Yorik

Академик Лев Давидович Ландау (1908-1968, Нобелевская премия по физике 1962) был одним из самых выдающихся физиков-теоретиков XX века. Предлагаемая вашему вниманию подборка сюжетов о великом физике взята, в основном, из воспоминаний племянницы его жены, Майи Яковлевны Бессараб и воспоминаний сотрудников Ландау. Ландау очень не любил, когда его называли Лев Давидович, и просил всех, в том числе и студентов, называть его просто Дау. Так часто будем поступать и мы. Жрецы Один из советских деятелей как-то вещал с трибуны "о священном долге жрецов науки перед отечеством". Вдруг в зале раздался голос Ландау: "Жрец науки — это тот, кто жрёт за счёт науки". О себе Ландау считал себя "активно некрасивым" и говорил о себе так: "У меня не телосложение, а теловычитание". Симпатии Несмотря на удачный и прочный брак, Ландау был очень увлекающимся человеком, но не все его увлечения оказывались взаимными. Один из друзей Ланау по этому поводу как-то заметил: "Всё дело в том, что Дау нравился интеллигентным женщинам, а ему нравились подавальщицы". Порядочность и наука Однажды коллеги говорили с Ландау об одном физике и пытались ему доказать, что хотя выдающихся работ у этого учёного и нет, но зато он очень порядочный человек. Ландау ответил: "Нельзя делать научную карьеру на одной порядочности. Это неминуемо приведёт к тому, что не будет ни науки, ни порядочности". Ошибки, а не результат Ландау презирал научных и околонаучных деятелей, которые отсутствие знаний и способностей пытались компенсировать своим важным видом. Дау называл таких людей "кислощенцами" - от выражения "профессор кислых щей", - и частенько выводил их на чистую воду. Однажды Ландау случайно попал в аудиторию, в которой ожидалось выступление известного профессора о его сенсационном открытии. Были в аудитории даже журналисты и фотокорреспонденты. Дау всегда скептически относился к научным сенсациям и решил послушать выступление. Профессор бодро доложил о своём открытии, записал на доске свои выводы и под гром аплодисментов сошёл с трибуны. Тут в аудитории раздался голос Ландау, пробиравшегося к доске: "Прошу прощения, но здесь слишком много ошибок!" Аудитория затихла, а Ландау, чиркая мелом по доске, продолжал: "Если эту задачу решить правильно, эффект данной работы сводится к нулю. Работы как таковой вообще нет. Есть математические ошибки". Положив мел, Дау ушёл, а "виновник торжества" простонал: "Кто, кто его сюда пустил?" Сенсации и авторитеты Ландау вообще очень недоверчиво относился к научным сенсациям и говорил: "Люди, услышав о каком-нибудь необыкновенном явлении в науке или в жизни, начинают предлагать для их объяснения малоправдоподобные гипотезы. А следовало бы в первую очередь рассмотреть простейшее объяснение – что всё это – враньё". Авторитеты для Ландау почти ничего не значили – ни президенты академий наук, ни академики, ни министры. Всем людям он стремился дать соответствующую оценку, но при этом часто и ошибался. Вопросы терминологии Институтом Физических Проблем АН СССР, в котором работал Ландау, долгие годы руководил Петр Леонидович Капица (1894-1984, Нобелевская премия по физике 1978), и поэтому сам институт или его здание часто называли просто Капичником. Молодые научные сотрудники назывались в ИФП "наукообразными". Чушь, галиматья и пр. Ландау очень не любил, когда с серьёзными вопросами к нему обращались на ходу, где-нибудь в коридоре или на лестнице. Вот, например какой-нибудь "наукообразный", убедившись в хорошем настроении Дау, подскакивал к нему и начинал скороговоркой выпаливать свой вопрос: "Дау, я хотел спросить вас…" Не дослушав вопроса, Дау обычно кричал: "Чушь!", - заставляя вопрошавшего скрываться за ближайшей дверью. В набор Дау входили также такие крики как "ахинея", "галиматья", "глупости", "ерунда" и "позор говорить такие вещи".

