Yorik

“Птичка” для Тэффи Незадолго до своей смерти Тэффи во время одного из своих "файв-о-клоков" обратилась к Бахраху: "Слушайте, дорогой мой, в конце концов, кто написал "Птичка Божия не знает"? Я перерыла всего Пушкина, хоть у меня и хромое берлинское издание, - ан нету. Затем перелистала всего Лермонтова, - опять нет. Не мог же это написать Плещеев?!" Бахрах удивлённо ответил: "Надежда Александровна, ведь это из “Цыган”". Растроганная Тэффи даже поцеловала Бахраха: "Ангел! Вы спасли меня! Мне эта "птичка" была до зарезу нужна, а я никак не могла её поймать". “Тэффи” как аббревиатура К сборнику своих "Юмористических рассказов" в 1910 году Тэффи в качестве эпиграфа выбрала афоризм Спинозы: "Смех есть радость, потому сам по себе – благо". Уже в эмиграции кто-то, вспомнив этот эпиграф, пошутил, что слово "Тэффи" является аббревиатурой для двух отвлечённых понятий: "тэ" для теологии и "фи" для философии. Тэффи о русском Париже Книга Тэффи "Городок", изданная в 1927 году, была посвящена уже уходящему русскому Парижу. В этой книге Тэффи писала о том, как "скученно жило население этого городка, занималось промыслами, молодежь большей частью извозом — служила шофёрами, а люди зрелого возраста содержали трактиры или служили в этих трактирах: брюнеты в качестве цыган или кавказцев, блондины — малороссами. Женщины шили друг другу платья и делали шляпки, мужчины делали друг у друга долги. Кроме мужчин и женщин, население городишки состояло из министров и генералов. Из них только малая часть занималась извозом, большая преимущественно долгами и мемуарами. Мемуары писали для возвеличения собственного имени и для посрамления сподвижников. Разница между мемуарами заключалась в том, что одни писались от руки, другие на пишущей машинке..." Поэт в третьем лице В эмиграции Бальмонт в обществе говорил мало и вступал в бой, только, если по его мнению, разговор становился слишком прозаическим и касался только повседневных тем. О себе Бальмонт говорил только в третьем лице: "Поэт считает… Поэт жаждет… Поэт проголодался…" Реакция Бальмонта на рецензию В 1923 году в Берлине Бальмонт издал свой автобиографический роман "Под новым серпом", а Бахрах написал довольно благожелательную рецензию на этот роман. На одном из литературных вечеров Бальмонт подошёл к Бахраху и вполголоса сказал: "Поэт хочет отблагодарить вас за тёплые слова о его романе. Мне хотелось, чтобы именно вы отметили его появление, потому что я оценил то, что вы написали о цветаевском "Ремесле". Ведь вы знаете, что она мой друг, а в поэзии она моя..." Тут Бальмонт замялся и что-то пробормотал, - то ли падчерица, то ли союзница. Оправившись от запинки, Бальмонт продолжил: "Мы связаны с ней тем, что мы оба "зовём мечтателей". [Книга Марины Цветаевой "Ремесло" вышла в том же 1923 году в Берлине.] Обидчивость Бальмонта С Бальмонтом в эмиграции было очень трудно общаться, так как он мог принимать на свой счёт и по-своему перетолковывать самые нейтральные и безобидные слова. Бальмонт у Толстого У Бальмонта было несколько излюбленных историй, которые он рассказывал при каждом удобном случае. Он очень любил рассказывать о своём посещении Ясной Поляны, хотя эти воспоминания и были им уже опубликованы. Суть этой истории заключалась в том, что Бальмонт стал читать Толстому свои стихи "Запах солнца", а Лев Николаевич не мог скрыть своего недоумения. Бальмонт, рассказывая эту историю, всегда добавлял: "Лев Николаевич умело притворился, будто мои стихи ему не понравились". 100 томов Бальмонт любил говорить своим слушателям о том, как много он трудится, главным образом – по ночам, и утверждал, что посмертное собрание его сочинений займёт не менее ста томов. Солнце и дождь Ещё до революции Бальмонт написал: "Я буду петь о солнце — в предсмертный час". В эмиграции Бальмонт вёл полунищенское существование, усугубляемое душевными болезнями и семейными неурядицами. Умер он в 1942 году в оккупированной немцами Франции, всеми забытый, и хоронили его под проливным дождём, а за его гробом шли только жена и дочь. Отзывы современников о Бальмонте Я оставляю в стороне многочисленные насмешки над стихами Бальмонта и над ним самим. Александр Блок об авторе сборников "Горящие зданья" и "Будем как солнце" писал как о "замечательном русском поэте". По словам Валерия Брюсова, друга Бальмонта, "нежный Лионель" не всегда мог совладать с "демоном поэзии". Осип Мандельштам говорил о "серафической поэтике" Бальмонта, а Марина Цветаева – о его "непреодолённом даре", о его "заморсхости, океанскости, райскости и неприкреплённости", и уподобляла Бальмонта "плавучему острову". Указатель имён Бальмонт, Константин Дмитриевич (1867-1942). Бахрах, Александр Васильевич (1902-1985). Блок, Александр Александрович (1880-1921). Брюсов, Валерий Яковлевич (1873-1924). Мандельштам, Осип Эмильевич (1891-1938). Плещеев, Алексей Николаевич (1825-1893). Спиноза, Бенедикт (1632-1677). Тэффи, Надежда Александровна (Лохвицкая, 1872-1952). Цветаева, Марина Ивановна (1892-1941).

