Yorik

Умер отец еврейского семейства, который был довольно тучным человеком и при жизни очень любил поесть, особенно по вечерам. Через некоторое время его сын заметил: "То, что папа умер, я понимаю, но почему он не приходит домой ужинать, этого я понять никак не могу". Однажды Фрейд с профессором Р. ехали по лесу в кибитке на дачу. Кучер опрокинул экипаж, и путникам пришлось заночевать в ближайшей гостинице. Постояльцы выражали им свое сочувствие, а один господин подошел и спросил, не может ли он быть им чем-нибудь полезен. Профессор Р. ответил: "Разве только тем, что вы одолжите мне ночную сорочку". Благородный господин на это ответил: "К сожалению, этим я вам услужить не могу", - повернулся и ушел. Однажды доктор Джонс выступал в Америке с лекциями о толковании сновидений, и затронул тему эгоизма сновидений. Одна ученая дама восстала против такого ненаучного обобщения и заявила, что "...автор может судить лишь по сновидениям австрийцев и не имеет права возводить такое обвинение на сновидения американцев. Она лично может гарантировать, что ее сновидения все строго альтруистичны". Однажды Фрейд с коллегой из Берлина прогуливался по улицам Бреславля и увидел табличку с надписью "Д-р Ирод". Фрейд заметил: "Надо надеяться, что этот доктор практикует не по детским болезням". Оригинальное пари Редактор одного популярного парижского журнала как-то держал пари, что он в каждую фразу длинной статьи вставит слова "спереди" и "сзади" и ни один читатель этого не заметит. Он выиграл пари. Взрыв в парламенте 7 декабря 1893 года в зале заседаний французского парламента взорвалась брошенная анархистами бомба. Президент палаты депутатов Шарль Дюпюи проявил изумительное хладнокровие. Он твердым и громким голосом произнес: "Господа, заседание продолжается", - и тем сумел предотвратить панику. В связи с этим взрывом любопытен анализ допроса публики, размещавшейся на галерее, проведенный парижской полицией. Среди публики было двое провинциалов. Один из них сказал, что хотя после речи депутата он и услышал взрыв, но подумал, что таков парламентский обычай - выстрелом оповещать об окончании речи оратора. Другой же, слышавший речи нескольких ораторов, решил, что выстрелами салютуют лишь особенно отличившимся ораторам. Любопытная опечатка В одной социал-демократической газете прошла любопытная опечатка. В сообщении о каком-то торжестве было напечатано: "Среди присутствующих был его величество корнпринц ". На следующий день появилось опровержение: "Конечно, следует читать кнорпринц ". Оговорка новичка В "Орлеанской деве" одному новичку поручили довольно важную роль: он должен был доложить королю, что коннетабль отсылает свой меч (der Connetable schickt sein Shwert zuruck). Исполнитель главной роли решил подшутить над новичком, и во время репетиций несколько раз вместо нужных слов подсказал новичку другие: комфортабль отсылает свою лошадь (der Komfortable schickt sein Pferd zuruck). Он добился своего: на представлении дебютант оговорился, хотя его и предупреждали об этом, а может быть, именно потому так и случилось. Однажды президент австрийского парламента открыл заседание словами: "Господа, я признаю число присутствующих достаточным и объявляю заседание закрытым ". Встречаются две дамы, и одна с видимым одобрением говорит другой: "Эту прелестную новую шляпку вы, вероятно, сами обделали?" (Использовано aufgepatz вместо aufgeputzt - отделали). Энергичная дама Одна очень энергичная дама рассказывает в обществе: "Мой муж спросил доктора, какой диеты ему придерживаться, на это доктор ответил - ему не нужна никакая диета, он может есть и пить все, что я хочу".

Сочувствую... Теперь и наши подсуетятся за Старшим Братом...

Забыли :)