Недавно мне в руки попали остатки архива давно уже умершего дальнего родственника N. Там было довольно много дореволюционных почтовых открыток с варварски содранными или вырезанными почтовыми марками. Кроме российских, там были открытки из США, Германии и Финляндии, которая тогда была частью Российской Империи. Но уцелевшие открытки никакой коллекционной ценности уже не представляли из-за своего состояния. Были также почтовые открытки СССР периода двадцатых-тридцатых годов XX века, но и среди них ничего интересного уже не оказалось — ведь я же далеко не первым пытался запустить свою лапу в этот архив в поисках вкусненького. Увы! Несколько почтовых марок стандартных выпусков СССР довоенного периода никакой особой ценности не представляли. Было довольно много фотографий (портретов и групповых), но никаких комментариев относительно изображенных на них лиц я получить от владельцев архива не сумел, и никаких знаменитостей на этих фотографиях тоже не было. Они (владельцы архива) уже не знали ничего, даже не знали того, изображены ли на фотографиях их родственники или какие-то посторонние лица. Сохранилось огромное множество писем неизвестно-кому от неизвестно-кого. Обращения были типа “Дорогой крёстный!” или “Дорогой Иван Иваныч!”, или вообще “С праздником Светлой Пасхи!”. Подписи тоже соответствовали: “Твой брат Фёдор”, “Семья Ивановых” или просто инициалы “Твой А.В.” Сначала среди множества пожелтевших листков моё внимание случайно привлекло одно письмо, написанное в конце 1942 года фиолетовыми чернилами на довольно рыхлой бумаге. Неизвестный мне автор письма среди прочих новостей сообщал хозяину архива N о своей службе. Напоминаю, что тогда N был жив, а также сообщаю, что N тоже воевал и закончил войну в звании майора. Так вот, автор письма сообщал, что на фронте опять запели старую песню времён 1-й империалистической войны на мотив популярного романса “У камина”, и приводил слова этой песни (не романса). Отдельные фрагменты этой песни мне доводилось слышать и раньше, но в такой компоновке они попались мне на глаза впервые. Сам романс “У камина” я слышал и в исполнении Владимира Высоцкого (1938-1980), и в исполнении Валерия Агафонова (1841-1984). Я выяснил, что романс появился на свет примерно в 1912 году, и сразу же стал очень популярным, то есть хитом, как теперь говорят. Иногда называются и более ранние даты создания романса, но это лишь означает, что он не так быстро стал популярным. Однако об авторах текста романса и музыки до сих пор продолжаются ожесточённые споры. Чаще всего авторство романса “У камина” приписывают двум лицам, - это Яков Фёдорович Пригожий (1840-1920) или Пётр Иванович Баторин (?-1923). Авторами текста романса называют Сергея Александровича Гарина (Гарфильд, 1873-1927), П.И. Баторина или даже некоего Г. Китаева. Я не стану углубляться в споры относительно авторства создателей романса “У камина”, но мне захотелось найти в Сети варианты песен на мотив этого романса. В Интернете я нашёл множество вариантов подобных сочинений, отдельные строки даже совпадали с обнаруженным мною текстом, но явно были созданы значительно позже окончания Второй мировой войны. Полного совпадения текстов мне обнаружить не удалось, и я решил опубликовать более древний текст песни, который восходит, по словам автора письма, ко временам Первой мировой войны, но был записан в 1942 году. Я самонадеянно решил, что эту песню можно назвать “У камина. Война”. Итак У камина. Война "Вы сидите одна и глядите в камин, Где печально огонь догорает. А поклонники Ваши исчезли как дым, И на фронте их враг убивает. Ещё годик войны, и не станет мужчин, Что Вас прежде ласкали и грели, И на тысячу женщин скоро будет один, Хоть по десять Вы раньше имели. И я должен ещё по секрету сказать, - Пусть останется всё между нами, - Скоро будут мужчин по рецептам давать, Грамм по двадцать на каждую даму". По-моему, это довольно удачный вариант среди различных вариаций романса “У камина”, по крайней мере, здесь отсутствуют пошлые строки. Возможно, автор письма