Лодырь Однажды при Ландау похвалили одного из его знакомых: "Чудесный человек! Он ни разу в жизни не изменял жене". Ландау сразу же вспылил: "Ну, это зря! Если мужчина такой лодырь, от него мало толку". О мужчинах Ландау часто говорил: "Я давно догадался, что красивые мужчины – плохие любовники: они полагают, что женщина будет вполне удовлетворена, созерцая их красоту". Счастье свободы Когда сын Ландау Игорь начал подрастать, но ещё не достиг школьного возраста, жена Кора (Конкордия) стала требовать от мужа, чтобы он учил ребёнка чему-нибудь – хоть задачки давал. Ландау отказался: "Ничего подобного я делать не собираюсь... Главное — научить его радоваться жизни. Пойдёт в школу, и там ему будут задавать задачки". Кора продолжала настаивать, требуя, чтобы он, Дау, занимался с сыном хотя бы английским языком, но Лев Давидович был твёрд: "Ни за что! Детство должно быть радостное. А если не давать ребенку покоя и с утра до ночи что-то ему вдалбливать, он на всю жизнь останется унылым и безрадостным". Кора возразила: "Но ведь тебя родители учили немецкому и французскому, ритмике и рисованию". Ландау на эти упрёки дал развёрнутый ответ: "Если бы мой отец меньше в меня въедался, у нас были бы более дружеские отношения. Именно потому, что меня так мучили в детстве, я предоставлю своему сыну полную свободу. Немного подрастёт, проявятся его наклонности. Очень важно, чтобы они не были навязаны родительским мнением. Свою профессию, свою специальность человек должен любить. Без этого он никогда не будет счастлив, не будет с наслаждением трудиться. В противном случае его ждет жалкая участь". О пропаганде Ландау часто говорил о бездарности советской пропаганды, приводя в пример имена Кибальчича и Огарева, которых она, по его мнению, доконала: "Она [пропаганда] была настолько бездарна, что у нормального человека не могла не вызвать протеста, иными словами, ничто не могло принести памяти о том или ином деятеле такого вреда, как усилия властей прославить его. Это конец. После этого его репутацию спасти было почти невозможно. И наоборот, лица, подвергавшиеся гонениям, обретали ореол мучеников и симпатии населения, что само по себе является доказательством неискоренимой неприязни наших сограждан к власть имущим". Новые яблоки Однажды радостная Кора пришла с рынка и сказала: "Дау, ты никогда не догадаешься, какого сорта это яблоко". Ландау поинтересовался: "Новый сорт?" Кора торжественно произнесла: "Совершенно новый – "Слава победителю"!" Льва Давидовича аж всего передёрнуло: "Какая гадость! Я его в рот не возьму! Какое мерзкое название! Совершенно подхалимское". Ландау долго не мог успокоиться и всё ворчал: "Как ты могла это купить?" Кора оправдывалась: "Попробовала – понравились, я и купила". На это Ландау строго выговорил жене: "Не надо было и пробовать". По одежде Как-то на международной конференции в Киеве к Ландау подошёл человек в штатском и спросил, нет ли у академика более приличного костюма. Ландау холодно ответил: "Эти вопросы я обсуждаю со своей женой", - и переодеваться не побежал. Встреча Бора Когда Ландау организовывал в Харькове международную конференцию по теоретической физике, он в компании нескольких профессоров и представителей администрации отправился на вокзал встречать Нильса Бора. Ландау прибыл на вокзал в мятых белых брюках и был без галстука. Кроме того, этот несолидный молодой человек грыз яблоко. Всё это очень не понравилось одному из милиционеров, и тот стал вытеснять Ландау из первых рядов встречающих со словами: "Пройдёмте, гражданин, пройдёмте!" Каково же было удивление милиционеров и товарищей в штатском, когда Нильс Бор, выйдя из вагона, отыскал в толпе встречающих Ландау и именно ему первому пожал руку. Добродетельность Ландау однажды поинтересовался у Майи Бессараб: "Какой бы ты хотела быть?" Та немного подумала и ответила: "Добродетельной". Ландау даже подскочил от возмущения: "Что? Добродетельной? Какой ужас!" Тут вмешалась Кора и успокоила мужа: "Дау, успокойся. Она просто не знает, что это значит". О Канте Однажды Ландау рассказал: "Когда мне было лет двенадцать, я взял том Канта. Читал очень внимательно и пришёл к выводу, что всё это – чушь собачья". Своего мнения Ландау не изменил и в более зрелые годы.

Предлагаю вашему вниманию, уважаемые читатели, небольшую подборку высказываний Анны Ахматовой о некоторых поэтах (в основном) и писателях. Записи её высказываний были сделаны в начале двадцатых годов XX века, и это следует помнить, читая отзывы Ахматовой, ведь позже её взгляды могли измениться. Пушкин В русской поэзии Анна Андреевна боготворила Пушкина, много занималась его творчеством и посвятила этому много своих работ. Однажды своё восхищение Пушкиным Ахматова выразила такой фразой: "Пушкин такой прозрачный... и, кажется, что он не умеет стихи писать". Блок Об Александре Блоке в последние годы его жизни Ахматова отозвалась так: "Самое страшно было: единственное, что его волновало, это то, что его ничто не волнует". Мандельштам Про Осипа Мандельштама Ахматова говорила, что в его стихах очень сильно чувствуются интонации Кузмина. И вообще, Мандельштам всегда под чьё-нибудь влияние попадает. Пастернак и Мандельштам Сравнивая стихи Бориса Пастернака и Осипа Мандельштама, Ахматова признавала, что у Пастернака, конечно же, есть достоинства, но есть и недостатки, которых нет у Мандельштама, и вообще, Мандельштам лучше. Когда Георгий Шенгели (который не любил и не признавал Пастернака) поинтересовался, в чём недостатки Пастернака, Ахматова сказала: "Ну, это ещё может быть отнесено к стилю поэта... У него часто язык неправильный, не по-русски". Переводы Волошина Ахматова вспоминала, что в своё время Иннокентий Анненский обратил её внимание на переводы с французского, сделанные Максимилианом Волошиным. Он прочитал ей несколько отрывков, которые показывали полное незнание Волошиным французского языка. Это показалось Ахматовой очень забавным, если вспомнить апломб Волошина и восхищение его окружения, которое всегда отзывалось о нём как о крупном знатоке французского языка и литературы. Ходасевич О стихах Ходасевича Ахматова отзывалась очень сдержанно: "Есть хорошие стихи, но всё это какое-то деланное, неоправданное". Да и самого Ходасевича Анна Андреевна не очень любила, считая его тонким, умным, но больным человеком. Сологуб Ахматова говорила, что после 1920 года Фёдор Сологуб часто ругает Пушкина, и это ей в нём очень не нравится. Поэзия в подлиннике Однажды при Ахматовой некто Максимович [м.