Подкину еще

Более подробно о "500 русских против 40 000 персов" О РУССКОЙ СИЛЕ. 500 русских против 40 000 персов. Поход полковника Карягина против персов в 1805-ом году не похож на реальную военную историю. Он похож на приквел к "300 спартанцев" (40 000 персов, 500 русских, ущелья, штыковые атаки, "Это безумие! - Нет, это 17-ый егерский полк!"). Золотая страница русской истории, сочетающая бойню безумия с высочайшим тактическим мастерством, восхитительной хитростью и ошеломительной русской наглостью. Но обо всем по порядку. В 1805 году Российская Империя воевала с Францией в составе Третьей коалиции, причем воевала неудачно. У Франции был Наполеон, а у нас были австрийцы, чья воинская слава к тому моменту давно закатилась, и британцы, никогда не имевшие нормальной наземной армии. И те, и другие вели себя как полные дураки и даже великий Кутузов всей силой своего гения не мог, сними что-то сделать. Тем временем на юге России у персидского Баба-хана, с мурлыканием читавшего сводки о наших европейских поражениях, появилась Идейка. Баба-хан перестал мурлыкать и вновь пошел на Россию, надеясь рассчитаться за поражения предыдущего, 1804 года. Момент был выбран крайне удачно - из-за привычной постановки привычной драмы "Толпа так называемых союзников-криворуких и Россия, которая опять всех пытается спасти", Петербург не мог прислать на Кавказ ни одного лишнего солдата, при том, что на весь Кавказ было от 8 000 до 10 000 солдат. Поэтому узнав, что на город Шушу (это в нынешнем Нагорном Карабахе. Азербайджан), где находился майор Лисаневич с 6 ротами егерей, идет 40 000 персидского войска под командованием Наследного Принца Аббас-Мирзы, князь Цицианов выслал всю подмогу, которую только мог выслать. Все 493 солдата и офицера при двух орудиях, герое Карягине, герое Котляревском и русском воинском духе. Они не успели дойти до Шуши, персы перехватили наших по дороге, у реки Шах-Булах, 24 июня. Персидский авангард. Скромные 10 000 человек. Ничуть не растерявшись (в то время на Кавказе сражения с менее чем десятикратным превосходством противника не считались за сражения и официально проходили в рапортах как "учения в условиях, приближенных к боевым"), Карягин построил войско в каре и целый день отражал бесплодные атаки персидской кавалерии, пока от персов не остались одни ошметки. Затем он прошел еще 14 верст и встал укрепленным лагерем, так называемым вагенбургом или, по-русски, гуляй-городом, когда линия обороны выстраивается из обозных повозок (учитывая кавказское бездорожье и отсутствовавшую сеть снабжения, войскам приходилось таскать с собой значительные запасы). Персы продолжили атаки вечером и бесплодно штурмовали лагерь до самой ночи, после чего сделали вынужденный перерыв на расчистку груд персидских тел, похороны, плач и написание открыток семьям погибших. К утру, прочитав присланный экспресс-почтой мануал "Военное искусство для чайников" ("Если враг укрепился и этот враг - русский, не пытайтесь атаковать его в лоб, даже если вас 40 000, а его 400"), персы начали бомбардировать наш гуляй-город артиллерией, стремясь не дать нашим войскам добраться до реки и пополнить запасы воды. Русские в ответ сделали вылазку, пробились к персидской батареи и повзрывали ее, сбросив остатки пушек в реку. Впрочем, положения это не спасло. Провоевав еще один день, Карягин начал подозревать, что он не сможет перебить всю персидскую армию. Кроме того, начались проблемы внутри лагеря - к персам перебежал поручик Лисенко и еще шесть предателей, на следующий день к ним присоединились еще 19 - таким образом, наши потери от трусливых пацифистов начали превышать потери от неумелых персидских атак. Жажда, опять же. Зной. Пули. И 40 000 персов вокруг. Неуютно. На офицерском совете были предложены два варианта: или мы остаемся здесь все и умираем, кто за? Никого. Или мы собираемся, прорываем персидское кольцо окружения, после чего ШТУРМУЕМ близлежащую крепость, пока нас догоняют персы, и сидим уже в крепости. Единственная проблема - нас по-прежнему десятки тысяч караулят. Решили прорываться. Ночью. Перерезав персидских часовых и стараясь не дышать, русские участники программы "Остаться в живых, когда остаться в живых нельзя" почти вышли из окружения, но наткнулись на персидский разъезд. Началась погоня, перестрелка, затем снова погоня, затем наши наконец оторвались от махмудов в темном-темном кавказском лесу и вышли к крепости, названной по имени близлежащей реки Шах-Булахом. К тому моменту вокруг оставшихся участников безумного марафона "Сражайся, сколько сможешь" (напомню, что шел уже ЧЕТВЕРТЫЙ день беспрерывных боев, вылазок, дуэлей на штыках и ночных пряток по лесам) сияла золотистая аура, поэтому Карягин просто разбил ворота Шах-Булаха пушечным ядром, после чего устало спросил у небольшого персидского гарнизона: "Ребята, посмотрите на нас. Вы правда хотите попробовать? Вот, правда?". Ребята намек поняли и разбежались. В процессе разбега было убито два хана, русские едва-едва успели починить ворота, как показались основные персидские силы, обеспокоенные пропажей любимого русского отряда. Но это был не конец. Даже не начало конца. После инвентаризации оставшегося в крепости имущества выяснилось, что еды нет. И что обоз с едой пришлось бросить во время прорыва из окружения, поэтому жрать нечего. Совсем. Совсем. Совсем. Карягин вновь вышел к войскам: - Из 493 человек нас осталось 175, практически все ранены, обезвожены, истощены, в предельной степени усталости. Еды нет. Обоза нет. Ядра и патроны кончаются. А кроме того, прямо перед нашими воротами сидит наследник персидского престола Аббас-Мирза, уже несколько раз попытавшийся взять нас штурмом. Это он ждет, пока мы умрем, надеясь, что голод сделает то, что не смогли сделать 40 000 персов. Но мы не умрем. Вы не умрете. Я, полковник Карягин, запрещаю вам умирать. Я приказываю вам набраться всей наглости, которая у вас есть, потому что этой ночью мы покидаем крепость и прорываемся к ЕЩЕ ОДНОЙ КРЕПОСТИ, КОТОРУЮ СНОВА ВОЗЬМЕМ ШТУРМОМ, СО ВСЕЙ ПЕРСИДСКОЙ АРМИЕЙ НА ПЛЕЧАХ. Это не голливудский боевик. Это не эпос. Это русская история.Выставить на стенах часовых, которые всю ночь будут перекликаться между собой, создавая ощущение, будто мы в крепости. Мы выступаем, как только достаточно стемнеет! 7 июля в 22 часа, Карягин выступил из крепости на штурм следующей, еще большей крепости. Важно понимать, что к 7 июля отряд беспрерывно сражался вот уже 13-ый день и был не в состоянии "терминаторы идут", сколько в состоянии "предельно отчаянные люди на одной лишь злости и силе духа движутся в Сердце Тьмы этого безумного, невозможного, невероятного, немыслимого похода". С пушками, с подводами раненых, это была не прогулка с рюкзаками, но большое и тяжелое движение. Карягин выскользнул из крепости как ночной призрак - и потому даже солдаты, оставшиеся перекликаться на стенах, сумели уйти от персов и догнать отряд, хотя и уже приготовились умереть, понимая абсолютную смертельность своей задачи. Продвигавшийся сквозь тьму, морок, боль, голод и жажду отряд русских солдат столкнулся с рвом, через который нельзя было переправить пушки, а без пушек штурм следующей, еще более лучше укрепленной крепости Мухраты, не имел ни смысла, ни шансов. Леса, чтобы заполнить ров, рядом не было, не было и времени искать лес - персы могли настигнуть в любую минуту. Четыре русских солдата - один из них был Гаврила Сидоров, имена остальных, к сожалению, мне не удалось найти - молча спрыгнули в ров. И легли. Как бревна. Без бравады, без разговоров, без всего. Спрыгнули и легли. Тяжеленные пушки поехали прямо по ним. Из рва поднялись только двое. Молча. 8 июля отряд вошел в Касапет, впервые за долгие дни нормально поел, попил, и двинулся дальше, к крепости Мухрат. За три версты от нее отряд в чуть больше сотни человек атаковали несколько тысяч персидских всадников, сумевшие пробиться к пушкам и захватить их. Зря. Как вспоминал один из офицеров: "Карягин закричал: «Ребята, вперед, вперед спасайте пушки!» Видимо, солдаты помнили, КАКОЙ ценой им достались эти пушки. На лафеты брызнуло красное, на это раз персидское, и брызгало, и лилось, и заливало лафеты, и землю вокруг лафетов, и подводы, и мундиры, и ружья, и сабли, и лилось, и лилось, и лилось до тех пор, пока персы в панике не разбежались, так и не сумев сломить сопротивление сотни наших. Мухрат взяли легко, а на следующий день, 9-го июля, князь Цицианов, получив от Карягина рапорт: "Мы все еще живы и три последние недели заставляем гоняться за нами половину персидской армии. Персы у реки Тертары", тут же выступил навстречу персидскому войску с 2300 солдат и 10 орудиями. 15 июля Цицианов разбил и прогнал персов, а после соединился с остатками отрядами полковника Карягина. Карягин получил за этот поход золотую шпагу, все офицеры и солдаты - награды и жалованье, безмолвно легший в ров Гаврила Сидоров - памятник в штаб-квартире полка. В заключение считаем не лишним прибавить, что Карягин начал свою службу рядовым в Бутырском пехотном полку во время турецкой войны 1773 года, и первые дела, в которых он участвовал, были блистательные победы Румянцева-Задунайского. Здесь, под впечатлением этих побед, Карягин впервые постиг великую тайну управлять в бою сердцами людей и почерпнул ту нравственную веру в русского человека и в себя самого, с которой впоследствии он никогда не считал своих неприятелей. Когда Бутырский полк был двинут на Кубань, Карягин попал в суровую обстановку кавказской прилинейной жизни, был ранен при штурме Анапы и с этого времени, можно сказать, не выходил уже из-под огня неприятеля. В 1803 году, по смерти генерала Лазарева, он был назначен шефом семнадцатого полка, расположенного в Грузии. Здесь, за взятие Ганжи, он получил орден св. Георгия 4-ой степени, а подвиги в персидской кампании 1805 года сделали имя его бессмертным в рядах Кавказского корпуса. К несчастью, постоянные походы, раны и в особенности утомление в зимнюю кампанию 1806 года окончательно расстроили железное здоровье Карягина; он заболел лихорадкой, которая скоро развилась в желтую, гнилую горячку, и седьмого мая 1807 года героя не стало. Последней наградой его был орден св. Владимира 3-ей степени, полученный им за несколько дней до кончины.

Ну, вот она и состоялась. Немного скомкано, но показательно. Может общие фото обсуждаемых выложим?

Лот «Пики»

приезжайте, есть что вскопать :) кофе и плов прилагаются прекрасное место а поселении ЧК, в пределах пешего хода архаичное скифское поселение и курганы :)

Все верно, коленчатый кинжал, это оружие. А описываемые ножи универсальны. Например ими отлично можно пробить кольчугу, а вот коленчатым это сложнее.

Лот «Форма для отливания»