привёл неполный вариант песни, однако подходящих дополнений к нему я не нашёл. Уважаемые читатели! Если кто-нибудь из вас имеет дополнительные строфы к этой песне, прошу вас прислать их мне для создания более полного варианта. Вряд ли подобных строф было больше двух, а то и вовсе одна. Мне почему-то кажется, что одна строфа потерялась. Но поиски в Сети я проводил несколько позже, а пока начал активно рыться среди множества пожелтевших листочков бумаги, и поиски мои дали некоторый результат среди писем конца двадцатых и начала тридцатых годов XX века. Вначале я нашёл “Историю почтенного раввина из Каховки”. Сразу скажу, что в Интернете существует множество вариантов этой “Истории”, исполняемой на мотив “Аргентинского танго”. Найденный мной вариант не хуже и не лучше большинства из них, так что публиковать его я пока не буду. Потом обнаружил несколько пустых частушечных куплетов, но с кавказским акцентом, типа “Два кувшина, три кувшина, вай, вай”. Вот один из них: "Расскажите ради Бога, вай, вай, Где жэлэзная дорога? Вай, вай. Мне сказали на вокзале, вай, вай. А ми думал на базаре, вай, вай". Попадались мне также записи популярных песен тридцатых готов, которые никакого интереса не представляют. И вот в самом конце моих поисков я раскрыл один листок, который не был страницей какого-либо письма. Это была запись песенки, сделанная фиолетовыми чернилами, которая сопровождалась немногочисленными комментариями, написанными химическим карандашом. Эти комментарии я поместил в квадратные скобки. Итак, вашему вниманию, уважаемые читатели, предлагается (только у нас и нигде больше!) Песенка о партийной чистке [Начинается немного тягуче-заунывно, с кавказским акцентом.] "Опадала осенняя листика, Начиналась партийная чистика. Я вставал с утра раннего, Посещал все собрания, На военны ходил обучения И терпел всевозможны мучения, На субботник носил я дрова. Вай-ва! И спросили моя биография. Я ответил не князь, и не граф я - Пролетария бэдная, Торговал свой послэдняя. А теперь возле крытого рынка Ми сидим чистим-блистим ботинка. Подходи, жёлтый мазь, раз и два! Вай-ва! [Мелодия немного меняется, и темп исполнения ускоряется.] "И решили Карапета выгнать втризашей - Нэ видать мне партбилета как своих ушей. И тэперь ми бонбоньерка, только без конфет, Потому что в Вэ Ка Пэ бэ мэня больше нет!" Больше ничего на этом листочке не было. Скорее всего в песенке речь идёт о партийной чистке 1929 года, так что испуг "бедного пролетария" вполне понятен — ведь запросто можно было угодить в лагерь годика, эдак, на четыре. К своему огромному удивлению, я ничего похожего в Сети не нашёл. Да и старых большевиков, переживших эту чистку, видимо уже не осталось. Кавказский акцент в частушках и в песенке владельцы архива объяснить не смогли, так как, по их словам, никаких родственников или знакомых на Кавказе у них нет и, вроде бы, никогда не было. Вот и всё, уважаемые читатели, что я смог обнаружить в остатках этого частного домашнего архива.

Двуликий князь Александр Сергеевич Меншиков (1787-1869) больше известен как придворный острослов, чем как государственный деятель. Великий князь Михаил Павлович говорил, что если смотреть на Меншикова с разных сторон, то одному будет казаться, что князь смеётся, а другому - что плачет. Побрейся! Однажды князь Александр Сергеевич Меншиков стоял во дворце перед зеркалом и спрашивал у присутствующих, не слишком ли длинная у него борода. Генерал Ермолов, тоже известный острослов, ему немедленно ответил: "Высунь язык да побрейся!" О палках В 1834 году одному важному придворному была пожалована трость с бриллиантами. Во время болтовни об этом, кто-то сказал, что вельможе дали палку. Меншиков тут же заметил: "А я бы дал ему сто палок!" Случай в Эстляндии Однажды в Эстляндии князь Меншиков тяжело заболел и велел позвать к себе священника для исповеди и святого причастия. Распрашивая князя о его грехах, священник поинтересовался, не берёт ли он взяток. Меншиков удивился, но ответил, что взяток не берёт. На следующий день Меншикову