б. Клейнборт (1875-1950)?] с апломбом и преклонением произнёс: "Вы знаете, ведь Ходасевич читает в подлиннике Катулла". Никто из присутствующих никак не отреагировал на это замечание; Ахматова тоже промолчала, а немного позднее удивлялась удивлению Максимовича: "Подумайте, никто не мог сказать ему, что нет ничего удивительного. Поэт - читает поэта. В подлиннике... Мы знаем, что это делали и Пушкин, и Тютчев, и Фет, и Анненский, и многие другие... Что же тут замечательного?" Анненский Ахматова считала Иннокентия Анненского большим и хорошим ("высоким") поэтом, отмечала, что он поздно начал, но совсем не жалела о том, что неизвестны его ранние стихи, полагая их очень плохими. Однако Ахматова не переоценивала Анненского и отмечала, что рядом с прекрасными вещами у него имеются и провалы. Трилистники Анненского Ахматова считала неудачным декадентским приёмом. Михаил Кузмин Об отношениях с Михаилом Кузминым Ахматова говорила так: "Кузмин меня не любит, и я его. Но не буду же всем говорить это! Ко мне приходят, я говорю:"Михаил Алексеевич чудный, замечательный лирик..." Этого же правила товарищества требуют!" И вообще, Ахматова считала, что о Кузмине все "натренировались не говорить плохо" Лозинский Михаила Лозинского Ахматова считала неудачником: "Это не вызывает никаких сомнений. А между тем в те годы - в годы Первого Цеха - все возлагали на него большие надежды. Он был культурнее всех, он был знаток литературы, он окончил два факультета (юридический и историко-филологический), он был блестящим, остроумным". Франсуа Вийон Были в эти годы у Ахматовой и приятные открытия. Так, перечитав в очередной раз стихи Франсуа Вийона (тогда говорили Виллон), Ахматова "поняла" этого поэта, то есть уловила глубинный смысл его творчества. С тех пор он ещё больше вырос в мнении Ахматовой, которая стала считать его лучшим французским поэтом. Белинский Белинского Ахматова не любила за то, что тот скучен, необразован и обладал грубыми вкусами. Она считала, что Белинский сыграл в русской литературе отрицательную роль. Есенин О Сергее Есенине Ахматова отзывалась приблизительно так: "Сначала, когда он был имажинистом, нельзя было раскусить, потому что это было новаторство. А потом, когда он просто стал писать стихи, сразу стало видно, что он плохой поэт. Он местами совершенно неграмотен. Я не понимаю, почему так раздули его. В нем ничего нет - совсем небольшой поэт. Иногда ещё в нем есть задор, но какой пошлый!" В другой раз Ахматова отмечала, что Есенин "очень подражателен - он просто пишет плохие стихи. Плохие - именно как стихи - вне зависимости от того, кого они напоминают". Внешность и личность Есенина в эти годы тоже не вызывали у Ахматовой симпатии: "Он был хорошенький мальчик раньше, а теперь - его физиономия! Пошлость. Ни одной мысли не видно... И потом такая чёрная злоба. Зависть. Он всем завидует... Врёт на всех, - он ни одного имени не может спокойно произнести". А облик Сергея Есенина Ахматова называла "гостинодворским". Напомню, что всё это Ахматова говорила до смерти поэта, но вряд ли её мнение сильно изменилось после самоубийства Есенина. Указатель имён Иннокентий Федорович Анненский (1856-1909). Виссарион Григорьевич Белинский (1811-1848). Александр Александрович Блок (1880-1921). Франсуа Вийон (1431-?). Максимилиан Александрович Кириенко-Волошин (1877-1932). Сергей Александрович Есенин (1895-1925). Гай Валерий Катулл (87-54? гг. до Р.Х.) Михаил Алексеевич Кузмин (1875-1936). Михаил Леонидович Лозинский (1886-1955). Максимович (Лев Наумович Клейнборт, 1875-1950). Осип Эмильевич Мандельштам (1891-1938). Борис Леонидович Пастернак (1890-1960). Александр Сергеевич Пушкин (11799-1837). Фёдор Кузьмич Сологуб (Тетерников, 1863-1927). Фёдор Иванович Тютчев (1803-1873). Афанасий Афанасьевич Фет (Шеншин, 1820-1892). Владислав Фелицианович Ходасевич (1886-1939). Георгий Аркадьевич Шенгели (1894-1956).

Сталин и антисемитизм "Есть высказывания Сталина по этому вопросу — о том, что антисемитизм у нас уголовно наказуем. Сталин не был антисемитом, но жизнь так сложилась, что его противники были евреи. Зиновьев, Каменев, Троцкий... Что ему оставалось делать, если почти все его враги — евреи?" Сталин и Ермаченков Главный маршал авиации Александр Евгеньевич Голованов рассказывал, как генерал-полковник Ермаченков развёлся со старой женой и женился на молоденькой. Старая жена по советской традиции пожаловалась в политотдел, и генерала Ермаченкова вызвали туда для разбора его личного дела, где тот вспылил: "Сталину можно, а мне нельзя?" А тогда по стране даже на таком уровне ходили упорные слухи, что после смерти Аллилуевой, Сталин женился на пятнадцатилетней дочери Кагановича, Майе. Ермаченкова тут же разжаловали, но Голованов пристроил его начальником аэропорта Быково, а при удобном случае рассказал в юмористическом ключе об этой истории Сталину. Сталин возмутился и велел восстановить Ермаченкова в звании и должности. Каганович и выпивка Привожу диалог между Феликсом Чуевым и Кагановичем. Каганович: "Я не пил вообще. Не пил, не курил". Чуев: "Но с Риббентропом вы пили?" Каганович: "Да, иногда. У Сталина, когда бывали, заставлял". Чуев: "А кто у вас тамадой был?" Каганович: "Берия". Продолжая эту тему, Каганович рассказал: "Сталин был очень чуток. Ну, например, сидим за столом, ужинаем, выпиваем. Сам он пил воду с вином, воду с коньяком. Это неверно говорят, что он любил выпить и прочее. Но любил, чтоб у него выпивали. Ко мне иногда приставал Берия, как и к другим:"Выпей". А я говорю: "Не хочу, не буду". "Как так не хочу?" "А вот не хочу, не могу, не буду". А я действительно не умел пить. Тогда Сталин ему говорит: "Ты к нему не приставай. Он не умеет пить. Евреи вообще не умеют пить. И поэтому не надо к нему приставать. Это ведь не грузин". “Вы” и “ты” "Сталин много раз со мной говорил:"Почему вы говорите мне "вы", а не "ты"? Я тебе буду говорить "ты". Давай за брудершафт!" Выпили. Я продолжаю ему говорить "вы". Он говорит: "Что же это такое? Выпили за брудершафт, а ты говоришь мне "вы"?" Я говорю: "А вы Ленину говорили "ты"?" Он задумался, говорит: "Нет, я ему говорил "вы". "А почему?" "Не мог". "Вот и я не могу". "Здорово ты меня посадил". Разговор шёл при людях. Узбеки в двадцатом "В Узбекистане, когда я там работал, приехал в двадцатом году в деревню, кишлак, там собрались узбеки. Снимает один фотограф, я вижу, что у него плёнок нет. А эти самые узбеки просят снимать. Я говорю:"У вас же плёнок нет!" Фотограф отвечает: "А им всё равно!" Фрунзе "Он [Фрунзе] был председателем ревкома. А при создании Красной Армии подбирали