24 июня 1945 года в Москве, на Красной площади прошел парад Победы. В этот день мы собрали для вас самые яркие воспоминания женщин-ветеранов из книги Светланы Алексиевич «У войны не женское лицо». (33 фотографии) “Ехали много суток… Вышли с девочками на какой-то станции с ведром, чтобы воды набрать. Оглянулись и ахнули: один за одним шли составы, и там одни девушки. Поют. Машут нам – кто косынками, кто пилотками. Стало понятно: мужиков не хватает, полегли они, в земле. Или в плену. Теперь мы вместо них… Мама написала мне молитву. Я положила ее в медальон. Может, и помогло – я вернулась домой. Я перед боем медальон целовала…” “Один раз ночью разведку боем на участке нашего полка вела целая рота. К рассвету она отошла, а с нейтральной полосы послышался стон. Остался раненый. “Не ходи, убьют, – не пускали меня бойцы, – видишь, уже светает”. Не послушалась, поползла. Нашла раненого, тащила его восемь часов, привязав ремнем за руку. Приволокла живого. Командир узнал, объявил сгоряча пять суток ареста за самовольную отлучку. А заместитель командира полка отреагировал по-другому: “Заслуживает награды”. В девятнадцать лет у меня была медаль “За отвагу”. В девятнадцать лет поседела. В девятнадцать лет в последнем бою были прострелены оба легких, вторая пуля прошла между двух позвонков. Парализовало ноги… И меня посчитали убитой… В девятнадцать лет… У меня внучка сейчас такая. Смотрю на нее – и не верю. Дите!” “У меня было ночное дежурство… Зашла в палату тяжелораненых. Лежит капитан… Врачи предупредили меня перед дежурством, что ночью он умрет… Не дотянет до утра… Спрашиваю его: “Ну, как? Чем тебе помочь?” Никогда не забуду… Он вдруг улыбнулся, такая светлая улыбка на измученном лице: “Расстегни халат… Покажи мне свою грудь… Я давно не видел жену…” Мне стало стыдно, я что-то там ему отвечала. Ушла и вернулась через час. Он лежит мертвый. И та улыбка у него на лице…” “И когда он появился третий раз, это же одно мгновенье – то появится, то скроется, – я решила стрелять. Решилась, и вдруг такая мысль мелькнула: это же человек, хоть он враг, но человек, и у меня как-то начали дрожать руки, по всему телу пошла дрожь, озноб. Какой-то страх… Ко мне иногда во сне и сейчас возвращается это ощущение… После фанерных мишеней стрелять в живого человека было трудно. Я же его вижу в оптический прицел, хорошо вижу. Как будто он близко… И внутри у меня что-то противится… Что-то не дает, не могу решиться. Но я взяла себя в руки, нажала спусковой крючок… Не сразу у нас получилось. Не женское это дело – ненавидеть и убивать. Не наше… Надо было себя убеждать. Уговаривать…” “И девчонки рвались на фронт добровольно, а трус сам воевать не пойдет. Это были смелые, необыкновенные девчонки. Есть статистика: потери среди медиков переднего края занимали второе место после потерь в стрелковых батальонах. В пехоте. Что такое, например, вытащить раненого с поля боя? Я вам сейчас расскажу… Мы поднялись в атаку, а нас давай косить из пулемета. И батальона не стало. Все лежали. Они не были все убиты, много раненых. Немцы бьют, огня не прекращают. Совсем неожиданно для всех из траншеи выскакивает сначала одна девчонка, потом вторая, третья… Они стали перевязывать и оттаскивать раненых, даже немцы на какое-то время онемели от изумления. К часам десяти вечера все девчонки были тяжело ранены, а каждая спасла максимум два-три человека. Награждали их скупо, в начале войны наградами не разбрасывались. Вытащить раненого надо было вместе с его личным оружием. Первый вопрос в медсанбате: где оружие? В начале войны его не хватало. Винтовку, автомат, пулемет – это тоже надо было тащить. В сорок первом был издан приказ номер двести восемьдесят один о представлении к награждению за спасение жизни солдат: за пятнадцать тяжелораненых, вынесенных с поля боя вместе с личным оружием – медаль “За боевые заслуги”, за спасение двадцати пяти человек – орден Красной Звезды, за спасение сорока – орден Красного Знамени, за спасение восьмидесяти – орден Ленина. А я вам описал, что значило спасти в бою хотя бы одного… Из-под пуль…” “Что в наших душах творилось, таких людей, какими мы были тогда, наверное, больше никогда не будет. Никогда! Таких наивных и таких искренних. С такой верой! Когда знамя получил наш командир полка и дал команду: “Полк, под знамя! На колени!”, все мы почувствовали себя счастливыми. Стоим и плачем, у каждой слезы на глазах. Вы сейчас не поверите, у меня от этого потрясения весь мой организм напрягся, моя болезнь, а я заболела “куриной слепотой”, это у меня от недоедания, от нервного переутомления случилось, так вот, моя куриная слепота прошла. Понимаете, я на другой день была здорова, я выздоровела, вот через такое потрясение всей души…” “Меня ураганной волной отбросило к кирпичной стене. Потеряла сознание… Когда пришла в себя, был уже вечер. Подняла голову, попробовала сжать пальцы – вроде двигаются, еле-еле продрала левый глаз и пошла в отделение, вся в крови. В коридоре встречаю нашу старшую сестру, она не узнала меня, спросила: “Кто вы? Откуда?” Подошла ближе, ахнула и говорит: “Где тебя так долго носило, Ксеня? Раненые голодные, а тебя нет”. Быстро перевязали голову, левую руку выше локтя, и я пошла получать ужин. В глазах темнело, пот лился градом. Стала раздавать ужин, упала. Привели в сознание, и только слышится: “Скорей! Быстрей!” И опять – “Скорей! Быстрей!” Через несколько дней у меня еще брали для тяжелораненых кровь”. “Мы же молоденькие совсем на фронт пошли. Девочки. Я за войну даже подросла. Мама дома померила… Я подросла на десять сантиметров…” “Организовали курсы медсестер, и отец отвел нас с сестрой туда. Мне – пятнадцать лет, а сестре – четырнадцать. Он говорил: “Это все, что я могу отдать для победы. Моих девочек…” Другой мысли тогда не было. Через год я попала на фронт…” “У нашей матери не было сыновей… А когда Сталинград был осажден, добровольно пошли на фронт. Все вместе. Вся семья: мама и пять дочерей, а отец к этому времени уже воевал…” “Наконец получили назначение. Привели меня к моему взводу… Солдаты смотрят: кто с насмешкой, кто со злом даже, а другой так передернет плечами – сразу все понятно. Когда командир батальона представил, что вот, мол, вам новый командир взвода, все сразу взвыли: “У-у-у-у…” Один даже сплюнул: “Тьфу!” А через год, когда мне вручали орден Красной Звезды, эти же ребята, кто остался в живых, меня на руках в мою землянку несли. Они мной гордились”. “Меня мобилизовали, я была врач. Я уехала с чувством долга. А мой папа был счастлив, что дочь на фронте. Защищает Родину. Папа шел в военкомат рано утром. Он шел получать мой аттестат и шел рано утром специально, чтобы все в деревне видели, что дочь у него на фронте…” “Помню, отпустили меня в увольнение. Прежде чем пойти к тете, я зашла в магазин. До войны страшно любила конфеты. Говорю: - Дайте мне конфет. Продавщица смотрит на меня, как на сумасшедшую. Я не понимала: что такое – карточки, что такое – блокада? Все люди в очереди повернулись ко мне, а у меня винтовка больше, чем я. Когда нам их выдали, я посмотрела и думаю: “Когда я дорасту до этой винтовки?” И все вдруг стали просить, вся очередь: - Дайте ей конфет. Вырежьте у нас талоны. И мне дали”. “И у меня впервые в жизни случилось… Наше… Женское… Увидела я у себя кровь, как заору: - Меня ранило… В разведке с нами был фельдшер, уже пожилой мужчина. Он ко мне: - Куда ранило? - Не знаю куда… Но кровь… Мне он, как отец, все рассказал… Я ходила в разведку после войны лет пятнадцать. Каждую ночь. И сны такие: то у меня автомат отказал, то нас окружили. Просыпаешься – зубы скрипят. Вспоминаешь – где ты? Там или здесь?” “Уезжала я на фронт материалисткой. Атеисткой. Хорошей советской школьницей уехала, которую хорошо учили. А там… Там я стала молиться… Я всегда молилась перед боем, читала свои молитвы. Слова простые… Мои слова… Смысл один, чтобы я вернулась к маме и папе. Настоящих молитв я не знала, и не читала Библию. Никто не видел, как я молилась. Я – тайно. Украдкой молилась. Осторожно. Потому что… Мы были тогда другие, тогда жили другие люди. Вы – понимаете?” “Формы на нас нельзя было напастись: всегда в крови. Мой первый раненый – старший лейтенант Белов, мой последний раненый – Сергей Петрович Трофимов, сержант минометного взвода. В семидесятом году он приезжал ко мне в гости, и дочерям я показала его раненую голову, на которой и сейчас