Yorik

Упадок рогов Мирабо как-то сетовал: "Весьма досадно, что мы так уронили значение рогов. Я хочу сказать, что никто на них теперь не обращает внимания. В былое время они давали их носителю определенное положение в свете – на него смотрели, как в наши дни смотрят, например, на игрока. А ныне рогоносца просто не замечают". Лучший лекарь Людовику XV доложили, что один из его гвардейцев вот-вот отдаст богу душу, так как, дурачась, он проглотил экю в шесть ливров (серебряная монета весом более 19 граммов). Король тут же велел звать кого-нибудь из лейб-медиков, на что герцог Ноайль возразил: "Звать надо не их, государь". Король озадачился: "Кого же тогда?" Герцог ответил: "Аббата Терре". [Генеральный контролер финансов Франции в то время.] Король изумился: "Аббата Терре? Почему именно его?" Герцог пояснил: "Он немедленно обложит эту крупную монету десятиной, повторной десятиной, двадцатиной, повторной двадцатиной, после чего экю в шесть ливров станет обычным экю в тридцать шесть су, выйдет естественным путем, и больной выздоровеет". Возраст - не помеха! Кардинал де Флери (1653-1743), первый министр в 1726-1743 годах, враждебно относился к супруге короля Людовика XV Марии Лещинской (1703-1768), дочери короля Станислава. О причинах этой враждебности стало известно только после ее смерти, когда было обнаружено письмо короля Станислава к дочери, которое он написал ей в ответ на ее просьбу посоветовать ей, как держать себя с кардиналом. Дело в том, что кардинал настойчиво домогался благосклонности королевы. Да, Флери в то время было уже семьдесят шесть лет, но всего за несколько месяцев до написания этого письма он изнасиловал двух женщин. Препятствия для брака Когда д’Энво был генеральным контролером финансов (1768-1769), он обратился к королю за разрешением на вступление в брак. Король, знавший, кто невеста, ответил: "Вы для нее недостаточно богаты". Тогда д’Энво намекнул, что этот недостаток искупается его должностью, на что король возразил: "О, нет! Место можно и потерять, а жена останется". Что такое Версаль? Один острослов так описал Версаль: "Это такое место, где, даже опускаясь, надо делать вид, что поднимаешься; иными словами, где надо гордиться тем, что вы знаетесь с людьми, знаться с которыми зазорно". Как окунь Одна дама говорила о де Б*: "Это человек порядочный, но неумный и неуживчивый. Он – точь-в-точь окунь: бесполезен для здоровья, безвкусен и костист". Надо рассеять заблуждение Министра иностранных дел де Верженна как-то спросили, почему он позволил назначить министром по делам Парижа господина де Бретейля (1733-1807), в котором все видели его, де Верженна, преемника. Де Верженн объяснил: "Этого человека знают у нас плохо: он долго жил за границей. Он пользуется незаслуженно хорошей репутацией, и многие считают его достойным поста министра. Подобное заблуждение надо рассеять, а для этого он должен сесть на такое место, где все увидят, что представляет собой барон де Бретейль". Мечты Мирабо как-то размечтался: "Надеюсь, наступит день, когда, выйдя из Национального собрания, где председательствует еврей, я отправлюсь на свадьбу католика, который только что развелся с лютеранкой и теперь женится на юной анабаптистке, а после венчания мы все отобедаем у кюре, тоже состоящего во втором браке, и он представит нам свою новую жену, молодую особу англиканского вероисповедания и дочь кальвиниста". Легко видеть, что уже наступил XXI век, а еще не все его мечты сбылись!