областных военных комиссаров, его и назначили ярославским военным комиссаром. А потом он уже в армию пошёл. Его военные знания дореволюционные, - на уровне стрельбы в пристава... Судент-медик. Очень умный человек был, очень умный. Он меня учил". Настоящий Троцкий "У нас в Туркестане был народный комиссар продовольствия Троцкий. Он пришёл ко мне, я говорю:"Здравствуйте, товарищ Троцкий! Вы что, родственник?" Тот: "Да нет, что вы! Я русский человек, я настоящий Троцкий. А он — ненастоящий Троцкий!" Евреи и еврейский характер Один раз Сталин спросил Кагановича: "А почему вы, когда мы смеёмся над евреями, становитесь грустным, мрачным по лицу? Вот Микоян у нас — мы про армян смеёмся, и Микоян хохочет вместе с нами над армянами". Каганович: "Видите, товарищ Сталин, вы национальные чувства и характер хорошо знаете. Видимо, в характере евреев сказалось то, что их очень много били, и они — как мимоза. К ней только притронься, она сразу закрывается". Сталин: "Вот это здорово ты сказал! Как мимоза". Каганович: "Так, видимо, в каждом еврейском характере. Вы же признаёте, что евреи — не нация, но в характере их есть национальное. Видимо, в характере это заложено". Сталину понравилось такое объяснение. Указатель имён Надежда Сергеевна Аллилуева (1901-1932). Ларентий Павлович Берия (1899-1953). Николай Александрович Булганин (1895-1975). Климент Ефремович Ворошилов (1881-1969). Александр Евгеньевич Голованов (1904-1975). Григорий Евсеевич Зиновьев (Радомысльский, 1883-1936). Василий Васильевич Ермаченков (1906-1963). Майя Лазаревна Каганович (1917 или 1923-2002). Михаил Иванович Калинин (1875-1946). Лев Борисович Каменев (Розенфельд, 1883-1936). Лев Захарович Мехлис (1889-1953). Анастас Иванович Микоян 91895-1978). Вячеслав Михайлович Молотов (Скрябин, 1890-1996). Иоахим фон Риббентроп (1893-1946). Иосиф Виссарионович Сталин (Джугашвили, 1879-1953). Лев Давидович Троцкий (Бронштейн, 1879-1940). Михаил Николаевич Тухачевский (1893-1937). Михаил Васильевич Фрунзе (1885-1925). Никита Сергеевич Хрущёв (1894-1971). Иона Эммануилович Якир (1896-1937).

Лот «Бронзовый наконечник копья. Скифы.» Ссылка на обсуждение лота: Скифский бронзовый наконечник копья, ориентировочно VI век до н. э., был поднят в поле на исторической территории проживания скифов (Центральная Украина). Гарантия подлинности. Длина наконечника - 12 см, максимальная ширина со стороны лопастей - 3,5 см, диаметр втулки - до 2,5 см. На втулке с одной стороны присутствует выкрошка металла вследствие сильного удара, но не современная, поскольку с таким "боевым ранением" артефакт был найден.

Древний мир в анекдотах Неудачное название Среди этических сочинений Демокрита Диоген Лаэрций упоминает "Рог Амалтеи". Название этого сочинения высмеивал уже Плиний Старший: "...“Рог Амалтеи”, то есть рог изобилия, словно бы в книге можно надеяться хлебнуть птичьего молока". Метелл о браках Метелл Македонский, когда в 131 году до Р.Х. исполнял обязанности цензора, произнёс речь о необходимости заключения браков. В ней, в частности, он сказал: "Если бы мы могли обойтись без жён, о квириты, то все мы избегали бы этой напасти, но поскольку природа так распорядилась, что и с ними не вполне удобно, и без них жить никак нельзя, то следует заботиться скорее о постоянном благе, чем о кратком удовольствии". Критикуешь? На сцену! Всадник Децим Лаберий (106-43 гг. до Р.Х.) был ещё и автором мимов. Лаберий был довольно язвительным человеком и в своих мимах частенько нападал на Юлия Цезаря. Диктатор довольно долго терпеливо и снисходительно терпел такие нападки, но однажды он не выдержал и заставил Лаберия выступить в миме собственного сочинения в качестве актёра. Это автоматически влекло за собой потерю всаднического достоинства. Позднее Цезарь восстановил Лаберия в сословии всадников, но тот до конца своей жизни не мог забыть такого унижения. Сократ о пользе Ксантиппы У Сократа была очень сварливая и своенравная жена Ксантиппа, которая изводила его круглые сутки. Однажды Алкивиад увидел, как жена поносит Сократа, и спросил у него, почему тот не выгонит из дома такую злобную женщину. Сократ ответил так: "Потому, что, когда я терплю её такую дома, то привыкаю и упражняюсь, чтобы также и вне дома легче сносить несдержанность и несправедливость других". Лишний Однажды известный адвокат на процессе настолько увлёкся изящными оборотами речи, что говорил уже совсем не о рассматриваемом деле и не о его обстоятельствах. Тогда претор обратился к тому, чьё дело он рассматривал, и сказал, что у того нет адвоката. Адвокат прервал свою речь и возмущённо воскликнул: "Я помогаю (supersum) этому славному мужу!" На что претор ответил: "Ты, действительно, являешься лишним (superes), а не помогаешь". Демосфен о Филиппе II Известно, что Демосфен был страстным противником политики царя Филиппа II Македонского (382-336 гг. до Р.Х.) по захвату всей Греции, но о личности царя он отзывался с большим уважением: "Я видел, что сам Филипп, с которым мы сражались, - ради власти и могущества лишившийся глаза, сломавший ключицу, руку, повредивший голень, - от любой части тела, какую бы ни пожелала судьба отнять, отказывался, чтобы с тем, что осталось, жить в почёте и славе". Божественный дятел В римской мифологии богом полей и пастбищ считался Пик – сын Сатурна, отец Фавна, дед Латина. Он основал древний город Лаврент и был первым царём Лация. Волшебница Цирцея, - да, та самая, из "Одиссеи", - влюбилась в Пика, но он отверг её любовь, и волшебница в отместку превратила его в дятла. Кстати, дятел, по-латыни – picus, почитался римлянами как священная птица. Заговорил! У Крёза, царя Лидии, прославившегося своим богатством, один из сыновей оставался немым уже во вполне взрослом возрасте. Когда персидский царь Кир II в 546 до Р.Х. разбил армию Крёза, и его войска ворвались в столицу Лидии, один из персидских солдат замахнулся мечом на Крёза, не узнав царя. Юноша попытался предотвратить трагедию, открыл рот и от сделанного усилия смог преодолеть свой недуг, закричав: "Человек, не убивай Крёза!" Солдат сохранил Крёзу жизнь, а юноша с этого момента мог говорить вполне нормально. О рождении Александра Когда у Филиппа Македонского родился сын Александр, он отправил Аристотелю такое письмо: "Филипп приветствует Аристотеля. Знай, что у меня родился сын. Я, конечно, благодарю богов за это, не потому что он родился, но потому что его рождение пришлось на время твоей жизни. Ведь я надеюсь, что воспитанный и обученный тобой, он окажется достойным и нас и того, чтобы принять на себя дела".

