плоермоля в Бретани между англичанами и французами было подписано соглашение о Битве Тридцати (Combat des Trente), что было неким средним между сражением и турниром. В ней должно было участвовать по тридцать рыцарей с каждой стороны. Французами командовал маршал Франции Жан де Бомануар (Фруассар спутал его с сыном Робером). Во главе англичан стоял капитан Джон Бемборо. В этой группе были также немцы и бретонцы. Названные выше лица и подписали упомянутое соглашение, которое заканчивалось такими словами: "и содеем сие таким образом, что в последующие времена говорить об этом будут и в залах, и во дворцах, на рыночных площадях и в прочих местах по всему свету". Фруассар назвал этот бой просто великолепным, но заканчивает его описание примечанием: "Одни в этом узрели доблесть, другие - лишь дерзости и оскорбления". В Средние века широко почитался культ различных героев, а рыцари в своих поступках должны были следовать высоким образцам древности, в особенности Рима. Недаром уже к XIII сложился культ Девяти Бесстрашных. Это была группа из девяти героев: трех язычников, Гектор, Цезарь, Александр; трех евреев, Иисус Навин, Давид, Иуда Маккавей; и трех христиан, Артур, Карл Великий и Готфрид Бульонский. Несколько позже к этой группе добавились и девять героинь. В этом списке почти всегда присутствовали царица амазонок Пентесилея, царица скифов Томирис, Семирамида, но канонического списка девяти героинь не существовало. Когда в 1431 году Генрих VI вступал в Париж, перед ним шествовали и эти восемнадцать фигур, каждая со своим гербом. В XV веке Людовик Орлеанский одобрил добавление к списку героев и славного коннетабля Бернара дю Геклена (Дюгеклена), чье изображение и появилось вскоре в большом зале замка Кюси. Имя Жанны д'Арк к списку девяти героинь добавлено не было. В 1467 году герцог Карл Смелый подавил мятеж в Мехелене и наказал главарей. Приговор гласил, что одного из них следует казнить, а остальные приговаривались к пожизненному изгнанию. Герцог восседал напротив эшафота, сооруженного посредине рыночной площади. Осужденного поставили на колени, и палач уже обнажил меч, когда Карл, до той поры скрывавший свое намерение, крикнул палачу: "Стой! Сними с него повязку, и пусть он встанет". Вот настоящий рыцарский поступок! Хронист Шателлен говорит по этому поводу: "И тогда я приметил, ...что сердце его влеклось к высоким, особенным помыслам для грядущих времен, дабы особенный сей поступок стяжал ему честь и славу". Недаром герцог с юности читал о геройских подвигах Гавейна и Ланселота, а также о различных деяниях героев древности, среди которых он особенно выделял Цезаря, Ганнибала и Александра, "коим он желал следовать и подражать". Жан ле Менгр, более известный нам под именем маршала Бусико, в 1401 году прибыл как представитель Карла VI в Геную. Однажды он шел по улицам города, учтиво кланяясь встречным дамам, и поклонился двум незнакомым женщинам, после чего между ним и его оруженосцем Гюгененом состоялся следующий диалог. Гюгенен: "Монсеньор, что это за две дамы, коих вы учтиво приветствовали?" Бусико: "Гюгенен, сего не знаю". Гюгенен: "Монсеньер, да ведь это публичные девки!" Бусико: "Публичные деки? Гюгенен, да я лучше поклонюсь десяти публичным девкам, нежели оставлю без внимания хоть одну достойную женщину!" Еще в 1409 году, при жизни маршала, было составлено его подробное жизнеописание. В нем Бусико выведен идеальным и очень набожным рыцарем, который даже своих слуг отучил от сквернословия, обратив их к благочестию и благопристойности. На рыцарских турнирах в ношении платка или предмета одежды возлюбленной дамы, еще сохранявших аромат ее волос или тела (м-да, те еще ароматики!), явно выражался эротический элемент. Возбужденные поединками дамы дарили рыцарям одну свою вещь за другой, и часто по окончании турнира они оставались без рукавов и с босыми ногами. Турниры разжигали такие страсти, которые довольно часто приводили к нарушению супружеской верности, что привлекало всеобщее внимание и возбуждало долгие толки. Недаром церковь упорно вела борьбу с этим обычаем, издавались различные указы о запрещении турниров, а смертельно раненые на них полностью лишались помощи церкви. Наличие на копье рыцаря знамени, простого или раздвоенного, или вымпела, часто называемого значком, указывало на его право командовать большим или меньшим отрядом. Герцог Бедфордский попытался сделать юного Филиппа Бургундского кавалером ордена Подвязки. Филипп, однако, понял, что в этом случае он будет навсегда привязан к королю Англии, и нашел способ вежливо уклониться от этой чести. Когда же позднее Карл Смелый принял орден Подвязки, и даже носил его, Людовик XI воспринял это как нарушение соглашения в Перонне, не разрешавшее герцогу Бургундскому вступать в союз с Англией без согласия короля Франции.