Я непроизвольно сделал серьёзную ошибку, когда написал, что “с окончанием эпохи Хэйан искусство проведения поэтических турниров надолго пришло в упадок”. Приношу извинения за эту ошибку: при написании очерка я так залюбовался турнирами эпохи Хэйан, - довольно компактными как по составу соревнующихся, так и по продолжительности, - что невольно пропустил одно слово, которое кардинально меняло смысл сказанного. Это было слово “небольших”, и вся фраза должна была звучать так: “С окончанием эпохи Хэйан искусство проведения небольших поэтических турниров надолго пришло в упадок”. Эпоху Хэйан в истории Японии обычно ограничивают периодом с 794 года по 1185 год. В 1185 году пало владычество дома Тайра, и власть перешла к дому Минамото. Эпоху Камакура обычно ограничивают периодом с 1185 года по 1333 год, когда к власти пришёл дом Асикага. Правда, иногда начало эпохи Камакура относят чисто формально к 1192 году, когда глава дома Минамото-но Ёритомо (1147-1199) получил титул сейи-тайсёгун – высший воинский титул в стране. Эпоху Камакура сменила эпоха Муромати (1333-1573), но мы не будем на этот раз больше углубляться в историю Японии и вернёмся к поэзии, вернее, к поэтическим турнирам. С началом эпохи Камакура поэтические турниры начинают приобретать всё больший размах, как по количеству участвующих поэтов, так и по продолжительности. К проведению небольших турниров Япония начнёт возвращаться в конце эпохи Камакура и в начале эпохи Муромати, но это не означает, что прекратилось проведение больших турниров. Вернёмся, однако, в эпоху Хэйан и пристальнее взглянем на наиболее знаменитые поэтические турниры. Первым в истории Японии, как я уже говорил, был записан “Турнир в доме главы налогового ведомства” или иначе “Мимбукёкэ утаавасэ”, проходивший в 885 году. Как сказано в сохранившейся записи: "Турнир проводился в доме главы налогового ведомства (“мимбукё”) Аривара-но Юкихира, в годы Нинна. Обе партии подготовили макеты (“сухама”) к своим песням и другие положенные аксессуары". Годы Нинна – период с 885 по 889 год. К сожалению, в сохранившейся записи не названы авторы приведённых стихов и только указано, что в первой паре соревнующихся была провозглашена ничья, а во второй паре победила следующая песня: "Кукушка-ветреница С Отова-горы, Тебе своей я тайны Не открою, Как можно доверять тебе?" Аривара-но Юкихира (818-893), занимавший в то время пост главы налогового ведомства, больше известен у нас, как старший брат выдающегося японского поэта Аривара-но Нарихира (825-880). Однако он и сам был весьма известным поэтом, так как некоторые его стихотворения вошли в императорские антологии, а одна песня-вака была включена в известнейший сборник “Сто стихотворений ста поэтов” (“Хякунин иссю”) составленный в 1235 году известным поэтом Фудзивара-но Тэйка (1162-1241). Вот эта песня: "Мы в разлуке, но На вершинах Инаба Прислушиваюсь К шёпоту горных сосен: Я снова вернусь к тебе". В антологию “Кокинсю” (или иначе “Кокинвакасю”) вошли четыре его песни, вот одна из них: "Если спросят тебя, Что делаю я в этом мире, - Отвечай, что в Сума, Орошая рукав слезами, Соль из водорослей добываю". (Перевод А.А. Долина) Император Монтоку (827-858, правил с 850) за какую-то провинность выслал Юкихиру в поселение Сума. Большую известность получила другая танка Юкихира, которая вошла и в антологию “Синкокинсю”, и в известный сборник новелл “Исэ моногатари”, составление которого приписывают его брату Нарихира. Кстати, на примере этой песни я хочу продемонстрировать трудности, с которыми сталкиваются переводчики японской поэзии. В переводе М.В. Торопыгиной эта песня звучит так: "Конец мой в этом мире Сегодня, завтра ли настанет. Жду пока, Что полноводней — Водопад иль слёз поток?" В переводе академика Николая Иосифовича Конрада (1891-1970): "Век мой... сегодня иль завтра настанет... жду... в ожиданьи - жемчужины слез... Чего же здесь больше?" А вот перевод И.