Лазарь Моисеевич Каганович (1893-1991) занимал в СССР множество руководящих и партийных должностей, но больше всего он известен как "железный нарком", то есть народный комиссар путей сообщения СССР. В конце жизни отставного функционера с ним часто беседовал писатель Феликс Чуев, из книги которого и позаимствованы некоторые сюжеты. Сталин "Сталин был разный, и Сталин был один... Это был железный, твёрдый, спокойный даже, я бы сказал, внутренне выдержанный, всегда мобилизованный человек, никогда не выпускал слово изо рта, не обдумав его, - таков Сталин для меня. Я всегда его видел думающим. Он разговаривает с тобой, но в это время думает. И целеустремлённый. Целеустремлённый. Это было у него всегда". В другой раз Каганович добавил: "Я знаю только одно о Сталине, - он весь был в идее. И это главное... Он ценил людей по работе". О приговорах "Приходилось утверждать смертные приговоры, вынесенные судом. Все подписывали, а как не подпишешь, когда по всем материалам следствия и суда этот человек — агент или враг? Были допущены ошибки, и не только Сталиным, но и всем руководством, но это не может затмить того великого, что было сделано Сталиным". Мехлис "Мехлис был комиссар. Он выезжал на фронты, на тяжёлые участки, должен был там расчищать и бороться с дезертирством... Посылают его на фронт, армия бежит... Трусы были и бежали. Надо было всё это собирать, проявить твёрдую руку... Мехлис — он был жёсткий. Делал то, что Сталин поручал. Иногда перебарщивал". Хрущёв "Я его выдвигал. Он был способный человек. Сталин говорил:"У тебя слабость к рабочему классу". У меня была слабость на выдвижение рабочих, потому что тогда было мало способных. Он способный рабочий, безусловно... Самоуверенный. Попал не на своё место. В качестве секретаря обкома, крайкома он мог бы работать и работать. А попал на пост секретаря ЦК, голова у него закружилась, а главное, он линию непартийную повел очень шумно очень. То же самое о Сталине можно было по-другому провести". О репрессиях "Мы виноваты в том, что пересолили, думали, что врагов больше, чем их было на самом деле. Я не выступаю против решений партии по этому вопросу". Внутренние враги "Пятая колонна была у нас. Пятая колонна была. Если бы мы не уничтожили эту пятую колонну, мы бы войну не выиграли. Мы были бы разбиты немцами в пух и прах". Булганин на коне После война министром обороны стал Булганин, который не умел ездить на коне, а парады на автомобилях ещё не принимали. Стал Николай Александрович Булганин учиться ездить верхом, и за этим занятием его как-то увидел Сталин. Посмотрел, посмотрел и говорит: "Ты сидишь на лошади, как начальник военторга!" Каганович и Якир В 1925 году Кагановича направили секретарём ЦК Украины, а командующим Киевским военным округом ему порекомендовали взять Якира. Кагановичу казалось, что Якир проявлял троцкистские колебания, и он написал об этом Сталину. Сталин ответил: "Якира мы знаем. Фрунзе его особенно знает, и ручается за него. Я прошу вас не отказываться от него". В 1937 году в связи с делом Тухачевского и Якира Кагановича вызвали в ЦК. Присутствовали Ворошилов, Калинин, Молотов. Сталин спросил Кагановича: "Как вы относитесь к Якиру?" Каганович: "Я — хорошо". Сталин: "Что же это — хорошо?" Каганович: "Я знаю его как крепкого командира... Вы, товарищ Сталин, хорошо помните, что я возражал против Якира в двадцать пятом году, и вы мне писали письмо, в котором просили принять Якира командующим, и что Фрунзе за него ручается. Вы знаете, как я отношусь к вашему слову. Я ему поверил, бывал у него на военном совете, он бывал у меня. Я ему доверял". Сталин внимательно посмотрел на Кагановича: "Верно, верно. Я писал письмо. Вопрос исчерпан".