стало лучше, и он опять призвал к себе священника. Во время беседы князь поинтересовался, почему священник решил, что он может брать взятки. Смущенный священник ответил: "Извините, Ваша Светлость! Мне вчера сказали, что вы генерал путей сообщения". Кто чей дядя? Полковник Лазарь Акимович Лазарев происходил из армян, но был женат на правнучке герцога Бирона, приходившейся племянницей жене Талейрана. [Талейран был женат на внучке Бирона.] Лазарев любил хвастаться этим и часто говорил: "Мой дядя Талейран! Мой дядя Талейран!" Однажды он произнёс это при Меншикове и сразу же получил отповедь последнего: “Вы ошиблись и хотели сказать:"Мой дядя Тамерлан"?” “Народная” радость Фёдор Павлович Вронченко, товарищ министра финансов, гуляя по Невскому и прочим улицам, любил заглядывать под шляпку каждой встречной даме, да и вообще, он был изрядным волокитой. Когда граф Канкрин отправился заграницу, Вронченко стал исполнять министерские функции, и был введён в Государственный совет. Меншиков рассказывал, что в тот день он шёл по Мещанской улице, это на Петербургской стороне заменяло улицу красных фонарей, и видит такую картину: "Все окна на нижних этажах домов освещены, и у всех ворот множество особ женского пола. Сколько я ни ломал головы, никак не мог отгадать причины иллюминации, тем более что тогда не было никакого случая, который мог бы подать повод к народному празднику. Подойдя к одной особе, я спросил её:"Скажи, милая, отчего сегодня иллюминация?" Она отвечала: "Мы радуемся повышению Фёдора Павловича!" Вронченко и лента Меншиков сочинил про Вронченко и другой анекдот. Ездил будто Вронченко в Царское Село с докладом императору, и был он одет в мундир с лентой через плечо. После доклада император спрашивает: "Куда ты теперь пойдёшь?" Вронченко отвечает: "В Петербург, домой!" Император опять спрашивает: "Прямо ли домой?" Фёдор Павлович отвечает: "Прямо". Император назидательно завершает беседу: "То-то! Не ходи в ленте к девицам; прежде зайди домой и переоденься". “Трёхпрогонный” Некто занимал важные посты в трёх учреждениях и, разъезжая по России, получал прогонные в каждом из них. Меншиков называл этого чиновника “трёхпрогонным”. Указатель имён Вронченко Фёдор Павлович (1779-1852). Ермолов Алексей Петрович (1777-1861). Канкрин Егор Францевич (1774-1845). Лазарев Лазарь Акимович (1797-1871). Меншиков Александр Сергеевич (1787-1869).

Лот «Наконечник стрелы (Бронзовики)»

Лот «Чешуя кольчуги»

Я думаю, что эти "палочки" с 5 фото надо выбросить подальше и поглубже (аккуратно!)

Выращивать кристаллы "чистой археологии" и продавать!

Реконструкторское...

Полная версия книги Ukrainskaya_Natsia_Avtor_Mikola_Galichanets.pdf

Конец царства Лян В 502 году правителем царства Лян стал Сяо Янь. Казалось, что государство Лян достигло вершины своего могущества: внешние враги ему не угрожали, население благоденствовало. В таких условиях правитель Сяо Янь окружил себя видными поэтами, художниками и философами. Правителю казалось, что богатства его царства неисчерпаемы, и он начал расходовать огромные средства на строительство буддийских храмов и монастырей. Их в одной только столице было сооружено более пятисот. Поскольку деньги на эти стройки выжимались из населения, то крестьянство стало беднеть и разоряться, а в государстве стало множиться число бродяг и разбойников. В этих условиях при дворе Сяо Яня в 548 году нашел прибежище полководец из северных стран по имени Хоу Цзин. Он был обласкан правителем, втерся к нему в доверие, а потом в какой-то момент, по словам поэта Юй Синя, "волк сбросил свою овечью шкуру" и отблагодарил своего покровителя, подняв мятеж. Голодная армия бездействовала, а мятежники захватили столицу Цзянье и разграбили ее. Правитель Сяо Янь оказался пленником в своем разграбленном дворце и вскоре умер. Уцелевшие сановники бежали в Цзинлинь к тамошнему правителю Сяо И, который стал новым царем государства Лян. Сяо И сумел организовать борьбу с мятежником и в 552 году разбил войска Хоу Цзина. Три дня отрубленная голова Хоу Цзина