А. Борониной: "Сегодня... Иль, быть может, завтра... Бесцельно жду я повышенья И проливаю слез жемчужины, - Быть может, выше их водопад, чем Нунобики?" Нунобики – известный в Японии водопад близ Кобе. Выбирайте любой вариант, уважаемые читатели. Однако, как ни интересно наше отклонение, всё же следует вернуться к поэтическим турнирам, которых стало проводиться всё больше, начиная с эры Кампё – времени правления 58-го императора Уда (867-931, время правления 887-897). До восшествия на престол Уда был известен как принц Садами, [а после отставки носил имена Тэйдзиин-но микадо, Судзаку-ин дайдзё и Кури]. Будем останавливать наше внимание только на самых заметных из этих турниров, и тут мы не можем пройти мимо “турнира императрицы Кампё” [другое название – “Турнир в покоях императрицы Кампё”], состоявшегося в 898 году. Под “императрицей Кампё” подразумевается принцесса Ханси (833-900), мать императора Уда. На этом турнире были предложены пять тем: “Весна”, “Лето”, “Осень”, “Зима” и “Любовь”. Помимо текстов песен, оглашённых на этом турнире, сохранились также имена некоторых поэтов, предоставивших свои тексты, но никаких оценок судей до нас не дошло, и распределение песен по парам делается в современных публикациях предположительно. Следует отметить, что в этом турнире были представлены стихотворения многих известных поэтов и учёных: Ки-но Цураюки (872-945), Ки-но Томонори (845-904), Минамото-но Масадзуми (?), Фудзивара-но Окикадзе (?), Сосэй-хоси (Ёсиминэ Харутоси, 816?-909), Аривара-но Мунэяна (?-898), Оэ-но Тисато (?), Аривара Мотоката (?), Минамото-но Мунэюки (?-939), Ки-но Акиминэ (?), Оно-но Ёсики (?-902), Фудзивара-но Суганэ (855-910), Ки-но Тосиюки (?-890), Сугано-но Тадаон (?-910). Это всё действительно знаменитые имена в истории японской поэзии, а Цураюки, Томонори, Окикадзе, Сосэй-хоси и Мунэюки входят в число “тридцати шести бессмертных поэтов” Японии. Неудивительно, что песни всех этих поэтов были представлены в первой императорской антологии “Кокинсю” (“Кокинвакасю”) и в ряде других антологий, а стихи некоторых поэтов были даже включены в знаменитый сборник “Хякунин иссю”. По всем вышеуказанным причинам “Турнир императрицы Кампё” считается одним из важнейших этапов при подготовке составления антологии “Кокинсю”. Некоторые танка этого турнира получили огромную известность в Японии. Вот лишь один пример: "Ветер осенний Гуляет в полях, Сдувая росинки с травы. Словно сыплется яшма С разорванной нити". (Перевод И.А. Борониной) Эта танка принадлежит кисти Фунъя-но Асаясу (?) и очень высоко оценивается за изящный вкус и тонкость чувств. Она включена в антологию “Госэнсю” и вошла в “Хякунин иссю”. Важную роль в развитии японской поэзии сыграл и “Турнир в доме принца Корэсада” (осенний), но дата его проведения точно не установлена и колеблется в диапазоне от 882 до 898 годов. Это произошло из-за того, что в доме принца Корэсада [второй сын 58-го императора Коко (830-887, правил с 884)] в этот период проводилось множество различных поэтических мероприятий. Это был довольно представительный турнир, в котором участвовали Мибу-но Тадаминэ (866-965), Томонори, Тосиюки, Оэ Тисато, один из шести бессмертных Фунъя-но Ясухидэ (?) и Ки-но Ёсимоти (?-919). Тадаминэ позднее стал одним из составителей и редакторов “Кокинсю”, а его имя включено в состав 36 бессмертных поэтов. Вот песня кисти Тадаминэ: "В горах Особенно тоскливо Осенью. Всю ночь мне не даёт уснуть Оленя плач..." (Перевод И.А. Борониной) На состоявшемся в 898 году “Турнире цветов валерианы” каждый из соревнующихся должен был представить веточку цветов и песню. В предисловии к записи этого турнира говорится: "Турнир состоялся во дворце Тэйдзиин на следующий год после отречения Тэйдзи-но Микадо. Руководителей Левой и Правой партий не назначали, и эту роль взяли на себя государь и его супруга". Супругой императора была Онси Тюгу, участвовавшая на турнире как Кисай-но мия. На этом турнире практически не участвовали знаменитые поэты того времени за исключением поэтессы Исэ (Исэ-но Миясудокоро, 875-938), которая позднее была включена в число “36 бессмертных поэтов”. Лучшей песней турнира была признана (кто бы мог подумать!) песня Его Величества, который боролся в составе Левой партии: "Валерианы цветок! Удивляй нас своей красотой До конца этой осени дивной. А росинки на листьях твоих Пусть покажутся белою яшмой". (Перевод И.А. Борониной) Хотя песня государя и победила в единоборстве песню его супруги, но по итогам всего турнира в сложении песен победила Правая партия. Правда, Левая партия победила в состязании по красоте цветов.