Александр Васильевич Никитенко (1804-1877) был человеком удивительной судьбы. Он родился крепостным, получил вольную в 1824 году и в 1825 году поступил в Петербургский университет на историко-философский факультет. Никитенко был близко знаком с В.А. Жуковским, К.Ф. Рылеевым и декабристом Е.П. Оболенским. В 1833 году Никитенко был назначен цензором, а 1834 году стал профессором Петербургского университета на кафедре русской словесности. Я не собираюсь прослеживать весь служебный путь Александра Васильевича, но стоит сказать, что он вошёл в историю русской литературы как честный человек, дослужившийся до чина тайного советника. Много это или мало? Тайный советник — это был в Российской Империи гражданский чин III класса, который соответствовал званию генерал-лейтенанта в армии. А честный человек на государственной службе... Неплохой путь проделал А.В. Никитенко — от крепостного парнишки до генерала! Потомкам Александр Васильевич Никитенко известен своими обширными дневниками, которые он начал вести ещё со студенческих лет. Опубликованные дневники Никитенко — это три увесистых тома, наполненные различными бытовыми и служебными реалиями того времени. Однако продраться через все заметки автора о погоде, самочувствии, знакомых и близких под силу разве что специалисту в области русской литературы или настоящему энтузиасту. Первые попытки ознакомиться с дневниками Никитенко я предпринял ещё в студенческие годы, но каждый раз бросал это занятие в начале первого тома. Попытки пролистать остальные тома ситуацию не улучшали. Но вот сравнительно недавно дневники Никитенко опять попались мне на глаза и, о Боже, я вдруг нашёл одну жемчужину, потом — другую... Я увлёкся и внимательно проштудировал все три тома “Дневников”, делая попутно выписки тех эпизодов, которые привлекли моё внимание. В паре выпусков “Анекдотов” я уже обращался к “Дневникам” Никитенко, но теперь в моих руках оказался материал такого объёма, что место ему нашлось на страницах “Ворчалок”. Но ведь подобное происходило с некоторыми материалами и раньше. Отличие теперь будет состоять только в том, что я буду обширно цитировать первоисточник, вводя самую незначительную стилистическую правку, и сведя к минимуму свои комментарии. Фрагменты из дневниковых записей А.В. Никитенко 19 апреля 1827 года Был у графа Хвостова, который пожелал иметь экземпляр моего сочинения “О преодолении несчастий”. Прочитав в нём несколько строк, он сказал: "Теперь и я борюсь с несчастиями". Я думал, что он говорит в самом деле о какой-нибудь посетившей его беде, но он продолжал: "Дмитриев-младший написал рассуждение, помещенное в “Трудах” московского “Общества словесности”, и в нём, по обыкновению романтиков, доказывает, что все русские поэты, начиная с Ломоносова, не иное что, как рабы-подражатели французов. Я намерен доказать ему противное - и вот что написал ему в ответ. Вы видите, я завожу литературную войну, следовательно, должен бороться!" И граф прочёл мне огромную тетрадь, в которой искусно намекал своему противнику, что главная вина его в том, что он забыл похвалить произведения его, Хвостова. Тщеславие вообще опасная болезнь, но она становится неизлечимою, когда поселится в душе плохого стихотворца. Граф Дмитрий Иванович Хвостов (1757-1835) — русский поэт. Дмитриев-младший — это Михаил Александрович Дмитриев (1796-1866) — русский литератор и племянник известного баснописца Ивана Ивановича Дмитриева (1760-1837). 23 мая 1827 года Несколько дней тому назад г-жа Штерич праздновала свои именины. У ней было много гостей и в том числе новое лицо, которое, должен сознаться, произвело на меня довольно сильное впечатление. Когда я вечером спустился в гостиную, оно мгновенно приковало к себе моё внимание. То было лицо молодой женщины поразительной красоты. Но меня всего больше привлекала в ней трогательная томность в выражении глаз, улыбки, в звуках голоса. Молодая женщина эта - генеральша Анна Петровна Керн, рожденная Полторацкая. Отец её, малороссийский помещик, вообразил себе, что для счастья его дочери необходим муж генерал. За нее сватались достойные женихи, но им всем отказывали в ожидании генерала. Последний, наконец, явился. Ему было за пятьдесят лет. Густые эполеты составляли его единственное право на звание человека. Прекрасная и к тому же чуткая, чувствительная Анета была принесена в жертву этим эполетам. С тех пор жизнь её сделалась сплетением жестоких горестей. Муж её был не только груб и вполне недоступен смягчающему влиянию её красоты и ума, но ещё до крайности ревнив. Злой и необузданный, он истощил над ней все роды оскорблений. Он ревновал её даже к отцу. Восемь лет промаялась молодая женщина в таких тисках, наконец потеряла терпение, стала требовать разлуки и в заключение добилась своего. С тех пор она живет в Петербурге очень уединённо. У неё дочь, которая воспитывается в Смольном монастыре. В день именин г-жи Штерич мне пришлось сидеть около неё за ужином. Разговор наш начался с незначительных фраз, но быстро перешёл в интимный, задушевный тон. Часа два времени пролетели как один миг. Г-жа Керн имеет квартиру в доме Серафимы Ивановны Штерич, и обе женщины потому чуть не каждый день видятся. И я после именинного вечера уже не раз встречался с ней. Она всякий раз всё больше и больше привлекает меня не только красотой и прелестью обращения, но ещё и лестным вниманием, какое мне оказывает. Сегодня я целый вечер провел с ней у г-жи Штерич. Мы говорили о литературе, о чувствах, о жизни, о свете. Мы на несколько минут остались одни, и она просила меня посещать её. При этом она сказала: "Я не могу оставаться в неопределенных отношениях с людьми, с которыми меня сталкивает судьба. Я или совершенно холодна к ним, или привязываюсь к ним всеми силами сердца и на всю жизнь". Значение этих слов ещё усиливалось тоном, каким они были произнесены, и взглядом, который их сопровождал. Серафима Ивановна Штерич (1778—1848). Анна Петровна Керн (1800-1879) была женой генерал-майора Ермолая Фёдоровича Керна (1765-1841). 