большой шрам. Всего из-под огня я вынесла четыреста восемьдесят одного раненого. Кто-то из журналистов подсчитал: целый стрелковый батальон… Таскали на себе мужчин, в два-три раза тяжелее нас. А раненые они еще тяжелее. Его самого тащишь и его оружие, а на нем еще шинель, сапоги. Взвалишь на себя восемьдесят килограммов и тащишь. Сбросишь… Идешь за следующим, и опять семьдесят-восемьдесят килограммов… И так раз пять-шесть за одну атаку. А в тебе самой сорок восемь килограммов – балетный вес. Сейчас уже не верится…” “Я потом стала командиром отделения. Все отделение из молодых мальчишек. Мы целый день на катере. Катер небольшой, там нет никаких гальюнов. Ребятам по необходимости можно через борт, и все. Ну, а как мне? Пару раз я до того дотерпелась, что прыгнула прямо за борт и плаваю. Они кричат: “Старшина за бортом!” Вытащат. Вот такая элементарная мелочь… Но какая это мелочь? Я потом лечилась…” “Вернулась с войны седая. Двадцать один год, а я вся беленькая. У меня тяжелое ранение было, контузия, я плохо слышала на одно ухо. Мама меня встретила словами: “Я верила, что ты придешь. Я за тебя молилась день и ночь”. Брат на фронте погиб. Она плакала: “Одинаково теперь – рожай девочек или мальчиков”. “А я другое скажу… Самое страшное для меня на войне – носить мужские трусы. Вот это было страшно. И это мне как-то… Я не выражусь… Ну, во-первых, очень некрасиво… Ты на войне, собираешься умереть за Родину, а на тебе мужские трусы. В общем, ты выглядишь смешно. Нелепо. Мужские трусы тогда носили длинные. Широкие. Шили из сатина. Десять девочек в нашей землянке, и все они в мужских трусах. О, Боже мой! Зимой и летом. Четыре года… Перешли советскую границу… Добивали, как говорил на политзанятиях наш комиссар, зверя в его собственной берлоге. Возле первой польской деревни нас переодели, выдали новое обмундирование и… И! И! И! Привезли в первый раз женские трусы и бюстгальтеры. За всю войну в первый раз. Ха-а-а… Ну, понятно… Мы увидели нормальное женское белье… Почему не смеешься? Плачешь… Ну, почему?” “В восемнадцать лет на Курской Дуге меня наградили медалью “За боевые заслуги” и орденом Красной Звезды, в девятнадцать лет – орденом Отечественной войны второй степени. Когда прибывало новое пополнение, ребята были все молодые, конечно, они удивлялись. Им тоже по восемнадцать-девятнадцать лет, и они с насмешкой спрашивали: “А за что ты получила свои медали?” или “А была ли ты в бою?” Пристают с шуточками: “А пули пробивают броню танка?” Одного такого я потом перевязывала на поле боя, под обстрелом, я и фамилию его запомнила – Щеголеватых. У него была перебита нога. Я ему шину накладываю, а он у меня прощения просит: “Сестричка, прости, что я тебя тогда обидел…” “Замаскировались. Сидим. Ждем ночи, чтобы все-таки сделать попытку прорваться. И лейтенант Миша Т., комбат был ранен, и он выполнял обязанности комбата, лет ему было двадцать, стал вспоминать, как он любил танцевать, играть на гитаре. Потом спрашивает: - Ты хоть пробовала? - Чего? Что пробовала? – А есть хотелось страшно. - Не чего, а кого… Бабу! А до войны пирожные такие были. С таким названием. - Не-е-ет… - И я тоже еще не пробовал. Вот умрешь и не узнаешь, что такое любовь… Убьют нас ночью… - Да пошел ты, дурак! – До меня дошло, о чем он. Умирали за жизнь, еще не зная, что такое жизнь. Обо всем еще только в книгах читали. Я кино про любовь любила…” “Она заслонила от осколка мины любимого человека. Осколки летят – это какие-то доли секунды… Как она успела? Она спасла лейтенанта Петю Бойчевского, она его любила. И он остался жить. Через тридцать лет Петя Бойчевский приехал из Краснодара и нашел меня на нашей фронтовой встрече, и все это мне рассказал. Мы съездили с ним в Борисов и разыскали ту поляну, где Тоня погибла. Он взял землю с ее могилы… Нес и целовал… Было нас пять, конаковских девчонок… А одна я вернулась к маме…” “Был организован Отдельный отряд дымомаскировки, которым командовал бывший командир дивизиона торпедных катеров капитан-лейтенант Александр Богданов. Девушки, в основном, со средне-техническим образованием или после первых курсов института. Наша задача – уберечь корабли, прикрывать их дымом. Начнется обстрел, моряки ждут: “Скорей бы девчата дым повесили. С ним поспокойнее”. Выезжали на машинах со специальной смесью, а все в это время прятались в бомбоубежище. Мы же, как говорится, вызывали огонь на себя. Немцы ведь били по этой дымовой завесе…” “Перевязываю танкиста… Бой идет, грохот. Он спрашивает: “Девушка, как вас зовут?” Даже комплимент какой-то. Мне так странно было произносить в этом грохоте, в этом ужасе свое имя – Оля”. “И вот я командир орудия. И, значит, меня – в тысяча триста пятьдесят седьмой зенитный полк. Первое время из носа и ушей кровь шла, расстройство желудка наступало полное… Горло пересыхало до рвоты… Ночью еще не так страшно, а днем очень страшно. Кажется, что самолет прямо на тебя летит, именно на твое орудие. На тебя таранит! Это один миг… Сейчас он всю, всю тебя превратит ни во что. Все – конец!” “И пока меня нашли, я сильно отморозила ноги. Меня, видимо, снегом забросало, но я дышала, и образовалось в снегу отверстие… Такая трубка… Нашли меня санитарные собаки. Разрыли снег и шапку-ушанку мою принесли. Там у меня был паспорт смерти, у каждого были такие паспорта: какие родные, куда сообщать. Меня откопали, положили на плащ-палатку, был полный полушубок крови… Но никто не обратил внимания на мои ноги… Шесть месяцев я лежала в госпитале. Хотели ампутировать ногу, ампутировать выше колена, потому что начиналась гангрена. И я тут немножко смалодушничала, не хотела оставаться жить калекой. Зачем мне жить? Кому я нужна? Ни отца, ни матери. Обуза в жизни. Ну, кому я нужна, обрубок! Задушусь…” “Там же получили танк. Мы оба были старшими механиками-водителями, а в танке должен быть только один механик-водитель. Командование решило назначить меня командиром танка “ИС-122″, а мужа – старшим механиком-водителем. И так мы дошли до Германии. Оба ранены. Имеем награды. Было немало девушек-танкисток на средних танках, а вот на тяжелом – я одна”. “Нам сказали одеть все военное, а я метр пятьдесят. Влезла в брюки, и девочки меня наверху ими завязали”. “Пока он слышит… До последнего момента говоришь ему, что нет-нет, разве можно умереть. Целуешь его, обнимаешь: что ты, что ты? Он уже мертвый, глаза в потолок, а я ему что-то еще шепчу… Успокаиваю… Фамилии вот стерлись, ушли из памяти, а лица остались… ” “У нас попала в плен медсестра… Через день, когда мы отбили ту деревню, везде валялись мертвые лошади, мотоциклы, бронетранспортеры. Нашли ее: глаза выколоты, грудь отрезана… Ее посадили на кол… Мороз, и она белая-белая, и волосы все седые. Ей было девятнадцать лет. В рюкзаке у нее мы нашли письма из дома и резиновую зеленую птичку. Детскую игрушку…” “Под Севском немцы атаковали нас по семь-восемь раз в день. И я еще в этот день выносила раненых с их оружием. К последнему подползла, а у него рука совсем перебита. Болтается на кусочках… На жилах… В кровище весь… Ему нужно срочно отрезать руку, чтобы перевязать. Иначе никак. А у меня нет ни ножа, ни ножниц. Сумка телепалась-телепалась на боку, и они выпали. Что делать? И я зубами грызла эту мякоть. Перегрызла, забинтовала… Бинтую, а раненый: “Скорей, сестра. Я еще повоюю”. В горячке…” “Я всю войну боялась, чтобы ноги не покалечило. У меня красивые были ноги. Мужчине – что? Ему не так страшно, если даже ноги потеряет. Все равно – герой. Жених! А женщину покалечит, так это судьба ее решится. Женская судьба…” “Мужчины разложат костер на остановке, трясут вшей, сушатся. А нам где? Побежим за какое-нибудь укрытие, там и раздеваемся. У меня был свитерочек вязаный, так вши сидели на каждом миллиметре, в каждой петельке. Посмотришь, затошнит. Вши бывают головные, платяные, лобковые… У меня были они все…” “Под Макеевкой, в Донбассе, меня ранило, ранило в бедро. Влез вот такой осколочек, как камушек, сидит. Чувствую – кровь, я индивидуальный пакет сложила и туда. И дальше бегаю, перевязываю. Стыдно кому сказать, ранило девчонку, да куда – в ягодицу. В попу… В шестнадцать лет это стыдно кому-нибудь сказать. Неудобно признаться. Ну, и так я бегала, перевязывала, пока не потеряла сознание от потери крови. Полные сапоги натекло…” “Приехал врач, сделали кардиограмму, и меня спрашивают: - Вы когда перенесли инфаркт? - Какой инфаркт? - У вас