Существует предание, что в 1717 году у могилы Ришелье Петр I будто бы сказал: "О, великий министр! Я отдал бы тебе половину своего царства, чтобы ты научил, как управлять другою половиною". О деле царевича Алексея написано множество трудов, но во многих из них говорится о том, что царевич был врагом реформ, проводимых отцом, и опирался на приверженцев старины. Даже современный историк Н.И. Павленко пишет, что Алексей "внутри страны в борьбе за власть ориентировался на силы, враждебные преобразованиям". Однако из главных сторонников Алексея он в своем большом труде называет только Кикина. Мне кажется, что одного Кикина было бы мало для того, чтобы подтолкнуть царевича к бегству. Да и с самим Кикиным не совсем ясно, был ли он таким уж врагом петровских реформ? Что ж, давайте, вернемся к делу несчастного царевича и посмотрим, кто же окружал и поддерживал Алексея, и на чью поддержку он рассчитывал. Алексей прибыл в Вену 10 (21) ноября 1716 года и так объяснял свой поступок имперскому вице-канцлеру Шеннборну: "Отец хочет лишить меня жизни и короны. Я ни в чем перед ним не виноват; я ничего не сделал моему отцу. Согласен, что я слабый человек; но таким воспитал меня Меншиков. Здоровье мое с намерением расстроили пьянством. Теперь говорит мой отец, что я не гожусь ни для войны, ни для правления; у меня, однако же, довольно ума, чтобы царствовать". Незадолго до суда и смерти Алексей сказал: "Я имел надежду на тех людей, которые старину любят так, как Тихон Никитич (Стрешнев); я познавал из их разговоров, когда с ними говаривал, и они старину хваливали..." Петр же Первый говорил Толстому: "Когда б не монахиня [постриженная царица Евдокия], и не монах [епископ ростовский Досифей], и не Кикин, Алексей не дерзнул бы на такое неслыханное зло. Ой, бородачи! Многому злу корень старцы и попы; отец мой имел дело с одним бородачем [патриархом Никоном]], а я с тысячами". Еще 19 января 1716 года Петр писал царевичу: "Возмогут тебя склонять и принудить большие бороды, которые, ради тунеядства своего, ныне не в авантаже обретаются, к которым ты и ныне склонен зело". Вроде бы складывается ясная, цельная и знакомая по фильмам и книгам картина. Но хочется немного покопаться в том времени, в окружении царевича и внимательнее всмотреться в происходившие события. Вначале я приведу еще пару примеров примерно из того же времени, определенным образом характеризующих петровские реформы. Известно, что в ответ на просьбу восстановить патриаршество Петр потряс кортиком перед собранием иерархов и крикнул: "Вот вам булатный патриарх!" В "Духовном регламенте", обнародованном в 1721 году и регулировавшем жизнь русской церкви после реформы, была и такая статья: "Монахам никаких по кельям писем, как выписок из книг, так и грамоток светских, без собственного веления настоятеля, под жестоким на теле наказанием, никому не писать и грамоток, кроме позволения настоятеля, не принимать, и по духовным и гражданским регулам чернил и бумаги не держать, кроме тех, которым собственно от настоятеля для общедуховной пользы позволяется. И того над монахи прилежно надзирать, понеже ничто так монашеского безмолвия не разоряет, как суетная их и тщетная письма". Но еще раньше для борьбы с "подметными" письмами 18 августа 1718 года Петр издал указ, которым под смертною казнию запрещалось писать запершись. Недоносителю была объявлена равная казнь. Теперь, мне кажется, настала пора вернуться к несчастному царевичу, рискнувшему хотеть жить не так, как велел ему его царственный папочка. Еще с юности около царевича сложилась небольшая группа людей, как-то связанных с покойной бабушкой Алексея Натальей Нарышкиной и постриженной царицей Евдокией. Но никакого политического веса они не имели и государственных постов не занимали. Самыми известными из них были: учитель и воспитатель царевича Никифор Вяземский; управляющий хозяйством Фёдор Еварлаков, муж кормилицы Алексея; духовник царевича Яков Игнатьев. Еще было три рядовых священника. Это была, так называемая, "домашняя оппозиция", ни к каким реальным действиям неспособная. Но свою оппозиционность и чуждость новым власть имущим это окружение просто культивировало. У них были свои