8 июня 1827 года Г-жа Керн переехала отсюда на другую квартиру. Я порешил не быть у неё, пока случай не сведет нас опять. Но сегодня уже я получил от неё записку с приглашением сопровождать её в Павловск. Я пошел к ней: о Павловске больше и речи не было. Я просидел у ней до десяти часов вечера. Когда я уже прощался с ней, пришел поэт Пушкин. Это человек небольшого роста, на первый взгляд не представляющий из себя ничего особенного. Если смотреть на его лицо, начиная с подбородка, то тщетно будешь искать в нём до самых глаз выражения поэтического дара. Но глаза непременно остановят вас: в них вы увидите лучи того огня, которым согреты его стихи - прекрасные, как букет свежих весенних роз, звучные, полные силы и чувства. Об обращении его и разговоре не могу сказать, потому что я скоро ушёл. 22 сентября 1827 года Поэт Пушкин уехал отсюда в деревню. Он проигрался в карты. Говорят, что он в течение двух месяцев ухлопал 17 000 руб. Поведение его не соответствует человеку, говорящему языком богов и стремящемуся воплощать в живые образы высшую идеальную красоту. Прискорбно такое нравственное противоречие в соединении с высоким даром, полученным от природы. Никто из русских поэтов не постиг так глубоко тайны нашего языка, никто не может сравниться с ним живостью, блеском, свежестью красок в картинах, созданных его пламенным воображением. Ничьи стихи не услаждают души такой пленительной гармонией. И рядом с этим, говорят, он плохой сын, сомнительный друг. Не верится!.. Во всяком случае в толках о нём много преувеличений и несообразностей, как всегда случается с людьми, которые, выдвигаясь из толпы и приковывая к себе всеобщее внимание, в одних возбуждают удивление, а в других - зависть. 2 марта 1832 года Сегодня Пушкин рассказывал у Плетнёва весьма любопытные случаи и наблюдения свои во время путешествия своего в Грузию и в Малую Азию в последнюю турецкую войну. Это заняло нас очень приятно. Пушкин участвовал в некоторых стычках с неприятелем. Пётр Александрович Плетнёв (1791-1865) — русский поэт и литературный критик. 22 апреля 1832 года Был на вечере у Гоголя-Яновского, автора весьма приятных, особенно для малороссиянина, “Повестей пасечника Рудого Панька”. Это молодой человек лет 26-ти, приятной наружности. В физиономии его, однако, доля лукавства, которое возбуждает к нему недоверие. У него застал я человек до десяти малороссиян, все почти воспитанники нежинской гимназии. Между ними никого замечательного. 7 январь 1834 года Барон Розен принёс мне свою драму “Россия и Баторий”. Государь велел ему переделать её для сцены, и барон переделывает. Жуковский помогает ему советами. От этой драмы хотят, чтобы она произвела хорошее впечатление на дух народный. Между бароном Розеном и Сенковским произошла недавно забавная ссора. По словам Сенковского, барон просил написать рецензию на его драму и напечатать в “Библиотеке для чтения”, рассчитывая, конечно, на похвалы. Сенковский обещал, но выставил в своей рецензии баронского “Батория” в такой параллели с Кукольниковым “Тассо”, что последний совершенно затмил первого. Барон рассердился, написал письмо к критику и довел его до того, что тот решился не печатать своего разбора, не преминув, впрочем, сделать трагику не слишком-то лестные замечания. Оба были у меня, оба жаловались друг на друга. Но с Сенковским кому бы то ни было опасно соперничать в ядовитости. Барон Георгий (Егор) Фёдорович Розен (1800-1860) - русский поэт и драматург. Осип Иванович Сенковский (1800-1858) — русский писатель и востоковед. Нестор Васильевич Кукольник (1809-1868) — русский поэт, писатель и драматург. 10 январь 1834 года Вот анекдот из нашей литературной хроники. Когда Смирдин выбирал для своего журнала редактора и не знал ещё, к кому обратиться, является к нему Павел Петрович Свиньин и именем министра народного просвещения объявляет, что он назначен последним в редактора. На этом пока и остановилось дело. Несколько дней спустя Смирдину понадобилось быть у министра. Уваров спросил его: "Кто ваш редактор?" Смирдин было начал отвечать: "Это ещё не решено, ваше высокопревосходительство, но Свиньин..." Уваров прервал его: "Что, что? Неужели ты хочешь вверить свой журнал этому подлецу и лгуну? Для меня всё равно, кого ты ни изберёшь, это твое дело. Но я думаю, что журнал твой умрёт не родясь, как только публика узнает, что редактором его избран Свиньин". Смирдин, что называется, остолбенел. Оказалось, что почтенный литератор просто хотел надуть его и недаром торопил заключением условий после того, как объявил, что послан министром. К счастью, контракт ещё не был подписан. Александр Филиппович Смирдин (1795-1857) — русский издатель и книготорговец. Павел Петрович Свиньин (1787-1839) — русский писатель, историк и географ. Граф Сергей Семёнович Уваров (1786-1855) — русский дипломат и учёный, министр народного просвещения с 1833 по 1849 гг. 25 февраля 1834 года Был на вечере у Смирдина. Там находились также Сенковский, Греч и недавно приехавший из Москвы Полевой. С последним я теперь только познакомился. Это иссохший, бледный человек, с физиономией с мрачной, но и энергической. В наружности его есть что-то фанатическое. Говорит он нехорошо. Однако в речах его - ум и какая-то судорожная сила. Как бы ни судили об этом человеке его недоброжелатели, которых у него тьма, но он принадлежит к людям необыкновенным. Он себе одному обязан своим образованием и известностью - а это что-нибудь да значит. Притом он одарен сильным характером, который твёрдо держится в своих правилах, несмотря ни на соблазны, ни на вражду сильных. Его могут притеснять, но он, кажется, мало об этом заботится. Он говорит: "Мне могут запретить издание журнала: что же? Я имею, слава Богу, кусок хлеба и в этом отношении ни от кого не завишу". Он с жаром восстал на Сенковского за его нападки на французскую юную словесность. Он сказал Сенковскому: "Что вы этим хотите сделать? У нас не должно бы было бранить новую школу. Согласен, что в ней много преувеличенного, но есть много и гениального, а вы не щадите ничего. У вас Виктор Гюго наравне с каким-нибудь бездарным кропателем романов. Да притом, Осип Иванович, не вы ли сами пользуетесь и мыслями и даже слогом этих господ, которых так беспощадно браните?" Сенковский отвечал, что ненависть его к новой французской школе есть плод свободного убеждения; что он всего больше ненавидит французских современных писателей за их вражду против семейного начала - единственного, которое дано в удел человеку! Что касается до того, будто он подражает французским писателям, то это несправедливо. Ещё юная словесность и не существовала, а он уже думал и писал, как думает и пишет. После этого Сенковский сказал мне, что он гораздо большего ожидал от Полевого. Полевой ещё упрекал его за излишние, преувеличенные похвалы Кукольнику. На это Сенковский ничего не нашелся сказать. За всем этим последовал отличный ужин с отличными винами и с неистощимым запасом анекдотов и каламбуров Греча. Обедал у Сенковского. За стол сели в пять часов. Кушанье было отменное, особенно вина, которыми хозяин много тщеславился. Греч, по обыкновению, смешил нас своими анекдотами и эпиграммами. Сенковский - человек чрезвычайно раздражительный. Он за каждую безделицу бесился на своих людей и выходил из себя, хотя они служили очень хорошо. Николай Алексеевич Полевой (1796-1846) — русский писатель и литературный критик. Николай Иванович Греч (1787-1867) - русский писатель, журналист и издатель.