все сердце в рубцах. А эти рубцы, видно, с войны. Ты заходишь над целью, тебя всю трясет. Все тело покрывается дрожью, потому что внизу огонь: истребители стреляют, зенитки расстреливают… Летали мы в основном ночью. Какое-то время нас попробовали посылать на задания днем, но тут же отказались от этой затеи. Наши “По-2″ подстреливали из автомата… Делали до двенадцати вылетов за ночь. Я видела знаменитого летчика-аса Покрышкина, когда он прилетал из боевого полета. Это был крепкий мужчина, ему не двадцать лет и не двадцать три, как нам: пока самолет заправляли, техник успевал снять с него рубашку и выкрутить. С нее текло, как будто он под дождем побывал. Теперь можете легко себе представить, что творилось с нами. Прилетишь и не можешь даже из кабины выйти, нас вытаскивали. Не могли уже планшет нести, тянули по земле”. “Мы стремились… Мы не хотели, чтобы о нас говорили: “Ах, эти женщины!” И старались больше, чем мужчины, мы еще должны были доказать, что не хуже мужчин. А к нам долго было высокомерное, снисходительное отношение: “Навоюют эти бабы…” “Три раза раненая и три раза контуженная. На войне кто о чем мечтал: кто домой вернуться, кто дойти до Берлина, а я об одном загадывала – дожить бы до дня рождения, чтобы мне исполнилось восемнадцать лет. Почему-то мне страшно было умереть раньше, не дожить даже до восемнадцати. Ходила я в брюках, в пилотке, всегда оборванная, потому что всегда на коленках ползешь, да еще под тяжестью раненого. Не верилось, что когда-нибудь можно будет встать и идти по земле, а не ползти. Это мечта была! Приехал как-то командир дивизии, увидел меня и спрашивает: “А что это у вас за подросток? Что вы его держите? Его бы надо послать учиться”. “Мы были счастливы, когда доставали котелок воды вымыть голову. Если долго шли, искали мягкой травы. Рвали ее и ноги… Ну, понимаете, травой смывали… Мы же свои особенности имели, девчонки… Армия об этом не подумала… Ноги у нас зеленые были… Хорошо, если старшина был пожилой человек и все понимал, не забирал из вещмешка лишнее белье, а если молодой, обязательно выбросит лишнее. А какое оно лишнее для девчонок, которым надо бывает два раза в день переодеться. Мы отрывали рукава от нижних рубашек, а их ведь только две. Это только четыре рукава…” “Идем… Человек двести девушек, а сзади человек двести мужчин. Жара стоит. Жаркое лето. Марш бросок – тридцать километров. Жара дикая… И после нас красные пятна на песке… Следы красные… Ну, дела эти… Наши… Как ты тут что спрячешь? Солдаты идут следом и делают вид, что ничего не замечают… Не смотрят под ноги… Брюки на нас засыхали, как из стекла становились. Резали. Там раны были, и все время слышался запах крови. Нам же ничего не выдавали… Мы сторожили: когда солдаты повесят на кустах свои рубашки. Пару штук стащим… Они потом уже догадывались, смеялись: “Старшина, дай нам другое белье. Девушки наше забрали”. Ваты и бинтов для раненых не хватало… А не то, что… Женское белье, может быть, только через два года появилось. В мужских трусах ходили и майках… Ну, идем… В сапогах! Ноги тоже сжарились. Идем… К переправе, там ждут паромы. Добрались до переправы, и тут нас начали бомбить. Бомбежка страшнейшая, мужчины – кто куда прятаться. Нас зовут… А мы бомбежки не слышим, нам не до бомбежки, мы скорее в речку. К воде… Вода! Вода! И сидели там, пока не отмокли… Под осколками… Вот оно… Стыд был страшнее смерти. И несколько девчонок в воде погибло…” “Ускоренным маршем вышли на задание. Погода была теплая, шли налегке. Когда стали проходить позиции артиллеристов-дальнобойщиков, вдруг один выскочил из траншеи и закричал: “Воздух! Рама!” Я подняла голову и ищу в небе “раму”. Никакого самолета не обнаруживаю. Кругом тихо, ни звука. Где же та “рама”? Тут один из моих саперов попросил разрешения выйти из строя. Смотрю, он направляется к тому артиллеристу и отвешивает ему оплеуху. Не успела я что-нибудь сообразить, как артиллерист закричал: “Хлопцы, наших бьют!” Из траншеи повыскакивали другие артиллеристы и окружили нашего сапера. Мой взвод, не долго думая, побросал щупы, миноискатели, вещмешки и бросился к нему на выручку. Завязалась драка. Я не могла понять, что случилось? Почему взвод ввязался в драку? Каждая минута на счету, а тут такая заваруха. Даю команду: “Взвод, стать в строй!” Никто не обращает на меня внимания. Тогда я выхватила пистолет и выстрелила в воздух. Из блиндажа выскочили офицеры. Пока всех утихомирили, прошло значительное время. Подошел к моему взводу капитан и спросил: “Кто здесь старший?” Я доложила. У него округлились глаза, он даже растерялся. Затем спросил: “Что тут произошло?” Я не могла ответить, так как на самом деле не знала причины. Тогда вышел мой помкомвзвода и рассказал, как все было. Так я узнала, что такое “рама”, какое это обидное было слово для женщины. Что-то типа шлюхи. Фронтовое ругательство…” “Про любовь спрашиваете? Я не боюсь сказать правду… Я была пэпэже, то, что расшифровывается “походно-полевая жена. Жена на войне. Вторая. Незаконная. Первый командир батальона… Я его не любила. Он хороший был человек, но я его не любила. А пошла к нему в землянку через несколько месяцев. Куда деваться? Одни мужчины вокруг, так лучше с одним жить, чем всех бояться. В бою не так страшно было, как после боя, особенно, когда отдых, на переформирование отойдем. Как стреляют, огонь, они зовут: “Сестричка! Сестренка!”, а после боя каждый тебя стережет… Из землянки ночью не вылезешь… Говорили вам это другие девчонки или не признались? Постыдились, думаю… Промолчали. Гордые! А оно все было… Но об этом молчат… Не принято… Нет… Я, например, в батальоне была одна женщина, жила в общей землянке. Вместе с мужчинами. Отделили мне место, но какое оно отдельное, вся землянка шесть метров. Я просыпалась ночью от того, что махала руками, то одному дам по щекам, по рукам, то другому. Меня ранило, попала в госпиталь и там махала руками. Нянечка ночью разбудит: “Ты чего?” Кому расскажешь?” “Мы его хоронили… Он лежал на плащ-палатке, его только-только убило. Немцы нас обстреливают. Надо хоронить быстро… Прямо сейчас… Нашли старые березы, выбрали ту, которая поодаль от старого дуба стояла. Самая большая. Возле нее… Я старалась запомнить, чтобы вернуться и найти потом это место. Тут деревня кончается, тут развилка… Но как запомнить? Как запомнить, если одна береза на наших глазах уже горит… Как? Стали прощаться… Мне говорят: “Ты – первая!” У меня сердце подскочило, я поняла… Что… Всем, оказывается, известно о моей любви. Все знают… Мысль ударила: может, и он знал? Вот… Он лежит… Сейчас его опустят в землю… Зароют. Накроют песком… Но я страшно обрадовалась этой мысли, что, может, он тоже знал. А вдруг и я ему нравилась? Как будто он живой и что-то мне сейчас ответит… Вспомнила, как на Новый год он подарил мне немецкую шоколадку. Я ее месяц не ела, в кармане носила. Сейчас до меня это не доходит, я всю жизнь вспоминаю… Этот момент… Бомбы летят… Он… Лежит на плащ-палатке… Этот момент… А я радуюсь… Стою и про себя улыбаюсь. Ненормальная. Я радуюсь, что он, может быть, знал о моей любви… Подошла и его поцеловала. Никогда до этого не целовала мужчину… Это был первый…” “Как нас встретила Родина? Без рыданий не могу… Сорок лет прошло, а до сих пор щеки горят. Мужчины молчали, а женщины… Они кричали нам: “Знаем, чем вы там занимались! Завлекали молодыми п… наших мужиков. Фронтовые б… Сучки военные…” Оскорбляли по-всякому… Словарь русский богатый… Провожает меня парень с танцев, мне вдруг плохо-плохо, сердце затарахтит. Иду-иду и сяду в сугроб. “Что с тобой?” – “Да ничего. Натанцевалась”. А это – мои два ранения… Это – война… А надо учиться быть нежной. Быть слабой и хрупкой, а ноги в сапогах разносились – сороковой размер. Непривычно, чтобы кто-то меня обнял. Привыкла сама отвечать за себя. Ласковых слов ждала, но их не понимала. Они мне, как детские. На фронте среди мужчин – крепкий русский мат. К нему привыкла. Подруга меня учила, она в библиотеке работала: “Читай стихи. Есенина читай”. “Ноги пропали… Ноги отрезали… Спасали меня там же, в лесу… Операция была в самых примитивных условиях. Положили на стол оперировать, и даже йода не было, простой пилой пилили ноги, обе ноги… Положили на стол, и нет йода. За шесть километров в другой партизанский отряд поехали за йодом, а я лежу на столе. Без наркоза. Без… Вместо наркоза – бутылка самогонки. Ничего не было, кроме