торчала на воткнутом в землю копье, а потом ее покрыли лаком и выставили во дворце в качестве трофея. Но в это время армия государства Западное Вэй напала на обессиленное царство Лян, захватила новую столицу Цзинлинь, убила правителя Сяо И и увела в плен сто тысяч жителей. Так прекратило свое существование могущественное царство Лян. Лу Чун и госпожа Цуй Эта история взята из книги Гань Бао "О поисках духов". К западу от дома Лу Чуна находилась могила Цуй Шаофу. Однажды Лу Чун на охоте увидел прекрасного оленя, выстрелил в него из лука, но раненый олень внезапно исчез. Разыскивая раненое животное, Лу Чун оказался у дома Шаофу. Хозяин предложил Лу Чуну стать мужем его дочери. Три дня и три ночи провел Лу Чун с госпожой Цуй, а на четвертый день Шаофу снарядил повозку и велел Лу Чуну возвращаться домой. Через четыре года Лу Чун возле реки внезапно увидел госпожу Цуй с ребенком на руках, которая передала мальчика нашему герою. Это был их сын. Вместе с ребенком женщина вручила Лу Чуну драгоценный браслет и свиток со стихами, а потом внезапно исчезла. Через некоторое время Лу Чун взял браслет и отправился с ним на рынок, где надеялся что-нибудь узнать об этой странной встрече. Одна женщина увидала браслет и рассказала Лу Чуну, что она некогда была женой Шаофу, что их дочь рано умерла, и этот браслет был положен в ее могилу. Братья Бо-и и Шу-ци После смерти правителя царства Инь его сыновья, Бо-и и Шу-ци, отказались от престола, покинули государство и поступили на службу к правителю царства Чжоу. Через некоторое время правитель Чжоу собрался идти походом на Инь, братья пытались уговорить его отказаться от такого намерения, но тщетно. Когда Чжоу захватило Инь, Бо-и и Шу-ци устыдились того, что служат тому, кто погубил их родину. Они удалились в горы, где и умерли от голода. Лисья шуба У правителя Мэнчана была белая лисья шуба, равной которой не было во всей Поднебесной. Она досталась ему в наследство от отца и вызывала завить многих людей, но однажды эта шуба спасла ему жизнь. Правитель Цинь по какой-то причине решил казнить правителя Мэнчана, и бежать из тюрьмы не было никакой возможности. В этот момент любимая наложница правителя Цинь сказала, что могла бы сохранить жизнь правителю Мэнчана, замолвив за него несколько слов правителю Цинь, если тот подарит ей свою знаменитую шубу. Наложница, разумеется, получила эту шубу - так спасся правитель Мэнчана. Пара коней Рядом с предыдущей историей часто вспоминают о правителе Тана, который отказался расстаться со своими верными друзьями – парой прекрасных белых коней – даже ради собственного спасения. Поговорка У китайцев есть такая поговорка (строка из народной песни): "Кто сгибается крючком, становится князем, кто прям, как тетива, подыхает в канаве".

Новый календарь и граф Прованский Введённый в 1793 году французский республиканский календарь вызвал многочисленные юмористические отклики не только среди эмигрантов, но и пробудил к нему интерес во всём мире. Российский курьер спешил доставить образец этого календаря в Петербург для Екатерины II. По дороге он остановился в замке Шёнбрунн, где в то время находился граф Прованский, будущий король Людовик XVIII (1755-1824), со свитой. Курьер продемонстрировал собравшимся новый календарь, чем очень развеселил публику. Все смеялись над новыми названиями месяцев, но еще больше всех развеселили названия дней года. Ведь согласно этому календарю каждый день года имел своё собственное название, и большинство дней года, за исключением пяти для обычного года, имели названия связанные с животными, растениями, орудиями труда или явлениями природы. В календаре были дни, называвшиеся, например, "корова", "ревень", "мотыга" или "морковь". Эти названия должны были заменить имена отменённых святых, которые раньше привязывались к дням недели. Гражданам Республики было рекомендовано и новорожденных называть согласно новым названиям дней года, правда, эти рекомендации не носили пока обязательного характера. Любовница графа Прованского госпожа де Бальби захотела