Нет – деревянным домам! В апреле 1714 года Пётр I велел произвести точную перепись всех домов в Петербурге. Оказалось, что в новой столице уже стоит 34550 домов, больших и малых. Всем жителям, владевших одноэтажными деревянными домами было запрещено возводить второй этаж. Более того, специальным указом царь повелел впредь не строить в Петербурге ни одного деревянного дома, хотя и дозволил существование уже построенных деревянных домов. Стены и верхние перекрытия новых домов должны были строиться из кирпича или камня. Этот указ не касался межэтажных перекрытий. Только парус! Весной того же 1714 года Пётр I обнародовал очередной указ о плавании по реке Неве. В нём приказывалось, что как только на Неве сойдет весь лёд никто бы не смел плавать по реке на вёслах под угрозой телесного наказания и денежного штрафа. Все должны были постоянно пользоваться только парусами. Из-за этого указа в Петербурге ежедневно происходили несчастные случаи, и местные жители обратились к царю с просьбой ввести пошлину на устройство плавучего моста. Но Пётр I никого не хотел слушать и желал приучить русских к использованию парусных судов. Ora et labora! Когда в 1714 году в Петербурге был спущен на воду очередной военный корабль, Пётр I собрал на борту нового корабля множество знатных лиц. Среди них были его министры и высшие офицеры, а также представители родовитых боярских семей. Пётр I был в прекрасном расположении духа и обратился к присутствующим со следующей речью: "Кому из вас, братцы мои, хоть бы во сне снилось, лет тридцать тому назад, что мы с вами здесь, у Остзейского моря, будем плотничать, и в одеждах немцев, в завоёванной у них же нашими трудами и мужеством стране, воздвигнем город, в котором вы живёте? Что мы доживём до того, что увидим таких храбрых и победоносных солдат и матросов русской крови, таких сынов, побывавших в чужих странах и возвратившихся домой столь смышлёными? Что увидим у нас такое множество иноземных художников и ремесленников, доживём до того, что меня и вас станут так уважать чужестранные государи? Историки полагают колыбель всех знаний в Греции, откуда (по превратности времён) они были изгнаны, перешли в Италию, а потом распространились было и по всем Европейским землям, но невежеством наших предков были приостановлены и не проникли далее Польши. А поляки, равно как и все немцы, пребывали в таком же непроходимом мраке невежества, в каком мы пребываем доселе, и только непомерными трудами правителей своих, открыли глаза и усвоили себе прежние греческие искусства, науки и образ жизни. Теперь очередь приходит до нас, если только вы поддержите меня в моих важных предприятиях, будете слушаться без всяких отговорок и привыкнете свободно распознавать и изучать добро и зло. Указанное выше передвижение наук я приравниваю к обращению крови в человеческом теле, и сдается мне, что со временем они оставят теперешнее своё местопребывание в Англии, Франции и Германии, продержатся несколько веков у нас и за тем снова возвратятся в истинное отечество свое – в Грецию. Покамест советую вам помнить латинскую поговорку – ora et labora (молись и трудись) – и твердо надеяться, что может быть ещё на нашем веку вы пристыдите другие образованные страны и вознесёте на высшую степень славу Русского имени". Император обращался главным образом к представителям старинных боярских и дворянских семей, которые ещё не прониклись духом петровских преобразований. Старые бояре молча выслушали царскую речь, потом выразили своё полное согласие с речью царя, подтвердили ему своё полное повиновение во всех его делах и дружно взялись за стаканы с водкой. Петру оставалось только догадываться, насколько эффективной оказалась его речь. Вебер о Петре I и о русских Ганноверский посланник Фридрих Христиан Вебер (?-1739) так писал о Петре I, которого он впервые увидел в 1714 году: "Никто, хорошо знающий этого монарха, не станет оспаривать, что он первейший и разумнейший министр, искуснейший генерал, офицер и солдат своего царства, ученейший из всех русских богословов и философов, хороший историк и механик, искусный кораблестроитель и ещё лучший мореход. Но во всех этих знаниях имеет он очень ленивых и из-под палки действующих учеников. Военную часть поставил он на такую превосходную ногу и своих солдат (в особенности пехоту) довел до такой славы, что они не уступят никаким другим в свете, хотя, впрочем, имеют большой недостаток в хороших офицерах. Одним словом там, где у русских господствует страх и слепое повиновение, а не рассудок, там они будут впереди других народов, и если царь продержит еще скипетр свой только 20 лет, то он уведет страну свою, именно вследствие сказанного повиновения, так далеко, как ни один другой монарх в своём государстве". Вино и снег Возвращаясь как-то из Риги Пётр I остановился в Дудергофе и узнал, что местный комиссар никогда не пьёт венгерских вин и даже не выносит их. Тогда Пётр приказал напоить этого трезвенника, который не смог противиться царской воле и принялся пить один подносимый стакан вина за другим, так что вскоре свалился на пол. После отъезда царя слуги этого комиссара решили спасти своего хозяина от смерти. Они вытащили его на двор и голым закопали в снег, где тот и проспал сутки кряду. Через 24 часа комиссар проснулся совершенно здоровым и как ни в чём ни бывало пошёл заниматься своими делами. Пётр и Эреншёльд Однажды на пиру Пётр I обратился с речью к своим вельможам, указывая на пленного шаутбенахта (контр-адмирала) Нильса Эреншёльда (1674-1728), которого шведский король недавно произвёл в вице-адмиралы (находящегося в плену!): "Вы видите перед собою храброго и верного слугу своему Государю, у которого он удостоился высшей награды. И он должен также, до тех пор пока будет у меня, пользоваться всевозможною и моею милостью, хотя он и много перебил храбрых русских". Затем Пётр обратился к Эреншёльду: "Я вам это прощаю и пребуду благосклонен к вам". Поблагодарив царя, Эреншёльд ответил: "Хотя я и честно служил своему государю, но сделал не более того, что я обязан был сделать. Я искал смерти [он получил семь ран при Гангуте], но не нашел её и утешаюсь в моем несчастии тем, что взят в плен Его Величеством, как великим морским офицером, ныне возведенным в звание вице-адмирала, и что я им принят с такими милостями". Далее Эреншёльд стал уверять царя, что при Гангуте русские сражались, как львы, и что если бы он сам не видел их стойкости в бою, то никогда бы не поверил, что из своих глупых подданных царь сделал таких хороших солдат: "Но чего не могут достигнуть настойчивость, время и мудрость!" О немецком языке Однажды Пётр I спросил у кого-то из немецких посланников: "Неужели Немецкий язык недостаточно богат, чтобы можно было вразумительно и попятно объясняться на нем?" Посланник ответил царю: "Да, немецкий язык достаточно богат для того". После такого ответа Пётр с удивлением спросил, почему же немцы так влюблены во французский язык.

Лот «Кистень - 2 кг»

Пещеры бывают разные. И использовались в разные времена по разному.