Среди русских героев Кавказской войны трудно найти человека, который превосходил бы генерал-лейтенанта и сенатора Николая Петровича Колюбакина (1810-1868) количеством рассказываемых о нём анекдотов и историй. И всё благодаря его беспримерной храбрости (чем на Кавказе было трудно удивить), редкой честности и вспыльчивому характеру. Хочу сразу предупредить уважаемых читателей, что это будет несколько сумбурный рассказ о жизни Николая Петровича, состоящий из собрания анекдотов и историй о нём, которые я попытался связать сведениями о его военной службе. Кстати, уважаемые читатели, имейте, пожалуйста, в виду, что современники часто писали фамилию героя моего очерка по-разному: Колюбакин, Кулебакин и даже иногда Кулебякин. Так что если захотите порыться в интернете, имейте это ввиду. Происходил Николай Петрович из потомственной дворянской семьи, его отцом был генерал-майор Пётр Михайлович Колюбакин (1763-1849?) – герой Наполеоновских войн, чей портрет висит в Военной галерее Зимнего дворца, а мать – полька, была родственницей знаменитого Казимира Пулавского (Pulaski, 1745-1779). Встречающиеся иногда сообщения о том, что она была внучкой Пулавского, не имеют под собой никаких оснований, так как законных детей у Пулавского не было. Считается, что свой бешеный характер Николай Петрович унаследовал от своей вспыльчивой матери. Действительно, во всех воспоминаниях мемуаристы отмечают эту черту характера Николая Петровича, от которой обычно страдали не только окружающие его люди, но и он сам. Известный историк Кавказа Василий Александрович Потто (1836-1911) писал об основных чертах характера нашего героя: "Везде, где появлялся Колюбакин, он вносил с собою неподкупную честность, неутомимое преследование лихоимства, взяток и всяческих несправедливостей. Бешеною вспыльчивостью своего характера, три раза доводившей его до дуэли, он был известен самому Императору Николаю Павловичу, который называл его “немирным Колюбакиным”, в отличие от брата его, Михаила Петровича, называвшегося “мирным”". Михаил Петрович Колюбакин (1806-1872). Князь Александр Михайлович Дондуков-Корсаков, в своих воспоминаниях также отмечал, что "имея добрейшее сердце, он сам всегда раскаивался и страдал от своей горячности". Но давайте начнём придерживаться хронологического порядка. Разумеется, там, где это возможно. Николай Петрович закончил Благородный пансион при Царскосельском лицее в 1829 году и был определён в гражданскую службу, но в 1830 году был принят на службу в Гродненский гусарский полк корнетом и участвовал в польской кампании; был ранен в 1831 году в бою у местечка Рационж. В 1832 году Колюбакина-второго, как его иногда называли в отличие о старшего брата – Михаила Николаевича Колюбакина-первого, перевели в Оренбургский уланский полк поручиком. Поручиком – за храбрость, проявленную в польской войне, а перевели – из-за многочисленных столкновений с сослуживцами, вызванных его неуравновешенным характером, которые часто называют дуэлями. На новом месте службы Колюбакин не угомонился, а продолжал буйствовать, ссориться с сослуживцами, и всё закончилось громким скандалом. На одном балу Колюбакин потребовал от музыкантов полкового оркестра исполнить какой-то танец, но дело происходило в присутствии командира полка, и музыканты играли ту музыку, которую им указал начальник. Они, естественно, отказались выполнить требование поручика без разрешения командира полка. Колюбакин пришёл в бешенство из-за их отказа, начал ломать музыкальные инструменты и выбрасывать их в окно. Командир полка тоже вспылил, сделал Колюбакину выговор и сорвал с него офицерские погоны, за что тут же получил пощёчину от поручика, оскорблённого таким поведением командира. До дуэли дело не допустили, но император приказал командира полка удалить в отставку, а Колюбакина разжаловать и отправить рядовым на Кавказ, то есть на войну. На Кавказе Колюбакина зачислили в Тенгинский пехотный полк, где он нисколько не угомонился, но прославился некоторыми своими подвигами. О встрече с Колюбакиным-солдатом на