Yorik

День императора Большая часть анекдотов об императоре Александре II в первых выпусках будет основана на "Петербургских очерках" князя Петра Владимировича Долгорукова (1817-1868). Краткая характеристика императора Князь Долгоруков так писал об императоре Александре II: "Государь, как вам известно, добрый человек и желает добра, но трудно встретить подобное совершенное непонимание дел и совершенное незнание людей. Когда он в 1857 году приступил к освобождению крестьян, то сказал одному из приближенных к нему лиц:"В шесть месяцев всё будет кончено, и пойдёт прекрасно!" Теперь он продолжает проявлять подобную же наивность в государственных делах. Ему страстно хочется, чтобы о его либерализме кричали, писали, а самодержавной власти из рук выпускать не хочет. Он желает, чтобы в журналах и книгах его расхваливали, а между тем боится гласности и об отменении цензуры слышать не хочет. Желает, чтобы повторяли, что он второй Пётр I, а между тем умных людей не только не отыскивает, подобно Петру I, но ещё не любит их и боится: ему с умными людьми неловко. Наконец, он вполне убеждён, что стоит ему что-нибудь приказать, чтобы это тотчас было исполнено; что стоит ему подписать указ, чтобы указ был исполняем".Я думаю, что многие недостатки Александра II свойственны и российским правителям нашего времени. Стоит издать закон... Сколько таких прекрасных законов у нас издано, а кто их исполнять будет? "Кальянщики" Александр II вставал около 8 часов утра и совершал пешую прогулку. После прогулки он пил кофе со своим доктором Енохиным, а затем отправлялся в "ретирадное место", где заседал довольно оригинальным способом. У императора, как и у его отца и деда, были проблемы с пищеварением. В 1850 году на Кавказе он заметил, что курение кальяна облегчает ему процесс пищеварения. Итак, император восседал курить кальян, пока этот процесс не увенчается полным успехом. Перед ним ставились большие ширмы, а за этими ширмами собирались удостоенные царской милости лица, прозванные "кальянщиками", чтобы развлекать государя во время этой процедуры различными анекдотами или скандальными историями. Среди них были различные придворные. Флигель-адъютанты, генерал-адъютанты и прочее. Были "кальянщики" постоянные и разовые. К постоянным "кальянщикам" принадлежали: генерал-адъютант Николай Александрович Огарев (!811-1867), мастер рассказывать и показывать анекдоты; министр двора и уделов граф Владимир Фёдорович Адлерберг (1791-1884), тоже очень хорошо умел смешить государя; граф Эдуард Трофимович Баранов (1811-1884); барон Вильгельм Карлович Ливен (1800-1880); главноуправляющий почтовым департаментом Иван Матвеевич Толстой (1806-1867); два графа Ламберт, Карл Карлович (1815-1865) и Иосиф Карлович (1809-1879); генерал Орест Фёдорович фон Герздорф (1805-1883); Александр Егорович Тимашев (1818-1893); граф Павел Карлович Ферзен (1800-1884); князь Фёдор Иванович Паскевич (1823-1903); граф Пётр Андреевич Шувалов (1827-1889). Множество людей добивалось чести, чтобы хоть один раз присутствовать при этом мероприятии. Подписывание бумаг Выполнив это трудное, но полезное дело, император шёл к императрице Марии Александровне (1824-1880) и пил с нею чай. Только после этого Александр II приступал к подписыванию различных бумаг, именно подписыванию, так как читать их все у него просто не было физической возможности. Министры у императора Часов с 11 начинали являться министры с докладами. Военный министр являлся с докладом каждый день. Великий князь Константин Николаевич (1827-1892), управляющий морским министерством, мог приезжать, когда ему угодно. Начальник III Отделения Е.И.В. собственной канцелярии имеет право появляться в полдень хоть каждый день. Министр иностранных дел имеет два доклада в неделю. Председатель Государственного совета, министр финансов и начальник II Отделения Е.И.В. собственной канцелярии имели по одному докладу в неделю. Прочие министры для доклада должны были испрашивать особое дозволение императора. Приём людей В первом часу пополудни государь принимал людей, которые ему представлялись: "…делает несколько вопросов, большей частью отрывистых; но расспрашивать как следует или вести разговора не умеет, и вообще. Всякий разговор с человеком, не принадлежащим к кругу его приближённых, тяготит государя". День императора В час пополудни по четвергам государь шел в Совет министров. В прочие дни отправлялся на развод. После развода император делал визиты (посещал членов своей фамилии), заезжал в различные заведения, прогуливался в экипаже или пешком. Затем снова подписывал бумаги. Обед В половине пятого вечера Александр II отправлялся к императрице на обед, на котором почти всегда было несколько приглашенных лиц. Потом император выкуривал сигару и отправлялся поспать до семи часов вечера. Вечер императора В семь часов к нему приходила императрица с детьми, и они вместе пили чай. В восемь императрица уходила, и император опять начинал подписывать бумаги. В девять часов император шёл к императрице и пил у нее чай. Затем или садился играть в карты с приглашенными, или рисовал эскизы новых видов форменной одежды. Иногда вечернее посещение императрицы заменялось поездкой в театр. Императрица ложилась спать часов в 11 вечера, а император ещё бодрствовал до половины второго или до двух. Перед сном он еще некоторое время подписывал бумаги, а вот что он делал между одиннадцатью и часом ночи...