обычной пилы… Столярной… У нас был хирург, он сам тоже без ног, он говорил обо мне, это другие врачи передали: “Я преклоняюсь перед ней. Я столько мужчин оперировал, но таких не видел. Не вскрикнет”. Я держалась… Я привыкла быть на людях сильной…” Подбежав к машине, открыла дверку и стала докладывать: - Товарищ генерал, по вашему приказанию… Услышала: - Отставить… Вытянулась по стойке “смирно”. Генерал даже не повернулся ко мне, а через стекло машины смотрит на дорогу. Нервничает и часто посматривает на часы. Я стою. Он обращается к своему ординарцу: - Где же тот командир саперов? Я снова попыталась доложить: - Товарищ генерал… Он наконец повернулся ко мне и с досадой: - На черта ты мне нужна! Я все поняла и чуть не расхохоталась. Тогда его ординарец первый догадался: - Товарищ генерал, а может, она и есть командир саперов? Генерал уставился на меня: - Ты кто? - Командир саперного взвода, товарищ генерал. - Ты – командир взвода? – возмутился он. - Так точно, товарищ генерал! - Это твои саперы работают? - Так точно, товарищ генерал! - Заладила: генерал, генерал… Вылез из машины, прошел несколько шагов вперед, затем вернулся ко мне. Постоял, смерил глазами. И к своему ординарцу: - Видал? “Муж был старшим машинистом, а я машинистом. Четыре года в теплушке ездили, и сын вместе с нами. Он у меня за всю войну даже кошку не видел. Когда поймал под Киевом кошку, наш состав страшно бомбили, налетело пять самолетов, а он обнял ее: “Кисанька милая, как я рад, что я тебя увидел. Я не вижу никого, ну, посиди со мной. Дай я тебя поцелую”. Ребенок… У ребенка все должно быть детское… Он засыпал со словами: “Мамочка, у нас есть кошка. У нас теперь настоящий дом”. “Лежит на траве Аня Кабурова… Наша связистка. Она умирает – пуля попала в сердце. В это время над нами пролетает клин журавлей. Все подняли головы к небу, и она открыла глаза. Посмотрела: “Как жаль, девочки”. Потом помолчала и улыбнулась нам: “Девочки, неужели я умру?” В это время бежит наш почтальон, наша Клава, она кричит: “Не умирай! Не умирай! Тебе письмо из дома…” Аня не закрывает глаза, она ждет… Наша Клава села возле нее, распечатала конверт. Письмо от мамы: “Дорогая моя, любимая доченька…” Возле меня стоит врач, он говорит: “Это – чудо. Чудо!! Она живет вопреки всем законам медицины…” Дочитали письмо… И только тогда Аня закрыла глаза…” “Пробыла я у него один день, второй и решаю: “Иди в штаб и докладывай. Я с тобой здесь останусь”. Он пошел к начальству, а я не дышу: ну, как скажут, чтобы в двадцать четыре часа ноги ее не было? Это же фронт, это понятно. И вдруг вижу – идет в землянку начальство: майор, полковник. Здороваются за руку все. Потом, конечно, сели мы в землянке, выпили, и каждый сказал свое слово, что жена нашла мужа в траншее, это же настоящая жена, документы есть. Это же такая женщина! Дайте посмотреть на такую женщину! Они такие слова говорили, они все плакали. Я тот вечер всю жизнь вспоминаю… Что у меня еще осталось? Зачислили санитаркой. Ходила с ним в разведку. Бьет миномет, вижу – упал. Думаю: убитый или раненый? Бегу туда, а миномет бьет, и командир кричит: “Куда ты прешь, чертова баба!!” Подползу – живой… Живой!” “Два года назад гостил у меня наш начальник штаба Иван Михайлович Гринько. Он уже давно на пенсии. За этим же столом сидел. Я тоже пирогов напекла. Беседуют они с мужем, вспоминают… О девчонках наших заговорили… А я как зареву: “Почет, говорите, уважение. А девчонки-то почти все одинокие. Незамужние. Живут в коммуналках. Кто их пожалел? Защитил? Куда вы подевались все после войны? Предатели!!” Одним словом, праздничное настроение я им испортила… Начальник штаба вот на твоем месте сидел. “Ты мне покажи, – стучал кулаком по столу, – кто тебя обижал. Ты мне его только покажи!” Прощения просил: “Валя, я ничего тебе не могу сказать, кроме слез”. “Я до Берлина с армией дошла… Вернулась в свою деревню с двумя орденами Славы и медалями. Пожила три дня, а на четвертый мама поднимает меня с постели и говорит: “Доченька, я тебе собрала узелок. Уходи… Уходи… У тебя еще две младших сестры растут. Кто их замуж возьмет? Все знают, что ты четыре года была на фронте, с мужчинами… ” Не трогайте мою душу. Напишите, как другие, о моих наградах…” “Первая медаль “За отвагу”… Начался бой. Огонь шквальный. Солдаты залегли. Команда: “Вперед! За Родину!”, а они лежат. Опять команда, опять лежат. Я сняла шапку, чтобы видели: девчонка поднялась… И они все встали, и мы пошли в бой…” “Под Сталинградом… Тащу я двух раненых. Одного протащу – оставляю, потом – другого. И так тяну их по очереди, потому что очень тяжелые раненые, их нельзя оставлять, у обоих, как это проще объяснить, высоко отбиты ноги, они истекают кровью. Тут минута дорога, каждая минута. И вдруг, когда я подальше от боя отползла, меньше стало дыма, вдруг я обнаруживаю, что тащу одного нашего танкиста и одного немца… Я была в ужасе: там наши гибнут, а я немца спасаю. Я была в панике… Там, в дыму, не разобралась… Вижу: человек умирает, человек кричит… А-а-а… Они оба обгоревшие, черные. Одинаковые. А тут я разглядела: чужой медальон, чужие часы, все чужое. Эта форма проклятая. И что теперь? Тяну нашего раненого и думаю: “Возвращаться за немцем или нет?” Я понимала, что если я его оставлю, то он скоро умрет. От потери крови… И я поползла за ним. Я продолжала тащить их обоих… Это же Сталинград… Самые страшные бои. Самые-самые. Моя ты бриллиантовая… Не может быть одно сердце для ненависти, а второе – для любви. У человека оно одно”. “Кончилась война, они оказались страшно незащищенными. Вот моя жена. Она – умная женщина, и она к военным девушкам плохо относится. Считает, что они ехали на войну за женихами, что все крутили там романы. Хотя на самом деле, у нас же искренний разговор, это чаще всего были честные девчонки. Чистые. Но после войны… После грязи, после вшей, после смертей… Хотелось чего-то красивого. Яркого. Красивых женщин… У меня был друг, его на фронте любила одна прекрасная, как я сейчас понимаю, девушка. Медсестра. Но он на ней не женился, демобилизовался и нашел себе другую, посмазливее. И он несчастлив со своей женой. Теперь вспоминает ту, свою военную любовь, она ему была бы другом. А после фронта он жениться на ней не захотел, потому что четыре года видел ее только в стоптанных сапогах и мужском ватнике. Мы старались забыть войну. И девчонок своих тоже забыли…” “Моя подруга… Не буду называть ее фамилии, вдруг обидится… Военфельдшер… Трижды ранена. Кончилась война, поступила в медицинский институт. Никого из родных она не нашла, все погибли. Страшно бедствовала, мыла по ночам подъезды, чтобы прокормиться. Но никому не признавалась, что инвалид войны и имеет льготы, все документы порвала. Я спрашиваю: “Зачем ты порвала?” Она плачет: “А кто бы меня замуж взял?” – “Ну, что же, – говорю, – правильно сделала”. Еще громче плачет: “Мне бы эти бумажки теперь пригодились. Болею тяжело”. Представляете? Плачет.” “Это потом чествовать нас стали, через тридцать лет… Приглашать на встречи… А первое время мы таились, даже награды не носили. Мужчины носили, а женщины нет. Мужчины – победители, герои, женихи, у них была война, а на нас смотрели совсем другими глазами. Совсем другими… У нас, скажу я вам, забрали победу… Победу с нами не разделили. И было обидно… Непонятно…” “Мы поехали в Кинешму, это Ивановская область, к его родителям. Я ехала героиней, я никогда не думала, что так можно встретить фронтовую девушку. Мы же столько прошли, столько спасли матерям детей, женам мужей. И вдруг… Я узнала оскорбление, я услышала обидные слова. До этого же кроме как: “сестричка родная”, “сестричка дорогая”, ничего другого не слышала… Сели вечером пить чай, мать отвела сына на кухню и плачет: “На ком ты женился? На фронтовой… У тебя же две младшие сестры. Кто их теперь замуж возьмет?” И сейчас, когда об этом вспоминаю, плакать хочется. Представляете: привезла я пластиночку, очень любила ее. Там были такие слова: и тебе положено по праву в самых модных туфельках ходить… Это о фронтовой девушке. Я ее поставила, старшая сестра подошла и на моих глазах разбила, мол, у вас нет никаких прав. Они уничтожили все мои фронтовые фотографии… Хватило нам, фронтовым девчонкам. И после войны досталось, после войны у нас была еще одна война. Тоже страшная. Как-то мужчины оставили нас. Не прикрыли. На фронте по-другому было”. http://fototelegraf.ru/?p=181590