Кавказе написал поручик Михаил Фёдорович Фёдоров в своём труде “Походные записки на Кавказе с 1835 по 1842 год”. Фёдоров написал: "В нашем батальоне... кроме меня был ещё один только русский, а именно – разжалованный из поручиков гродненского гусарского полка Николай Петрович Колюбакин, человек благовоспитанный, хорошо образованный, честный и благонамеренный, но самолюбивый до высшей степени и горячий. Он владел хорошо (кроме французского) польским языком и, как бывший под Варшавою в 1831 году – и даже при одной атаке в эту войну ранен саблей в ногу – любил поговорить об этом времени с участниками противной нам стороны, поляками. Тут всегда завязывался диспут. Он стрелял оскорбительными фразами, и иногда дело принимало серьёзный вид. Один раз мне пришлось мирить противников, когда оба они схватились за солдатские ружья, и Н[иколай] П[етрович] первым. Хороша бы была дуэль! – так, по крайней мере, они оба величали своё столкновение". В 1835 году в Тенгинский полк прибыл на службу корнет князь Александр Иванович Барятинский (1815-1879). Да, тот самый, будущий фельдмаршал, который позднее пленил Шамиля. В одном из боёв корнет Барятинский был тяжело ранен, и его на своих плечах из-под огня вынес наш Колюбакин. Барятинский был уверен, что его рана смертельна, и просил генерала Алексея Александровича Вельяминова (1775-1838), в подчинении которого находился Тенгинский пехотный полк, в виде особой милости к нему, в качестве своего завещания, ходатайствовать перед императором о производстве Колюбакина в офицеры. Князь Барятинский всё-таки выздоровел, но вернулся на Кавказ только через десять лет, в 1845 году, правда, уже в чине полковника. Он не забыл о Колюбакине, и по мере своих сил и возможностей помогал своему спасителю в его карьерном росте. Император Николай I Колюбакина в офицеры так сразу не произвёл, а сделал его всего лишь унтер-офицером, но и до этого производства тот сумел отличиться. Однажды отряд русских войск двигался по очень узкой горной дороге, петлявшей над высоким обрывом. За Колюбакиным шёл какой-то капитан, который случайно его толкнул. Разъярённый Колюбакин развернулся, схватил капитана и сбросил его вниз. К счастью, капитан не очень сильно пострадал при падении, и солдаты быстро вытащили его наверх. Ссылать Колюбакина было дальше некуда, разжаловать – тоже, и его перевели рядовым в Нижегородский драгунский полк. Жена Николая Петровича, Александра Андреевна (урождённая Крыжановская), писала: "Умный, прекрасно образованный и в высшей степени благородный человек, Николай Петрович ни перед кем не гнулся; солдатская шинель нимало не стесняла его; он по-прежнему держал голову высоко и всем смотрел прямо глаза. По прибытии в полк, он очень скоро приобрел расположение и уважение командира своего, полковника Безобразова, такого же пылкого, каким он был сам, и дружбу всех своих сослуживцев, что не помешало ему, однако, иметь с ними несколько дуэлей. Не смотря на это, отношения с товарищами были самые дружеские..." Сергей Дмитриевич Безобразов (1801-1879) – генерал от кавалерии, в 1835-1841 гг. командир Нижегородского драгунского полка. Вскоре, в конце 1835 года, Колюбакина за храбрость произвели в унтер-офицеры. Очевидно, хлопоты князя Барятинского всё-таки дали какой-то результат, но если бы не досадный инцидент с капитаном, то и признание заслуг Колюбакина было бы более весомым. Но всё же до императора Николая Павловича постоянно доходили слухи об отчаянной храбрости Колюбакина на войне, да и князь Барятинский не забывал о своём спасителе, и в 1837 году Николая Петровича, после сражения с горцами, в котором наш герой был тяжело ранен в ногу, произвели в прапорщики. С этого момента карьера Колюбакина резко пошла вверх. Адольф Петрович Берже (1828-1896), известный востоковед и председатель Кавказской археографической комиссии в 1864-1886 гг., лично знал Николая Петровича. Он указывает, что после производства в офицеры, Колюбакина в июле 1837 года причислили к штабу Отдельного Кавказского корпуса для письменных занятий. Это назначение было следствием полученного им тяжёлого ранения. Ещё до производства в офицеры Колюбакин был отправлен для лечения в Ставрополь, где и познакомился с М.