Вокруг прозвища "американец" Возвращаясь к истории с высадкой Толстого на остров, следует отметить, что существует множество версий этой довольно путаной истории. Крузенштерн, описывая своё плавание, пишет, что после прибытия кораблей на Камчатку "поручик гвардии граф Толстой, доктор посольства Бринкен и живописец Курляндцев оставили корабли и отправились в Петербург сухим путем". О причинах случившегося начальник экспедиции ничего не сообщает, а из его описания следует, что Толстой отправился в Петербург прямо с Камчатки. Такой скупой рассказ породил множество слухов и рассказов с фантастическими деталями. Ведь "Надежда" Крузенштерна прибыла прямо с Гавайев на Камчатку, а "Нева" Лисянского отправилась в Американские колонии России. Сам Крузенштерн оказался в Американских колониях значительно позднее. Наиболее подробным и правдоподобным выглядит рассказ Булгарина: "Вмешавшись в спор Крузенштерна с капитаном Лисянским, Толстой довел доброго и скромного Крузенштерна до того, что тот был вынужден оставить Толстого в наших Американских колониях, и не взял его с собою на обратном пути в Россию. Толстой пробыл некоторое время в Америке, объездил от скуки Алеутские острова, посетил дикие племена Колошей [это тлинкиты], с которыми ходил на охоту, и возвратился через Петропавловский порт сухим путем в Россию. С этих пор его прозвали Американцем. Дома он одевался по-алеутски, и стены его были увешаны оружием и орудиями дикарей, обитающих по соседству с нашими Американскими колониями... Толстой рассказывал, что Колоши предлагали ему быть их царем". Оказаться в Американских колониях Толстой мог только вместе с Лисянским, на "Неву" которого Крузенштерн, очевидно, пересадил Толстого. Лисянский же или просто выполнил приказ Крузенштерна, или сам перессорился с Толстым и высадил его на берег. Вот и поползли слухи один краше другого. Я уже приводил слова Марии Фёдоровны Каменской (1817-1898) о том, что после проделки с орангутангом "... Крузенштерн высадил Толстого на какой-то малоизвестный остров и сейчас же отплыл. Судя по рассказам Фёдора Ивановича, он и на острове продолжал бедокурить, живя с дикарями, пока какой-то благодетельный корабль не подобрал его - татуированного с головы до ног". Грудев в своих записках ещё более красочен: "На корабле наклонности Толстого скоро обнаружились, и он такую развел игру и питье, что Крузенштерн решил от него отделаться. Сделана была остановка на Алеутских островах, все сошли и разбрелись по берегу. Сигнал к отъезду был подан как-то неожиданно; все собрались и отплыли, как бы не найдя Толстого. При нем была обезьяна; с нею он пошел гулять, а потом рассказывал для смеха, что первые дни своего одиночества он питался своей обезьяной". Новосильцева слышала эту увлекательную историю от Нащокина, который и сам любил добавить увлекательных деталей, и у неё получилось такое описание: "Крузенштерн высадил Толстого на остров, оставил ему на всякий случай немного провианта. Когда корабль тронулся, Толстой снял шляпу и поклонился командиру, стоявшему на палубе. Остров оказался населенным дикарями. Среди них Федор Иванович прожил довольно долго. Когда, бродя по морскому берегу, он увидел на своё счастье корабль, шедший вблизи, он зажёг костер. Экипаж увидел сигнал, причалил и принял его". Правда дальше Новосильцева пишет, что в день