оставить у себя этот забавный документ, но русский курьер твёрдо заявил, что должен доставить этот календарь императрице Екатерине. Тогда госпожа де Бальби обратилась к графу Прованскому с просьбой изготовить для неё одну копию республиканского календаря. Граф попытался возразить: "Но ведь наш гость завтра уезжает..." Однако его любовница проявила твёрдость: "Мне кажется, что вам вполне хватят ночи, чтобы доказать мне свою любовь, выполнив мой каприз..." Пришлось будущему королю провести всю ночь за переписыванием республиканского календаря. Талейран и Мирабо Во время одного из первых заседаний Законодательного Собрания зашла речь о выборе президента Собрания. Мирабо (1749-1791) попросил слова, чтобы напомнить депутатам, какие черты характера должны быть у будущего президента Собрания. Современник пишет: "Он принялся детально перечислять желаемые качества идеального - собранные вместе, они составляли без труда узнаваемый портрет оратора". Талейран (1754-1838) решил это подчеркнуть: "К тому, что перечислил мсье де Мирабо, остается добавить лишь одно: президент должен быть отмечен оспой..." Депутаты расхохотались. Когда на следующий день Талейран критиковал новую речь Мирабо, тот в ответ воскликнул: "Подождите! Я заключу вас в порочный круг!" Талейран мгновенно парировал его реплику: "Вы хотите обнять меня?" Епископ? Однажды в театре некто начал с любопытством разглядывать Талейрана. Тот поинтересовался у незнакомца причиной столь невежливого внимания. Мужчина насмешливо бросил: "Я вам мешаю, мсье? Собаке не возбраняется глазеть на епископа". Талейран тут же отшил невежду: "Откуда же вы тогда знаете, что я епископ?" Грубость Талейрана Талейран иногда мог быть и грубым. Когда одна знакомая дама, страдавшая сильным косоглазием, поинтересовалась, как у него дела, Талейран ответил: "Как видите, мадам!" Новый Пале-Рояль В 1781 году герцог Орлеанский (1725-1785) подарил своему сыну Филиппу (1747-1793), герцогу Шартрскому (позднее ставшему Филиппом Эгалите), Пале-Рояль. Герцог Шартрский решил заработать на таком подарке, чем тратить свои средства на его содержание. Он собрался построить там галереи и сдавать в них места торговцам, но за большие деньги. Отец был категорически против, но отобрать подарок назад он уже не мог. Парижане были шокированы таким решением герцога Шартрского, и на него посыпались горы угроз и обвинений. Но не только. Людовик XVI, встретив Филиппа в Версале, сказал ему: "Ну, кузен, поскольку вы открываете лавочку, мы будем видеть вас только по воскресеньям". Другой насмешник тоже попытался уколоть Филиппа: "Вы никогда не сможете завершить такое дорогое строительство". Герцог Шартрский на это невозмутимо ответил: "Не беспокойтесь. У меня полно материала – каждый норовит бросить в меня камень". В конце концов, симпатии публики стали склоняться на сторону Филиппа, а когда новые галереи были открыты летом 1782 года, публика толпами повалила туда. “Бал жертв” После провозглашения "Декларации прав и обязанностей человека и гражданина" во Франции началось безудержное веселье. В сентябре 1795 года в Париже состоялось 644 бала. Самым необычным и известным стал знаменитый “бал жертв”. Чтобы получить приглашение на этот бал, нужно было доказать, что кто-нибудь из членов семьи во время террора погиб на эшафоте. На этом балу женщины танцевали, в основном, в траурных платьях, а мужчины надели, как минимум, траурные повязки. Многие гости бала раскланивались, имитируя движение отрубленной головы, падающей в корзину под гильотиной. Путь графини Когда в 1787 году Шарль де Колонн (1734-1802) был смещён с должности генерального контролёра финансов и сослан в Лотарингию, его любовница, графиня д’Арвиль, захотела навестить его. С такой просьбой она обратилась к королю через барона де Бретейля (1733-1807). Людовик XVI был не в духе и с необычной для себя резкостью бросил министру: "Пусть ваша графиня идёт на . . .!" Де Бретейль пояснил королю: "Сир, именно этого она и хочет!" Король расхохотался и немедленно дал испрашиваемое разрешение.