прозвища, например, "отец Иуда", "брат Ад", переписывались между собой они с помощью специального шифра, но никаких серьезных замыслов за этим не было. Они были совершенно бессильны и сознавали это. Кроме того, опасаясь обвинений в государственной измене, они должны были избегать любых сношений с местами, вблизи которых содержалась мать царевича. Путешествуя по Европе, Алексей писал своему духовнику: "Во Владимир, мне мнится, не надлежит вам ехать; понеже смотрельщиков за вами много, чтоб из сей твоей поездки и мне не случилось какое зло..." Яков Игнатьев в юности был единственным человеком, который оказывал на царевича сильное влияние, так что наследник престола даже признавал над собой полную его власть, но после женитьбы Алексея и его переезда в Петербург, их отношения практически прервались. Недаром Игнатьев в письме к Алексею сетовал на ушедшее прошлое: "Во время первопришествия твоего ко мне в духовность, лужащу пред нами, во твоей спальне, в Преображенском, на столце, святому Евангелию, и мне тя пред ним вопросившу ситце: будешь ли заповеди Божия исполняти, и предания Апостольская и святых отцов хранити, и мене, отца своего духовного, почитати, и за Ангела Божия и за Апостола имети, и за судию дел своих, и хощеше ли меня слушати во всем, и веруешь ли, яко и аз, аще и грешен есть, но такову же имею власть священства от Бога, мне недостойному дарованную, и ею могу вязати и решати, какову власть даровал Христос Апостолу Петру и прочим Апостолам... И на сия вся вопрошения моя благородие твое пред Святым евангелием сице соответствовал: Заповеди Божия и предания Апостольская и святых Его вся с радостию хощу творити и хранити, и тебе, отца моего духовного, буду почитати и за Ангела Божия и за Апостола Христова и за судию дел своих имети, и священства своего власти слушати и покоритися во всем должен". Но эти времена ушли. Яков Игнатьев был протопопом придворного собора у Спаса на Верху в Кремле. Он был близким другом и единомышленником ростовского епископа Досифея, покровителя царицы евдокии. Именно поэтому он и оказался духовником царевича Алексея и смог внушить ему такое безграничное доверие. Эти письма попали в руки Петра только уже после казни и протопопа, и царевича Алексея, а то неизвестно, как бы еще повернулось дело, и сколько было бы еще жертв... А во время следствия по делу царицы Евдокии в 1718 году старик держался стойко и не назвал ни одного имени. И это при тех методах дознания! Но в Петербурге Алексей совершенно вышел из-под влияния своего духовника, и в своих "грамотках", случалось, бранил протопопа, не выбирая выражений, на что тот и жаловался своему духовному сыну: "Многократне ты меня ругал и всячески озлоблял, а в некоем доме и за бороду меня драл..." О каком уж тут влиянии можно было теперь говорить. У царевича появились новые друзья и советчики. В первую очередь это были Кикин и князь Василий Владимирович Долгорукий. Раз уж снова всплыло имя Кикина, который, как известно, был одним из главных помощников Петра в деле создания российского флота, посмотрим, что же за флот создал Петр. С этой целью я позволю себе дать краткий обзор соответствующих мест из труда П. Милюкова "Очерки по истории русской культуры". Много пишут о том, что Петр дал стране выход к морю и создал в России военно-морской флот. Посмотрим, соответствовали ли огромные издержки полученному результату? Игрушечная флотилия, сопутствовавшая армии при взятии Азова, пропала. Тогда Петр решает построить большой военно-морской и торговый флоты. Землевладельцы должны были построить 90 кораблей, и сам царь собирался построить 90. Но в 1700 году, вернувшись из Голландии, царь бракует всю работу и начинает все заново. Однако перед польским королем Августом он хвастается, что у него 80 кораблей, по 60 и 80 пушек на каждом. Когда же началось завоевание Финляндии в 1713 году, у Петра оказалось всего четыре линейных корабля и пара фрегатов, остальное были галеры. Все эти годы Петр ездил на воронежские верфи и занимался постройкой новой Троицкой верфи близ Таганрога. Затрачены огромные средства, не говоря уж о гибели множества людей... После Прутского похода все рухнуло: гавань срыта, а корабли или выданы