Ю. Лермонтовым. Они понравились друг другу и много беседовали. Ведь недаром сослуживец Колюбакина князь А.М. Дондуков-Корсаков писал о нём: "Колюбакин был... замечательно храбрый, хладнокровный и распорядительный в бою офицер; образование его было всестороннее, он замечательно владел даром слова и отлично излагал на письме свои мысли на французском и русском языках. Ум его и способности положительно выходили из ряда обыкновенных, но, к сожалению, и характер тоже; ...Колюбакин отличался особым возвышенным образом мыслей и высоким благородством чувств; всем этим добрым качествам вредила, однако ж, некоторая аффектация и постоянная театральность". Александр Михайлович Дондуков-Корсаков (1820-1893) – князь, генерал от кавалерии, в то время – поручик. Знакомство Колюбакина и Лермонтова продолжилось в Пятигорске, пока служебные дороги не развели их в разные стороны. Так что Михаил Юрьевич за время их знакомства много узнал о жизни и проделках своего нового знакомого. Многие исследователи творчества Лермонтова полагают, что Колюбакин послужил одним из прототипов для образа Грушницкого; только вот Колюбакин, в отличие от литературного героя, не погиб на дуэли, хотя, как писал один современник, Колюбакин был весь "покрыт ранами, из которых, к несчастью, третья доля получена им на дуэлях, и всегда ищет новых". Когда Николай Петрович прочитал “Княжну Мери”, он узнал себя в Грушницком, но не обиделся на Лермонтова, а со смехом простил ему эту карикатуру. Справедливости ради следует отметить, что среди прототипов Грушницкого назывались также русский писатель Павел Павлович Каменский (1810-1871), тоже служивший на Кавказе, и даже будущий убийца Лермонтова Николай Соломонович Мартынов (1815-1871), который с обидой узнавал себя в образе Грушницкого.

Следует сказать, что о жизни великого художника, известного нам как Эль Греко, мы знаем до обидного мало. Факты и анекдоты о его жизни проходилось добывать буквально по крупицам в разных книгах и источниках. Вот с небольшой подборкой этих сведений о жизни Эль Греко я и хочу вас ознакомить, уважаемые читатели. Разбором же картин великого художника пусть занимаются искусствоведы, а я предпочитаю наслаждаться их созерцанием, когда это удаётся. Иногда меня удовлетворяют даже репродукции картин Эль Греко, изданные в хорошем качестве. Доменикос Теотокóпулос, так звали героя данного очерка, родился в 1541 году на острове Крит, который тогда уже давно был венецианским владением. Венецианцы и турки называли остров Кандия, и город Ираклион на острове Крит тогда тоже назывался Кандия, так что о точном месте рождения нашего героя на этом острове достоверно ничего не известно. Достоверных сведений о его родителях тоже не существует. Предположительно, его отец, Георгиос Теотокопулос (?-1556) был сборщиком налогов на острове, а после смерти отца за юношей должен был присматривать его старший брат Манулос Теотокопулос (1529-1604). Вероятно (опять, вероятно!), мальчика стали с детства обучать искусству живописи, причём, как византийской иконописи, так и современной венецианской живописи – ведь остров уже более трёхсот лет находился во владении Венеции. Около 1567 года Доменикос перебрался Венецию, где ещё раньше обосновался его брат Манулос. Здесь Доменикос стал учиться живописи у известных венецианских мастеров. Среди его учителей чаще всего называют Тициана и/или Тинторетто, но никаких достоверных сведений об его ученичестве в Венеции не существует, лишь одни предположения. Вероятно, уже в Венеции нашего героя стали называть Доменикосом “Греком”. Что-то в Венеции не устраивало Доменикоса, и около 1570 года он перебирается в Рим, где с помощью рекомендаций от миниатюриста Джулио Кловио (1498-1578) поступает на службу к кардиналу Алессандро Фарнезе (1520-1589), известному знатоку искусства и покровителю талантливых художников. В благодарность за эту