Когда Фолкнер не хотел отвечать на какой-либо вопрос о литературе, он обычно говорил: "Я ведь в общем-то фермер, а не литератор". В апреле 1950 года Американская Академия искусств и литературы наградила Фолкнера медалью Уильяма Дина Хоуэллса (1837-1920) [президент этой Академии с 1907 по 1920 гг.], которая присуждается раз в пять лет за выдающиеся заслуги в области американской прозы. Поэт и критик Марк Ван Дорен (1894-1972) написал Фолкнеру письмо об этой награде, которую ему должны были вручить на торжественном заседании в Академии 25 мая 1950 года; там награждаемому предоставлялись две минуты для ответного слова. Фолкнер в благодарственном письме ответил в типичной для себя манере: "Мне бы очень хотелось приехать, но, к сожалению, теперь я не могу даже сказать "Нет". В это время года я фермер, а у миссисипского фермера, пока он не продаст урожай, нет ни времени, ни денег, чтобы путешествовать. К тому же, увы, я не представляю, о чём можно было бы говорить целых две минуты". В результате медаль Фолкнеру переслали. На встрече в Вирджинском университете 15 мая 1957 года Фолкнер вспомнил ирландского политика Джона Керрана (1750-1817): "Двести лет назад ирландский политический деятель Джон Керран сказал:"Господь даровал людям свободу только при условии их постоянной бдительности, и, если они забудут об этом условии, их уделом, карой за содеянное, будет рабство... враг нашей свободы теперь изменил своё обличье. Он теперь не угрожает нам из-за рубежа... Враг рядится ныне не в военные доспехи, а в одежды, которые сам же приучил нас именовать прогрессом и цивилизацией, материальным комфортом, с которым у нас никогда так хорошо не обстояли дела, как теперь. Его артиллерия – презренная звонкая монета, которая подорвала наше стремление к независимости, ибо лишила нас той общей шкалы, которой мы пользовались для измерения степени нашей независимости". Написав роман "Солдатская награда", Фолкнер передал его рукопись Шервуду Андерсону (1876-1941) для ознакомления. Через несколько дней миссис Андерсон сказала Фолкнеру: "Шервуд говорит, что предлагает сделку. Если ему не надо будет читать роман, он попросит Ливерайта [а Хорас Ливерайт был в то время его издателем] опубликовать роман". Фолкнер ответил: "Идёт", - и Ливерайт издал книгу. Генри Нэш Смит (1906-1986) так описал свои впечатления от посещения Фолкнера: "Как и многие другие писатели, Фолкнер не склонен разговаривать о своих книгах. Но он воспитан вполне в духе Миссисипи, чтобы вежливо отвечать на вопросы... Он пишет авторучкой. Почерк очень красив, но почти неразборчив. Для правки сверху и сбоку оставлены широкие поля. Закончив книгу, Фолкнер перепечатывает её сам". Когда Фолкнера спросили о влиянии метода Джеймса Джойса (1882-1941) на его творчество, он ответил: "Я никогда не читал "Улисса"... Конечно, я слышал о Джойсе. Мне кто-то рассказывал о том, что он делал, и, возможно, услышанное повлияло на меня. Тем не менее, когда я начал писать "Шум и ярость", я совсем не собирался написать такую книгу, какой она в конце концов вышла. Она просто росла со дня на день, и только тогда, когда я её закончил, я осознал, что в ней – история девочки, убежавшей из дому с мужчиной из бродячего театра". В сентябре 1955 года в Париже издательство "Галлимар" устроило приём в честь Фолкнера, на котором произошла его встреча с Альбером Камю (1913-1960). Устроители приёма ожидали, что между писателями завяжется оживлённая беседа, и пригласили в качестве переводчика известную актрису и журналистку Синтию Гренье. Но переводить оказалось нечего, так как Фолкнер выдавливал из себя лишь односложные слова. Биограф Фолкнера Джозеф Блотнер так описал сложившуюся ситуацию: "Совершенно очевидно, что Фолкнер высоко ценил Камю, но в этот момент находился в том психологическом состоянии, которое сам сравнивал с состоянием загнанного на дерево зверя. Замкнувшийся в себе Фолкнер всего лишь пожал руку французскому писателю. Камю, который сам временами был человек очень робкий, отошёл подавленный". Тем не менее через год, в сентябре 1956 года, во Франции была поставлена инсценировка Камю по роману Фолкнера "Реквием по монахине". Когда в 1957 году Камю была присуждена Нобелевская премия по литературе, Фолкнер послал ему телеграмму: "Приветствую душу, которая непрестанно ищет и вопрошает".