возвращения Толстого в Петербург Крузенштерн давал бал. Толстой якобы явился на бал и благодарил Крузенштерна за приятно проведённое на острове время. Но Прасковья Фёдоровна Перфильева (1821-1887), дочь Толстого, в этом месте опровергает Новосильцеву, указав, что Фёдор Иванович прибыл в Петербург раньше Крузенштерна. Вигель же вспоминает, что встретил Толстого летом 1805 года в краю вотяков (удмуртов). Вот как он описывает эту встречу: "На одной из станций мы с удивлением увидели вошедшего к нам офицера в Преображенском мундире. Это был граф Ф.И. Толстой, доселе столь известный под именем Американца. Он делал путешествие вокруг света с Крузенштерном и Резановым, со всеми перессорился, всех перессорил и как опасный человек был высажен на берег в Камчатке и сухим путем возвращался в Петербург. Чего про него не рассказывали..." Вигель также не удержался от описания внешности Толстого: "Он поразил нас своей наружностью. Природа на голове его круто завила густые черные волосы; глаза его, вероятно от жары и пыли покрасневшие, показались налитыми кровью; почти же меланхолический взгляд его и самый тихий говор его настращённым моим товарищам казался смутным. Я же не понимаю, как не почувствовал ни малейшего страха, а напротив, сильное к нему влечение. Он пробыл с нами недолго, говорил самое обыкновенное, но самую простую речь вёл так умно, что мне внутренне было жаль, что он едет от нас, а не с нами". Сохранилось и свидетельство священника Виноградова (?-1904), преподававшего закон Божий в Иркутской гимназии, о его поездке в Ситху, где ещё помнили "американца" Толстого. Существует также много версий и о дальнейшей судьбе обезьяны Толстого. Говорили, что Крузенштерн велел выбросить её за борт; что Толстой взял её с собой на остров и там съел обезьяну; что он не съел её, а жил с обезьяной на острове как с женой; что когда корабль забирал Толстого с острова, обезьяна поплыла за ним, и Толстой уговорил матросов подобрать его "жену". Вигель тоже утверждал, что Толстой съел свою обезьяну. Чего только не говорили люди, но, по словам Вяземского, Толстой всегда отрицал, что он съел свою обезьяну – об остальном же граф таинственно умалчивал. Вот краткий обзор сведений о происхождении прозвища "американец". В заключение замечу, что за своё поведение "американец" Толстой поплатился не только высадкой на берег и длительным путешествием. Вигель сообщает: "Когда он [Толстой] возвращался из путешествия вокруг света, он был остановлен у Петербургской заставы, потом провезен только через столицу и отправлен в Нейшлотскую крепость. Приказом того же дня [10 августа 1805 года] переведен из Преображенского полка в тамошний гарнизон тем же чином (поручиком)". Это было весьма сильным наказанием. Из Нейшлотского гарнизона Толстого смог вызволить во время Шведской войны в 1808 году князь Михаил Петрович Долгоруков (1780-1808), генерал и георгиевский кавалер, по просьбе которого Толстой был назначен к нему адъютантом. Вигель сообщает, что "Князь знал его издавна и был с ним как со старым товарищем, любил слушать его рассказы, мастерски излагаемые, и не иначе называл его как Федей или Фёдором. Толстой заведывал походным хозяйством и за столом разливал суп, делал для личного употребления князя конверты (тогда не было еще клееных) и т.п., и сберегался для отчаянных предприятий".