Большое Спасибо, Тарас! С таким не опоздаешь ;)

Это не может быть литейной формой. 1 - нет аналогов 2 - толщина металла 3 - при заливке металла предмет не сможет получится, т.к. нет необходимых технологических элементов и т.д.

Праздник не отпускает :) Спасибо, друзья! :)

Спасибо! Задаришь, стану совсем толстым и ленивым :)

Спасибо, Влад! Праздник продолжается!

Такого же мнения. Сделано качественно, но некоторые ляпы не позволили втулить реальному покупателю и спустили рангом пониже

Спасибо, Други, очень тронут. Только сегодня смог добраться до компа (море затягивает ;) ). Вашими, молитвами, будем поднимать накокультуру в каждой отдельно взятой семье!

АААА, кинь ссылку

Начало войны Я не ставлю своей целью дать полное описание Северной войны, но хочу сделать пару очерков об ее начальном периоде. Закончу этот труд, скорее всего, осадой Нарвы. После Тридцатилетней войны в Северной и Центральной Европе стала доминировать Швеция, что очень раздражало ее соседей: Данию, Пруссию, Саксонию, Польшу (Речь Посполиту) и Россию. К концу XVII века сложилась вроде бы благоприятная обстановка для того, чтобы свести счеты со Швецией, так как европейские гиганты готовились к переделу испанского наследства и события в Центральной и Восточной Европе их должны были волновать мало. Недоброжелателей Швеции вдохновляло также и то, что в 1697 году на шведский престол взошел пятнадцатилетний король Карл XII, которого современники поначалу считали недалеким ребенком. Скоро он всем покажет свои остренькие зубки. Но пока начала сколачиваться антишведская коалиция. В нее вошли Россия, Дания и польский король Август II. Следует сказать, что Август не пользовался в Польше особой популярностью, также как и затеваемая им война со Швецией. Пруссия особых симпатий к Швеции не питала, но от участия в этой коалиции отказалась, так как трезво оценила степень готовности возможных союзников к войне. Северная война начиналась примерно так, как взрослые уголовники втягивают в драку ничего не подозревающего человека. Вылезает какой-нибудь грязный шкет и начинает ругать человека и кидать в него грязью. Естественно он получает подзатыльник, а вот тут и появляются взрослые защитники. Здесь сценарий был точно таким же. Мало того, что голштинский герцог Фридрих III был женат на старшей сестре Карла XII, так они были еще и друзьями. Герцог, надеясь на помощь сильной Швеции, стал задирать своего сюзерена датского короля Фридриха IV. Голштинцы стали строить по границе с Данией крепости и укрепления и ставить в них шведские гарнизоны, хотя Дания и отрицала их право так поступать, ссылаясь на старинные ленные отношения Голштинии и Дании. Датчане ввели свои войска в Шлезвиг и срыли выстроенные укрепления. Но как только датчане ушли, герцог велел снова их отстроить. Кроме того, герцог поехал к Карлу, нажаловался ему на датчан и отдал себя и свою страну под покровительство Карла. Король обещал ему свою помощь в этом благородном деле. При этом он произнес очередную историческую фразу: "Я буду вашим покровителем, хотя бы это стоило мне короны". Любили исторические личности произносить такие фразочки. Ну, да ладно, это их дело и, даже, обязанность! Иначе, что дети изучали бы в школе? Датчане шведов тоже не очень боялись, так как заключили договор с Августом II и Петром I. Следует сказать, что Англия и Голландия очень не хотели, чтобы Швеция начинала войну, и всячески отговаривали Карла XII. Но Швеции и не пришлось начинать войну: 12 февраля 1700 года войска Августа II без объявления войны вошли в Лифляндию и осадили Ригу. Вы не поверите, уважаемые читатели, но Северная война началась с анекдота или, точнее, анекдотическим образом. План нападения Августа II на Лифляндию был таким: саксонские войска (поляки не желали воевать) должны были стремительно войти в Лифляндию и осадить Ригу. На их стороне был фактор внезапности, это, во-первых, а во-вторых, рижане должны были поднять в городе восстание, так как они хотели выйти из-под господства Швеции и войти в состав Речи Посполитой (их право!). Получилось не совсем так как планировалось. Командующий саксонскими войсками генерал Флемминг оставил командование некоему генералу Пайкулю (не путать с небезызвестным Паткулем!) и отбыл на родину, чтобы отпраздновать свою свадьбу с некоей богатой и знатной полячкой. Дело было очевидно страшно срочным! Забыли о малом: укатив в Саксонию, Флемминг не позаботился ввести Пайкуля в курс дела и план военной кампании. Получив приказ о вводе войск в Лифляндию, Пайкуль топтался у границы и совершенно не представлял, что ему надо делать. Август II тоже был хорош: вместо того, чтобы находиться с войсками, он проводил время в Дрездене, развлекаясь охотой и театром. В Польшу он совсем не спешил! Таков был один союзничек Петра! Промедлив изрядное время, Пайкуль все-таки подошел к Риге и попытался ее взять с ходу штурмом, то есть налетом. Но попытка оказалась неудачной - ведь время было бездарно упущено, А рижский генерал-губернатор Дальберг успел укрепить город, а также повысить боеспособность гарнизона. Он также пресек попытку горожан выступить в поддержку Августа II. Тогда саксонцы отправились к крепости Динамюнде, которая запирала вход в Двину у ее устья. Считалось, что с падением Динамюнде Рига будет обречена. Флеммингу с помощью военной хитрости (он имитировал прибытие значительных подкреплений) удалось заставить гарнизон Динамюнде капитулировать, но Рига держалась. Август II в середине марта, наконец, прибыл в Варшаву, но совсем не для того, чтобы заниматься делами армии. Он продолжал развлекаться! И только 22 июня он выехал из Варшавы к Риге, но время было безнадежно упущено. Армия Августа II была недостаточна для того, чтобы штурмовать Ригу, да и для того чтобы содержать имеющуюся армию у короля уже не было денег. Стало ясно, что без помощи русских город не взять, но Петр не торопился объявлять войну Швеции, пока не будет заключен мир с Турцией. Да и поход на Ригу в его планах пока не значился. 15 сентября Август II был вынужден снять осаду Риги. Превосходный план провалился из-за безалаберности и бездарности короля и его генералов. Еще печальнее складывались дела у датчан. После того, как Фредерик IV получил сообщение о вступлении саксонских войск в Лифляндию, он собрал армию тысяч в шестнадцать человек и отправился на юг, для того, чтобы навести порядок в непокорной Голштинии. Копенгаген остался практически без прикрытия. Вот в этот момент впервые и проявился полководческий гений Карла XII. Вы представьте его положение. Датчане обижают его лучшего друга, и он дает шведским войскам в Померании приказ начать выдвижение в поддержку Голштинии. Пока это еще неспешный шаг. Государственный совет против войны, Англия и Голландия тоже ее не ходят, но молодой король начинает входить во вкус власти. Узнав же на охоте, что войска Августа вошли в Лифляндию, Карл сказал: "Скоро мы заставим короля Августа убраться восвояси!" Пока еще он говорит "мы". Прибыв в Стокгольм, Карл заявил, что никогда он не начнет несправедливую войну, а справедливая будет закончена только с полной победой над врагами. Он закончил свою речь словами, которые оказались его военной доктриной: "Сперва я покончу с одним, а потом поговорю и с другим". Слава предков сладко кружила его голову, и он незаметно перешел на "я". Карл еще не знал, что к союзу примкнул и Петр, но об этом чуть позже. Карл вел свои приготовления к войне очень быстро и в глубокой тайне. Внешне он продолжал развлекаться, но 13 апреля 1700 года Карл XII попрощался с любимой бабушкой и сестрами, чтобы отправиться во дворец Кунгсир для продолжения увеселений. Из Стокгольма он выехал, но в Кунгсир так и не приехал. Как написал В.М. Соловьев: "Никогда не возвратится он более в Стокгольм, никогда не увидит бабушки и сестер". Карлу удалось собрать пятнадцатитысячную армию, незаметно посадить ее на корабли и, переправившись через Зунд, высадить внезапно десант у стен беззащитного Копенгагена. Корабли были частью шведские, а частью предоставлены Англией и Голландией. Карл пообещал подвергнуть город бомбардировке, а затем взять его штурмом. Король Фридрих IV испугался за свой любимый город и поспешил заключить с Карлом мирный договор 8 августа в местечке Травендале близ Любека. По этому договору Голштиния получала полную самостоятельность, Фридрих IV должен был выплатить герцогу 240000 талеров за причиненный ущерб, кроме того, Фридрих IV разрывал договор с Августом II. Карл был удовлетворен, но его разведка малость прохлопала. Карлу не было известно о союзе Фридриха IV с Петром I, а Петр пока в войну еще не вступал. Это обстоятельство позволило позднее Дании опять выступить против Швеции, но уже как бы только в союзе с Россией.