Осторожный фельдмаршал Во время польской кампании 1831 г. фельдмаршал Иван Фёдорович Паскевич (1782-1856) часто пользовался услугами доктора Преображенского полка Ивана Васильевича Енохина (1791-1863). Дело в том, что фельдмаршал был большим любителем прекрасного пола, но очень опасался, чтобы какая-нибудь из польских красавиц из патриотических соображений не наградила его неприятной болезнью. Поэтому все дамы, которые допускались к интимной беседе с фельдмаршалом, должны были провести несколько минут в соседней комнате наедине с доктором Енохиным “в полном послушании последнего”. Случай помог медику Фельдмаршал ценил ловкого медика и пристроил его лейб-медиком при дворе цесаревича Александра Николаевича, чтобы иметь своего человека в придворных кругах. Сначала Енохину при дворе было очень трудно, но помог ему случай. В 1838 году в Копенгагене во время его первого заграничного путешествия у цесаревича был небольшой приступ лихорадки. Генерал Александр Александрович Кавелин (1793-1850), который был начальником двора цесаревича, грозно обратился к лейб-медику, показывая свой кулак: "Чтобы завтра Его Высочество был здоров! Если завтра Его Высочество не выздоровеет совершенно, то я тебя пошлю на гауптвахту здесь же, в Копенгагене!" Странно, но на следующий день Александр Николаевич был совершенно здоров. Верный диагноз Енохина Зиму 1838-39 годов цесаревич очень хотел провести за границей, но император Николай требовал возвращения сына на родину. Лейб-медику Енохину удалось уверить императора в том, что если цесаревич не проведет эту зиму в Риме, то у него может быть чахотка. Цесаревичу было разрешено провести зиму в Риме, и он никогда не забывал этой услуги Енохина. Кофе с императором Пока Александр Николаевич был великим князем он каждое утро пил кофе с Енохиным, но на следующее утро после восшествия Александра Николаевича на престол Енохин утром не явился. Новый государь интересуется: "Где Енохин?" Ему отвечают: "Дожидается в прихожей". Император: "Позвать его!" Енохин тут же явился. Император: "Зачем ты не велел о себе доложить?" Енохин: "Не смел, Государь. Я имел счастие каждое утро пить кофе с цесаревичем, но к Государю моему без приказания явиться не смею". Это очень понравилось Александру Николаевичу, и он велел Енохину сесть с собой и пить кофе. С тех пор ежедневно по утрам Енохин пил кофе с императором с глазу на глаз и мог говорить с ним, о чём вздумает. Кроме того, он сопровождал императора во всех дальних поездках и путешествиях. Влиятельный медик Такое отношение императора сделало Енохина одним из самых влиятельных лиц при дворе. За глаза при дворе все смеялись над ним, но, с другой стороны, все за ним очень ухаживали. Самые влиятельные лица Петербурга по большим праздникам ездили к нему с поздравлениями, а при встречах с приятной улыбкой пожимали его руку. Адлерберги Граф Александр Владимирович Адлерберг (1818-1888) был другим доверенным лицом Александра Николаевича, который наряду с дежурным камердинером мог входить к императору без доклада. Своему возвышению Адлерберги обязаны баронессе Шарлоте Карловне Ливен (1742-1828), воспитательнице дочерей императора Павла. Она способствовала назначению Юлии Федоровны Адлерберг (1760-1828) нянюшкой к великим князьям Николаю и Михаилу Павловичам. При Александре I она была назначена начальницей Смольного монастыря и занимала данный пост до своей смерти в 1839 г. Это было не только теплое и выгодное местечко, но оно позволяло добиться известного влияния. Так что Юлия Фёдоровна (по прозвищу Адлербергша, так ее звали воспитанницы) добилась не только высших женских отличий для себя, но и определила своего брата, Владимира Фёдоровича (1792-1884), в товарищи детских игр к великим князьям Николаю и Михаилу Павловичам. Не приходится удивляться, что при Николае I он сделал блестящую карьеру. Вначале Владимир Фёдорович был постоянным соглядатаем императора Николая при следственной комиссии, а с 1827 года он стал начальником военно-походной канцелярии и командующим главной квартирой. На этом посту вместе с Чернышёвым и Клейнмихелем он неплохо нажился на военных поставках (под чужим именем, разумеется). Наследственный пост С 1841 г. В.Ф. Адлерберг становится министром почт. Современники дружно отмечали абсолютную бездарность графа Владимира Фёдоровича, но... А при Александре II он становится министром двора и уделов, удерживая этот влиятельный пост до 1870, который он затем уступил своему сыну Александру Владимировичу. Эпиграмма Адлерберги и их родственники Барановы обрели такое влияние при дворе, что среди придворных даже гулял стишок: "От Адлербергов и Барановых Избави, Боже, дом Романовых..."