услугу, Доменикос написал портрет Кловио, который в настоящее время хранится в Неаполе в Национальном музее Каподимонте. Известно, что и в Венеции, и в Риме Доменикос много работал, сохранилось около 20 полотен, написанных им за время пребывания в Италии, но больших заказов он так нигде и не получил. Отчасти в этом был виноват и сам художник, так как он позволял себе весьма непочтительно отзываться о творчестве таких корифеев, как Микеланджело. По поводу росписи Сикстинской капеллы Доменикос отозвался так: "Микеланджело был великий человек, но он... не умел писать". Итальянские художники, для большинства из которых Микеланджело был настоящим кумиром, стали косо посматривать на греческого выскочку. Но Доменикоса это не остановило, и другой раз, стоя перед “Страшным судом” Микеланджело, он заявил: "Если бы эта фреска была сброшена на землю, я смог бы сделать другую, более благопристойную". Когда эти высказывания получили широкую известность, а в доброжелателях недостатка не было, от Доменикоса отвернулись не только итальянские художники, но и, что было более важно, заказчики. Доменикос же был очень самолюбивым художником и высоко ставил своё мастерство, поэтому он начал посматривать по сторонам в поисках места, где могли бы достойно оценить его талант. Его выбор пал на Испанию: там в 1561 году король Филипп II (1527-1598, король Испании с 1556) сделал Мадрид своей столицей, так что в городе и его окрестностях сразу же началось оживлённое строительство дворцов, церквей и монастырей; Доменикос вполне справедливо рассчитывал получить там неплохие заказы. В первой половине 1577 года Доменикос прибыл в Испанию и остановился в Мадриде, где попытался получить какой-нибудь заказ на украшение Эскориала или одного из стоящихся монастырей. Никто не смог или не захотел представить творчество художника королю, и тот отправился в Толедо. Именно в Испании за Доменикосом окончательно закрепилась прозвище Эль Греко (“Грек”), хотя часто его называли и Доменико Греко. Однако сам художник всегда подписывал свои работы на греческий манер: Доменикос Теотокопулос. Позднее испанский художник Хусепе Мартинес (1600-1682) в своём трактате о живописи, изданном в 1675 году, напишет, что в Толедо из Италии приехал художник Доменико Греко, которого называли учеником Тициана: "Он обладал такой необычной манерой, что до сих пор не встречалось более причудливого, и даже хорошо понимающие в искусстве приходили в смущение от этой вычурности". Мартинес продолжал, что когда этот мастер появился в Толедо, он дал "каждому понять, что на свете нет ничего выше его работ". Немецкий историк искусства Карл Юсти (1832-1912) называл даже высокомерие Эль Греко сатанинским, но оно могло основываться не только на самооценке художника, но и на том факте, что в Толедо в то время не существовало сколько-нибудь развитой школы живописи. Вначале Эль Греко поселился недалеко от еврейского квартала Ла Худерия, не самом фешенебельном, но чистеньком районе с постройками в восточном стиле. В Толедо Эль Греко встретил и свою любовь, Херониму де лас Куэвас, которая в 1578 году родила ему сына Хорхе Мануэля (1578-1631). Об этой даме и этом союзе мы практически ничего не знаем. Считается, что Херонима принадлежала к знатному кастильскому роду, но по каким причинам Эль Греко не вступил с ней в законный брак, мы не знаем. Ведь сына Херонимы он сразу же признал своим законным ребёнком и дал ему своё имя. Не существует и достоверных изображений Херонимы де лас Куэвас. Многие искусствоведы без достаточных оснований полагают, что на картине “Дама в мехах” изображена именно Херонима. Однако никакой доказательной базы эта версия не имеет. Правда, эта же дама изображена ещё не некоторых картинах, написанных Эль Греко, но ведь Эль Греко неоднократно писал портреты и маленького Хорхе Мануэля, но ни на одном из сохранившихся полотен эти персонажи его картин вместе не встречаются. Очевидно рекомендации, полученные Доменикосом в Италии, произвели на граждан Толедо сильное впечатление, и он сразу же получил неплохой