Турции, или догнивали на месте. Все дело переносится на Север, и к 1719 году у Петра уже 28 линейных кораблей, и каких усилий и средств это стоило! Но ведь ни Петербург, ни Кронштадт не могли считаться настоящими портами. Да и в пресной воде суда очень быстро гниют. Начинается строительство базы Рогервик близ Ревеля. У шведов в свое время не хватило средств и сил для укрепления этой бухты, Петра же такие пустяки не смущают. Сгоняются тысячи людей, сводятся леса в Эстляндии и Лифляндии, но природа берет свое, и, уже при Екатерине, этот проект был отставлен. Что же получилось? Когда при Анне Иоанновне потребовались суда для военных операций в Балтийском море, выяснилось, что флота-то у России фактически и нет. [М. б. он просто сгнил в пресных водах?] Вот такие вот дела... Оставим книгу Милюкова и бегло взглянем на некоторые другие реформы Петра. Сокращать свою армию Петр не хотел, да и не мог. Оставалось только увеличивать налоги. Уже осенью 1715 года Петр велел Роману Брюсу, брату известного Якоба Брюса, "осведомитца, с коликого числа мужиков у шведов был солдат и драгун, и по чему было положено на двор, или на так, или поголовщину, и каким образом оных и их офицеров держали на квартирах". Дело шло к подушному налогу. 10 апреля в реестре дал, рассмотренных царем, записано: "О разделении войск по крестьянам сухопутных и рекрут морских, кроме гвардии и провианта". Главная идея податной реформы заключалась в том, что армейские полки, распределялись по всей территории России и становились на содержание местных жителей. В таких местностях армейское начальство должно было стать хозяином положения. Налоговой единицей вместо "двора" теперь становилась "душа", только мужская, но сюда входили и младенцы, и лица умершие вскоре после проведенной переписи. Без переписи было невозможно даже хотя бы приблизительно определить количество податных единиц. Перепись шла тяжело, люди старались от нее ускользнуть, так как ничего хорошего от властей они не ждали. Проводившаяся силами гвардии и армии, перепись походила на военную операцию.

Тиберий покинул Рим и отсиживался на Родосе. Рассказывают, что Юлия тем временем принимала у себя любовников целыми толпами и любила в пьяной компании разъезжать по улицам Рима. Она могла заниматься любовью с одним из спутников прямо на улице, а однажды даже проделала это на ростральной трибуне, той самой, с которой оглашались строгие законы о нравственности. Рассказывали, что она велела ежедневно водружать на голову Марсия, спутника Вакха, столько венков, сколько любовников у нее было за ночь. Августу докладывали о ее проделках, но он долго не решался покарать единственную дочь. Но, наконец, его терпение лопнуло, и он сослал Юлию на остров Пандатерию. Пострадали и многие из любовников Юлии: так Криспин, Клодий и Сципион были высланы из Рима, а Семпроиня Гракха Август сослал на остров Керкину у северного побережья Африки (не путать с Керкирой, та находится совсем в другом месте). Позднее Тиберий там его и казнил по закону об оскорблении величия. Сразу погиб только Юлий Антоний, но о его смерти сохранилось две версии. По одной из них, он покончил жизнь самоубийством, а по другой - его казнили по обвинениям в прелюбодеянии и в государственной измене. Юлия уже никогда не вернулась в Рим. Тиберий, получив известия о ссылке Юлии, написал Августу письмо с просьбой помиловать его жену, но принцепс отказал, и только через некоторое время перевел ее в Регий в Калабрии, но предварительно он расторгнул ее брак с Тиберием... После смерти Августа Тиберий не вернул свою жену из ссылки, как этого ожидали многие, а вновь перевел её на Пандатерию. Денег на её содержание из государственной казны он не выделял на том основании, что в завещании Августа об этом ничего не говорилось. Неплохо было бы сказать здесь же несколько слов и о знаменитой Ливии, третьей жене Августа. Многие автры любят выставлять ее чуть ли не образцом римской добродетельной женщины. Ну, что ж, посмотрим, каков этот образец? Да, в безудержном разврате Ливию не упрекали, не то что Юлию. Итак... Ливия была женой Тиберия Клавдия Нерона, который во время гражданских войн примкнул к противникам Августа и имела