Актуальная сентенция Мордвинова Однажды граф Николай Семёнович Мордвинов (1754-1845) очень расстроенным пришел домой с заседания Государственного совета. На расспросы жены он ответил следующей тирадой: "У нас решительно ничего нет святого. Мы удивляемся, что у нас нет предприимчивых людей, но кто же решится на какое-нибудь предприятие, когда не видит ни в чём прочного ручательства, когда знает, что не сегодня, так завтра по распоряжению правительства его законно ограбят и пустят по миру. Можно принять меры против голода, наводнения, против огня, моровой язвы, против всяких бичей земных и небесных, но против благодетельных распоряжений правительства – решительно нельзя принять никаких мер". Звучит вполне современно, не правда ли, уважаемые читатели? Шишков и Потёмкин Александр Семенович Шишков (1754-1841) дослужился до звания адмирала, был известным писателем, государственным деятелем и даже президентом Российской академии. Когда он был ещё молодым офицером, довелось ему быть назначенным на караул во дворец. Там он столкнулся с камер-лакеем, который заведовал обеспечением караулов продовольствием. Шишков выразил свое недовольство снабжением, важный камер-лакей презрительно что-то ответил наглому молокососу, слово за слово, дело дошло до мордобоя, и Шишков изрядно поколотил этого придворного. Тот сразу же побежал жаловаться обер-гофмаршалу князю Фёдору Сергеевичу Борятинскому (1742-1814). Обер-гофмаршал вскипел и пообещал пожаловаться на наглого офицера самой императрице. Слух о гневе Борятинского и его угрозе быстро долетел до караульной. Тут Шишков слегка струхнул и стал думать, кто бы мог за него вступиться в этой истории. Он остановил свой выбор на Потёмкине (а кто ещё смог бы отвратить гнев Борятинского?), явился к Светлейшему и откровенно доложил ему, как было дело, и какие опасности ему, Шишкову, угрожают. Откровенный рассказ понравился Потёмкину, и он сказал: "У меня сегодня вечер. Все будут, приходи и ты, да будь посмелее. Понял?" Шишков ответил, что всё понял. Вечером, когда все гости у Потёмкина уже собрались и даже сели играть в карты, Шишков появился во дворце у Светлейшего. Потёмкин играл в бостон за одним столом с Борятинским, Вяземским и Разумовским. Шишков подошел к Потёмкину и дружески хлопнул его по плечу: "Здравствуй, князь! Уже играет!" Потом бросил свой головной убор на подоконник и стал важно расхаживать по залу, поглядывая в карты играющих. Потёмкину понравилась выходка Шишкова, а также то впечатление, которое она произвела на всех присутствующих. Поэтому Светлейший решил подыграть Шишкову: "Шишков, поди-ка сюда! Посмотри на мою игру. Курьёзная! Как ты думаешь, что мне играть?" Шишков развязно ответил: "Отвяжись, сделай милость. Играй себе, что хочешь". Борятинский после этого забыл про историю с камер-лакеем, а остальные придворные ещё с месяц считали Шишкова фаворитом Потёмкина и низко кланялись ему при встрече. На проповедь митрополита Платона Однажды во времена Николая Павловича в обществе рассказали старый анекдот. Вот его короткий пересказ. В Петропавловском соборе по случаю Чесменской победы проходил торжественный молебен. Проповедь говорил митрополит Платон и для пущего эффекта он сошёл с амвона и начал стучать своим посохом в гробницу Петра Великого: "Встань, встань, Великий Пётр, виждь..." - и так далее в том же роде. При этих словах Разумовский наклонился к соседу: "От дурень, а ну як встане, всем нам палкой достанется!" Кто-то отозвался на этот анекдот: "И это Разумовский говорил про времена Екатерины. Что же бы Пётр сказал про наше и чем бы взыскал наше усердие?" Ему ответили: "Шпицрутеном!" Военная тайна Вельяминова Генерал Алексей Александрович Вельяминов (1788-1836) очень строго следил за соблюдением военной тайны, что в те времена было достаточной редкостью. Однажды во время похода его любимец Малиновский подскакал к командующему с вопросом: "Алексей Александрович, куда это мы идем?" Вельяминов, который был болен и поэтому ехал на дрожках впереди колонны, а не верхом, сухо ему ответил: "Не знаю, спросите у барабанщика, он нас ведет". Александр, да не тот Жена военного министра Александра Ивановича Татищева (1762-1833) любила в обществе выдавать своего мужа за героя Наполеоновских войн. Вот однажды в кругу дам она рассказывала про армии французов, которые якобы разбил и пленил её муж, о взятых городах, и в этом месте она споткнулась, забыв название столицы одного немецкого государства. В поисках помощи она обратилась к князю Александру Ивановичу Чернышёву (1786-1857), боевому генералу, который сидел в кресле неподалёку: "Ах, князь, вот вы знаете, какой это город взял Александр?" Князь сухо ответил: "Вавилон". Генеральша удивилась: "Что вы это? Я говорю про моего мужа Александра Ивановича". Чернышёв все также сухо закончил: "А я думал про Александра Македонского". Трощинский и Александр I Дмитрий Прокофьевич Трощинский (1754-1829) с первых дней царствования Александра Павловича был у него в особой милости. Когда в 1806 году император собрал Государственный совет и объявил, что решил взять на себя верховное командование армией, все дружно стали восхвалять это решение Александра. Молчал один Трощинский. Император обратился к нему: "А как вы думаете?" Трощинский спокойно ответил: "Если генерал проиграл баталию, русский народ громогласно несчастие приписывает измене генерала, но если баталию проиграет сам Государь, что тогда в утешение останется Вашему народу?" Александр Павлович возразил: "Но помилуйте! Разве я первый! Сколько русских государей вели полки свои к победе. Пётр Великий всегда сам предводительствовал войсками". Трощинский задумчиво возразил: "О, да то же был Пётр Великий". В результате этой беседы Трощинский отправился в отставку, а Александр Павлович отбыл к местечку под названием Аустерлиц.