заказ. Декан Кафедрального собора дон Диего де Кастильо (1515-1584) рекомендовал поручить сооружение главного алтаря для собора Санто Доминго эль Антигуо нашему герою. Маленькая деталь: с Луисом де Кастильо, братом (или сыном?) Диего, Эль Греко познакомился ещё в Риме. Не успел он закончить эту работу, как дон Диего подкинул художнику новый и ещё более почётный заказ: он должен был создать полотно для главного алтаря Кафедрального собора. При выборе сюжета для этого заказа Доменикос проявил недюжинную эрудицию и остановился на очень редком сюжете – снятие одежд с Христа. Созданная за довольно короткое время картина так и называется, “Снятие одежд с Христа”, но более известна она под названием “Эсполио”, которое происходит от испанского слова “expoliar”, что означает “грабить”. Широкую известность эта картина получила из-за тяжбы, возникшей вокруг оплаты труда художника. Эль Греко потребовал за работу 900 дукатов, а капитул собора считал, что это слишком дорого, но требовал передать картину заказчикам, так как она уже давно закончена. В начале 1979 года дело дошло до суда, на котором эксперты тяжущихся сторон пришли к мнению, что художник запросил реальную цену, так как достоинства картины столь велики, что она не поддаётся оценке. Заказчики не согласились с мнением экспертов и привлекли нового оценщика, который решил, что картина бесценна, но по бедности времён художнику следует заплатить около 250 дукатов. Эль Греко не соглашался отдавать картину за такую маленькую сумму, а заказчики не хотели платить такую большую цену. Они потребовали снизить цену за картину на том основании, что она в некоторых моментах противоречит Священному Писанию, и чуть ли не грозились объявить его еретиком. Эль Греко согласился устранить замечания и быстро создал новое полотно, которое значительно уступало по своим художественным достоинствам первому варианту картины. Капитул согласился снять свои теологические возражения, но сумел как-то надавить на художника, который вынужден был расстаться картиной за какие-то жалкие 200 дукатов. Впрочем, художнику и в дальнейшем ещё не раз приходилось судиться с заказчиками его картин, но пока что он решил сосредоточиться на проекте, который в случае его осуществления мог бы принести Эль Греко большие деньги и признание во всей стране. Дело было в том, что в июне 1579 года двор короля Филиппа II прибыл в Толедо для торжественного празднования дня Тела и Крови Христовых. Кроме того, во время пребывания в Толедо король отбирал мастеров для украшения Эскориала. Эль Греко решил, что настал его час, и с помощью своих друзей, скульпторов Помпео Леони (1533-1608) и Хуана Баутиста Монегро (1546-1621), он представил монарху небольшую картину “Поклонение имени Христа”. Это были не случайные люди: с придворным скульптором Помпео Леони Эль Греко подружился во время своего приезда в Мадрид, а вместе с Монегро он работал в 1577 году над алтарём церкви Сан Доминго эль Антигуо. Картина произвела на Его Величество очень благоприятное впечатление, так что в начале 1580 года Филипп II заказал Эль Греко большой алтарный образ “Мученичество св. Маврикия” для кафедрального собора Сан-Лоренсо-дель-Эскориал. Самолюбие Эль Греко подогревалось ещё и тем обстоятельством, что незадолго до королевского визита в Толедо скончался придворный художник Хуан Фернандес де Наваррете (1526-1579), и это место ещё не было никем занято. Однако созданное Эль Греко огромное полотно со сложной многофигурной композицией было так непохоже на все образцы религиозного христианского искусства, что это вызвало резко отрицательную реакцию у Филиппа II. Отмечая мастерство художника, Его Величество решил, что подобное полотно не может находиться в алтаре, так как при всех своих достоинствах оно не вызывает желания молиться перед ним. Поэтому попавшая в опалу картина была размещена в Зале капитула, и новых заказов от Филиппа II художник больше не получал. Надежды живописца на место придворного художника также рухнули, и Эль Греко всю свою оставшуюся жизнь провёл в Толедо.