от него сына Тиберия, будущего императора. Но до этого было еще очень далеко. Пока же Тиберий Клавдий Нерон с Ливией и ребенком во время одного из примирений между Августом и Марком Антонием вернулся в Рим. Ливия была очень красива, происходила из древнего и очень знатного рода Клавдиев и обладала манерами настоящей аристократки. Все это произвело сильное впечатление на Августа, который стал оказывать ей различные знаки внимания. Считается, что Ливия отвечала Августу взаимностью, ведь тот был не только принцепсом, но и очень красивым мужчиной. Впрочем, первое для Ливии было все-таки важнее. Как относился к этому её муж, осталось неизвестным. Тем временем у Августа окончательно испортились отношения с его второй женой Скрибонией, и как только она произвела на свет девочку, Юлию (о которой мы говорили выше), Август сразу же с ней развелся. После этого Август надавил на Тиберия Нерона и заставил того отдать Августу свою жену Ливию. Историки до сих пор любят спорить о том, знала ли об этом сама Ливия, а если знала, то какова ее роль в этом деле. Дело осложнялось еще и тем, что Ливия была в это время на шестом месяце беременности. По римским же законам женщина после смерти мужа или после развода не могла выйти замуж раньше, чем через девять месяцев. Это делалось для того, чтобы было легко определить родовую принадлежность родившихся в это время детей. В Риме, впрочем, многие полагали, что отцом будущего ребенка является сам Август. Принцепс же решил всем продемонстрировать, что он очень уважает и чтит старинные римские законы. Он созвал коллегию понтификов и попросил их вопросить различных оракулов о воле богов: может ли он взять в жены беременную женщину. Как вы думаете, уважаемые читатели, какова же была воля богов? Ну, разумеется, все они горячо приветствовали решение дорогого принцепса! Так что Август с чистой совестью мог жениться на Ливии, ведь он выполнял волю богов. Тиберий Нерон был вынужден лично передать Августу свою бывшую жену. Во время свадьбы и последующего обильнейшего пиршества произошел забавный случай. Один из подвыпивших гостей (или притворявшийся пьяным) увидел Ливию, сидящую рядом с Августом, и спросил: "А почему ты, госпожа, не сидишь рядом со своим мужем?" Всех это очень развеселило. Смеялся и сам Август. Через три месяца у Ливии родился сын, которого назвали Клавдий Друз Нерон. Август сразу же отослал новорожденного младенца Тиберию Нерону, чтобы рассеять подозрения в своем отцовстве, но римляне были уверены, что настоящим отцом Друза был принцепс. По Риму даже ходила такая шутка: "Везет же могущественным счастливчикам! Они могут произвести на свет ребенка всего за три месяца!" Не следует считать случай с женитьбой Августа на беременной жене другого римлянина чем-то исключительным. Прецеденты уже были, и я лишь напомню вам о наиболее известных из них. Помпей с свое время женился на Эмилии, дочери Эмилия Скавра, когда она была женой другого человека и тоже была беременной. Знаменитый римский оратор Катон из Утики был женат на Марсии и имел от нее нескольких детей. Но вот его друг Гортензий попросил его уступить ему свою жену, и Катон без колебаний согласился на это. Когда же Гортензий умер, Катон вернул себе Марсию. В этом деле, правда, была и материальная подоплека, недаром римляне часто упрекали Катона в том, что он отдал жену, когда она была бедной, а вернул её, когда она разбогатела. И так поступал знаменитый Катон, которого принято считать образцовым древним римлянином, сторонником и последователем древних традиций! Что же тогда говорить о тех римлянах, которые образцами не были, а были просто типичными римлянами своего времени? Тогда мы с большим доверием будем относиться к страницам "Сатирикона", эпиграммам Марциала и сатирам Ювенала. А просто увести жену у другого гражданина, особенно если ты занимаешь видное положение в государстве, было в Риме довольно обычным делом. Идеалы, которыми так восхищался Тит Ливий, давно уже покрылись паутиной и пылью. Больше у Ливии детей не было, поэтому все свое тщеславие она направила на то, чтобы как можно больше возвысить своего сына Тиберия. Считается, что это ей неплохо удалось. Она была верной женой