Бор о Резерфорде Оценивая вспыльчивый характер Резерфорда, Бор говорил: "Он прекрасно умеет владеть собой, и хотя никогда не старается казаться уравновешенным, всегда очень здраво относится к критике, как по своему адресу, так и по адресу своих ассистентов". Оппенгеймер о физиках Дискуссии физиков Роберт Оппенгеймер (1904-1967) называл "объяснением друг другу того, что мы сами не понимаем". Гейзенберг о Боре Вернер Гейзенберг рассказывал, что во время первой встречи с Бором его поразил научный подход датчанина к проблеме. Бор вначале всегда пытался отыскать концепцию, которая могла бы объяснить данные экспериментальных наблюдений, и лишь потом давал математическое описание проблемы. О модели атома В 1911 году Резерфорд воскликнул: "Теперь я знаю, как выглядит атом!" В 1942 году Джеймс Джинс (1877-1946) с полным основанием смог заявить: "Сейчас мы не только не располагаем совершенной моделью [атома], но знаем, что искать ее бесполезно". С тех пор мало что изменилось. Бор, Эйнштейн и табак Однажды, когда Бор в своем кабинете диктовал своему сотруднику статью, там неожиданно появился Эйнштейн. На недоумение Бора Эйнштейн ответил, что доктор запретил ему курить, но в форме запрета на покупку табака. На воровство табака запрета не было, вот он и пришел в кабинет Бора, зная, где тот держит свой табак. Ошибочная или безумная? В начале 50-х годов в Нью-Йорке Вольфганг Паули (1900-1958) изложил перед коллегами свой новый вариант универсальной теории строения материи. Была оживленная дискуссия, многие физики сочли теорию ошибочной, и Бор, подводя итоги обсуждения, сказал: "Мы все считаем, что ваша теория безумна. Единственно, что нас беспокоит, достаточно ли она безумна, чтобы быть правильной". Главное - найти первое уравнение Анри Пуанкаре (1854-1912) как-то иронически написал: "Кто исправлял плохую кандидатскую математическую работу, тот мог заметить, насколько правильно смотрит на дело Рассел (1872-1970, а Нобелевскую премию математик и философ Бертран Рассел получил в 1950 по литературе). Кандидат часто много трудится для того, чтобы найти первое ложное уравнение; но лишь только он его получил, для него уже не представляет никакого труда сделать из него самые неожиданные выводы, из которых иные могут оказаться и точными". Новые функции Тот же Пуанкаре жаловался: "В прежние времена новые функции вводились для того, чтобы их можно было применять. Ныне же строят функции, чтобы прийти в противоречие с выводами наших предшественников. Такие функции не годятся ни для чего иного". Где производные, Томас? Шарль Эрмит (1822-1901) писал Томасу Стилтьесу (1856-1894) 20 мая 1893 г.: "С чувством непреодолимого отвращения я отшатываюсь от достойного всякого сожаления зла - непрерывных функций, не имеющих производных".

Лот «Нак ретуальний.» Материал: залызо