Августа, и больше о ее нравственности никаких сплетен до нас не дошло. Август очень уважал свою третью жену, часто советовался с ней и считался с ее мнением. Что-то я слишком уж отклонился от темы. О Ливии, наверно, следует написать отдельный очерк, что я немного позднее и сделаю, а пока вернемся к законам о нравственности. Под острой критикой нового закона со стороны крайних ревнителей старины, были выработаны два новых закона: закон против роскоши (lex sumptuaria) и знаменитый закон против прелюбодеяния (lex Jlia de pudicitia et de coercendis adulteris) или, как его чаще называют, lex de adulteris. Первый закон ограничивал не только роскошь в постройках, но и ограничивал употребление шелка и драгоценностей, расходы на пиршества и т.п. Закон о прелюбодеянии должен был не только наказать прелюбодеяние, но и очистить нравы самих римлян. Этот закон сохранял за главой семейства право убить дочь прелюбодейку и ее сообщника на месте преступления. Муж мог теперь убить любовника жены, только если заставал его в своем доме и тот принадлежал к одной из следующих категорий: был комедиантом, певцом, танцовщиком, был привлечен к публичному обвинению и не восстановлен в своих правах или был отпущенником семьи. Жену муж мог убить только в том случае, если она была захвачена вместе с любовником в его доме. После обнаружения прелюбодеяния муж, а если он не предпринимал никаких мер, то отец, должны были в течение 60 дней привести нарушившую верность жену, римскую гражданку, в судебную комиссию, возглавляемую претором. Если муж или отец в продолжение еще четырех месяцев не выступал обвинителем, то всякий мог подать жалобу. Наказания были довольно суровыми: прелюбодей приговаривался к пожизненному изгнанию и конфискации половины имущества; прелюбодейка приговаривалась к пожизненному изгнанию, потере половины ее приданого, трети ее состояния и запрещению нового брака, что означало, что она впредь могла жить с мужчиной только в качестве наложницы. Содействие прелюбодеянию: предоставление дома для свиданий любовников, извлечение мужем выгод из прелюбодеяния жены или оставление жены у себя после раскрытия прелюбодеяния, - все это составляло преступление сводничества и наказывалось так же, как прелюбодеяние. Женщина же не могла обвинить мужа в прелюбодеянии, который мог иметь связи с незамужними женщинами, не принадлежавшими к высшей аристократии. Если же такие связи были, то мужа обвиняли не в неверности своей жене, а в прелюбодеянии с женой другого или в разврате. Получилось, что этот закон был направлен против римских граждан, главным образом, против сенаторов и всадников, в то время как вольноотпущенники и иностранцы могли совершать прелюбодеяния сколько угодно. Так как критика законов о нравственности не утихала, то в 9 году до Р.Х. был принят закон Папия и Поппея, который еще больше ограничивал права холостяков и лиц, не имеющих детей, в том числе и на получение наследства. Этот же закон увеличивал отсрочку для повторного брака женщинам до трех лет. Интересно, что сами законодатели Папий и Поппей не имели ни жен, ни детей. Несколько слов о разводе в Риме. Для расторжения брака без объявления причин нужно было взаимное согласие супругов, но часто для развода было достаточно желания и одного из них. При Августе был издан закон о нарушении супружеской верности, по которому о разводе надлежало объявить в присутствии 7 свидетелей, вручив супругу или супруге разводное письмо. В дополнение к очерку приведу несколько уголовных историй из времен правления Тиберия, о которых упоминает Тацит. В 17 году после Р.Х. были изданы строгие указы сената против распутного поведения женщин и было строжайше запрещено промышлять своим телом тем, чьи деды, отцы или мужья были римскими всадниками. Поводом послужило то, что Вистидия, дочь претора, объявила эдилам, что занимается проституцией. В соответствии с древними обычаями достаточной карой для продажных женщин было их собственное признание в своем позоре. От мужа Вистидии, Тетидия Лабеона, потребовали объяснения, почему он не наказал, согласно закону, свою изобличенную в прелюбодеянии жену. Муж в свое оправдание сослался на то, что предоставленные ему по закону на обдумывание 60 дней еще не прошли. Тогда решили, что достаточным наказанием будет постановление против Вистидии и ее ссылка на остров Сериф. В 24 году претор Плавтий Сильван по невыясненным причинам выбросил из окна жену Апронию. Доставленный тестем Луцием Апронием к Тиберию, он принялся сбивчиво объяснять, что крепко спал и ничего не видел, и что его жена умертвила себя по доброй воле. Тиберий немедленно направился в его дом и осмотрел спальню, в которой сохранились следы борьбы, показывавшие, что Апрония была сброшена вниз насильственным путем. Тиберий обо всем этом доложил сенату, и после назначения судей бабка Сильвана, Ургулания, послала ему кинжал. После неудачной попытки заколоться подсудимый велел вскрыть себе вены. Вскоре к суду была привлечена первая жена Сильвана, Нумантина, которую обвиняли в том, что она посредством заклинаний и приворотного зелья наслала безумие на своего бывшего мужа, но ее признали невиновной. Испанец Секст Марий был обвинен в кровосмесительной связи с собственной дочерью и сброшен с Тарпейской скалы. О любопытном деле Лепиды я уже писал в http://arkaim.co/topic/397-013-progulki-po-tatcitu/#entry6057

Врач и глухой Глухой обратился за советом к врачу, и тот поставил ему правильный диагноз, что пациент глух, потому что слишком много пьет. Врач посоветовал глухому прекратить возлияния, и тот обещал последовать его совету. Через некоторое время врач встречает своего пациента на улице и громко его спрашивает, как идут его дела. Тот отвечает: "Благодарю вас, вам не нужно так кричать, господин доктор, я отказался от пьянства и опять хорошо слышу". Через некоторое время они снова встречаются. Доктор обычным голосом спрашивает его о состоянии здоровья, но замечает, что его не понимают. Он закричал пациенту в ухо: "Мне кажется, что вы опять пьете водку!" Пациент объясняет: "Вы правы. Я опять начал пить водку, но я хочу объяснить вам почему. Покуда я не пил, я слышал. Но все, что я слышал, было не так хорошо, как водка". Два галицийских еврея встречаются на станции у вагона железной дороги. Один из них спрашивает: "Куда ты едешь?" Второй отвечает: "В Краков". Первый вспылил: "Ну, посуди сам, какой ты лгун! Когда ты говоришь, что едешь в Краков, то ты ведь хочешь, чтоб я подумал, что ты едешь в Лемберг. А теперь я знаю, что ты действительно едешь в Краков. Почему же ты лжешь?" Член "гражданского кабинета" в Австрии так ответил на вопрос о солидарности кабинета: "Как мы можем вносить одинаковые предложения, когда мы не выносим друг друга?" К 70-летию со дня рождения одного азартного игрока пришла такая телеграмма: "Trente et quarante". [Trente-et-quarante - тридцать-сорок, азартная игра.] Майонез или шпинат Некто сидел за столом, на который была подана рыба. Он дважды хватает руками майонез и проводит им по своим волосам. На удивленный взгляд соседа он, как бы замечая свою ошибку, говорит: "Pardon, я думал, что это шпинат". Жизнь как мост Встречаются двое. Один говорит: "Жизнь, это - цепной мост". Второй спрашивает: "Почему?" Первый говорит: "А я знаю!" Тетка Фрейда благодаря замужеству попала в свое время в семью Гейне. Однажды она за столом оказалась соседкой человека, который показался ей неприятным, и с которым другие обходились свысока. Она тоже не чувствовала необходимости быть к нему более снисходительной. Лишь много лет спустя она узнала, что тот кузен, которым пренебрегали и которого презирали, был Генрих Гейне. Великой актрисе Голмейер (Gallmeyer) однажды задали нежелательный вопрос: "Сколько вам лет?" Стыдливо опустив глаза, актриса ответила: "В Брюнне". Людоед Вопрос: "Кем является людоед, сожравший своего отца и мать?" Ответ: "Сиротой". Вопрос: "А если он сожрал к тому же всех своих остальных родственников?" Ответ: "Это - наследник всего имущества". Вопрос: "А где такое чудовище может найти симпатию к себе?" Ответ: "В энциклопедическом словаре на букву С." Об одном известном немецком химике рассказывают, что его брак не состоялся потому, что он забыл о часе венчания и вместо церкви пошел в лабораторию. Он был настолько умен, что ограничился одной этой попыткой и умер холостяком в глубокой старости.

Возле р. Северский Донец, Украина