Родина часто бывает неблагодарной по отношению к своим великим сыновьям. Так случилось и с великим римским полководцем и политическим деятелем Публием Сципионом Африканским, победителем великого Ганнибала, и его братом Луцием Сципионом Азиатским, победителем Антиоха. Правда, следует заметить, что Луций не получил бы командования в войне с Антиохом, если бы не поддержка его великого брата. Публий агитировал за Луция, вызвался быть легатом в его войске, и благодаря его имени к войску присоединилось около пяти тысяч ветеранов. Но успехи, достигнутые братьями, породили множество завистников. Особенно выделялся среди них Марк Порций Катон, которого любят (да и он сам это любил) выставлять бескорыстным поборником старинных традиций Республики. Хотя, если бы кто-нибудь взялся написать беспристрастную биографию этого деятеля, то читатели были бы удивлены, увидев, насколько реальный облик человека расходится с общепринятым представлением о нем. Это можно сравнить с широко известным заблуждением о личности Томаса Джефферсона: все знают славного президента, одного из отцов-основателей США и авторов "Декларации независимости", и только ученые знают подлинное лицо этого нечистоплотного политика, но очень не любят об этом говорить. Но я отвлекся... Плебс устал от величия Сципионов, особенно Публия, у него стали появляться новые герои, популярность братьев стала падать. Ее (популярность) ненадолго оживил удачный азиатский поход, но уже через год после его окончания, в 187 году до Р.Х. вокруг Сципионов разгорелся крупный скандал. Братья были привлечены к суду по обвинению в хищениях и государственной измене. Все знали, что за спиной обвинителей стоял Катон, но сам он открыто выступить против героев не решился, чтобы не потерять своей популярности при неудачном для него исходе дела. Восстановить точную картину судебного преследования Сципионов не представляется возможным. Дело в том, что древние авторы дают очень подробные описания сципионовских процессов, но эти описания плохо стыкуются друг с другом, а детали расходятся так, что цельной картины не получается. Так что я дам одну из возможных реконструкций этих событий. Все авторы единодушны в том, что Луция Сципиона обвинили в сенате в присвоении части контрибуции, полученной от Антиоха, а Публия Сципиона обвинили в том, что за взятку и освобождение своего сына из плена, он согласился на очень мягкие для Антиоха условия мира. Когда в сенате разбиралось дело Луция Сципиона, защищать его взялся сам Публий. Вот как это описывает Авл Геллий: "В другой раз плебейские трибуны Петилии были натравлены на Сципиона его давним врагом Марком Катоном Старшим. Они настоятельно требовали, чтобы он отчитался в добыче, захваченной в войне с Антиохом, и в Антиоховых деньгах. Он перед этим был легатом у своего брата Луция Сципиона Азиатского, возглавлявшего провинцию Азия. Сципион присутствовал при этом публичном обвинении. Он величественно встал, вынул из складок тоги свиток и сказал, что в нем есть перечни всех платежей и всей добычи. Ему предложили публично зачитать этот свиток, а затем передать его в государственный архив для дальнейшего разбирательства. Оскорбленный Сципион ответил:"Я не сделаю этого и не унижу себя подобным поступком!" После этого он своими руками разорвал и изорвал в клочья этот свиток. При этом он досадовал на то, что государство требует отчета в собранной у противника контрибуции у того, кому государство должно быть обязано своим спасением и спасением власти над провинциями". Многие сенаторы одобрили этот величественный жест Публия Сципиона, но народные трибуны Петилии, под давлением Катона, провели закон об уже судебном расследовании этого дела (а не сенатском, которое уже провалилось). Вместе с Луцием Сципионом под следствием оказались и его легаты Луций и Авл Гостилии Катионы и квестор Фурий Акулеон. При расследовании только с Луция Гостилия сняли все обвинения, а остальные подследственные были приговорены к крупным штрафам. Луций Сципион отказался внести залог и громко отрицал справедливость вынесенного приговора. Тогда на него наложили оковы и приготовились отвести в тюрьму. Публий Сципион сначала лично защищал брата, а потом обратился к народным трибунам с просьбой о помощи. Отозвался только один из них, притом тот, от которого помощи можно было ожидать меньше всего. Старый враг Сципионов Тиберий Семпроний Гракх, в будущем отец известных братьев, оказался человеком благородного характера (один из всех народных трибунов!): он наложил "вето" на арест Луция Сципиона и его товарищей. Потом он произнес речь, в которой заявил, что не допустит, чтобы в тюрьме, в которую Публий Сципион поместил столько вражеских полководцев, сидел его родной брат, который к тому же недавно победил Антиоха. По одному из рассказов в этот же день на торжественном обеде на Капитолии Публий Сципион и Тиберий Гракх публично помирились, а через некоторое время Тиберий Гракх женился на одной из взрослых дочерей Публия Сципиона, правда, уже после смерти последнего, хотя обручение произошло вскоре после того знаменательного обеда. Одну из версий этого события я уже излагал в 24-м выпуске своих "Исторических анекдотов". Луций Сципион все же вынужден был заплатить огромный штраф. Все его имущество было распродано, дом совершенно опустел. Родственники и друзья выкупили самые необходимые вещи, но от более щедрой помощи Луций Сципион отказался. К стыду обвинителей (вот чего опасался Катон!) при описи имущества Луция Сципиона не было обнаружено никаких следов якобы похищенных им царских сокровищ. Такая грубая расправа над невинным человеком вызвала огромное сочувствие сограждан к Луцию Сципиону. В 186 году он провел обетные игры на общественные средства, которые были ему выделены по постановлению народа. Публия Сципиона Африканского вызывали в суд примерно в то же время, что и его брата Луция, но дела эти рассматривались отдельно. Так уж получилось, что дело Публия Сципиона слушалось в тот же день, когда пятнадцать лет назад он победил при Заме. Публий Сципион предстал перед судом не в смиренном одеянии просителя, а в праздничных одеждах. Вот как это описывает тот же Авл Геллий: "Однажды плебейский трибун Марк Невий перед народным собранием обвинял Сципиона в том, что он получил от царя Антиоха большую сумму денег. За это он от имени Римского народа, якобы, заключил с ним чересчур мягкий и невыгодный республике мир. Кроме того, он ставил ему в вину и другие проступки, позорящие честь такого великого человека. В ответ Сципион произнес краткую речь:"Квириты! Я вспомнил, что сегодня день, когда я в решающем сражении в Африке разбил ненавистнейшего врага вашей державы Ганнибала Пунийского и добыл вам выдающуюся победу и мир. Так не будем же неблагодарны к богам и, думаю, оставим этого мошенника здесь, а сами тотчас пойдем поблагодарим наилучшего и величайшего Юпитера". Тогда весь народ, собравшийся для голосования по этому делу, двинулся провожать Сципиона на Капитолий, а оттуда шел за ним к его дому, предаваясь радости и веселью". Другие авторы добавляют, что Публий Сципион во время своей речи дал отчет о своей жизни и перечислил все свои победы. Не только народ, но и судьи, оставили обвинителей (за которыми стоял все тот же Катон) и отправились праздновать славную победу. Тит Ливий пишет, что "этот день засиял для Сципиона последним светлым днем". Он же так рисует Сципиона: "Он был по природе слишком благородного образа мыслей и привык к слишком высокому положению для того, чтобы уметь быть подсудимым и снизойти к смирению тех, которым приходится защищаться". Публий Сципион Африканский хотел избежать дальнейших судебных преследований, которые могли возникнуть (он слишком хорошо знал Катона), и удалился в свое кампанское поместье близ Литерна. Катон мог торжествовать: он устранил своего врага и из политики, и из Рима! Но ему этого было мало. В конце 185 года народный трибун Невий, только что вступивший в должность, возобновил судебное преследование Публия Сципиона. Опять все увидели уши Катона! В описании дальнейшего хода событий историки разделились: одни говорят, что Публий не явился на суд, а Луций объяснял это тяжелой болезнью брата; другие же говорят, что Публий произнес блестящую речь против Невия. Общество разделилось на две партии. Большинство граждан возмущались травлей знаменитого героя и спасителя отечества, другие же утверждали, что все граждане равны, и можно требовать ответа от любого. Все же возмущение народа было столь сильным, что второй процесс не состоялся, и Публия Сципиона оставили в покое. Правда, напоследок, Катон еще раз царапнул Публия Сципиона. В 184 году Катон уже был цензором, и он записал в принцепсы сената другого человека, а Сципиона вычеркнул и отнял у него положенного тому государственного коня. Вот вам и великий римлянин: мелочный и злобный интриган, который годится в герои комедий Мольера. Публий Сципион тихо доживал свои дни на скромной вилле, уйдя из общественной жизни, но он все еще оставался народным героем. С этим периодом его жизни связана следующая легенда. Однажды к усадьбе Публия Сципиона подошла большая банда разбойников. Перепуганные слуги и домочадцы бросились закрывать окна и двери, но главарь разбойников смиренно подошел к дому и поклялся в своих мирных намерениях. Он только просил позволения для себя и своих людей взглянуть на победителя Ганнибала. Сципион велел открыть двери и принял эту несколько необычную делегацию. Разбойники благоговейно смотрели на великого героя, потом торжественно поклонились ему и благоговейно удалились. Здоровье у Публия Сципиона и так было подорвано многочисленными походами, а в отрыве от Рима он быстро угасал. По свидетельствам древних он умер в 183 году до Р.Х. в возрасте пятидесяти двух лет. Публия Сципиона Африканского похоронили в его поместье около Латерна. Он запретил хоронить себя в Риме, а по обычаю рода Корнелиев тела покойников предавали земле, а не огню. Через двести лет после смерти героя Тит Ливий собственными глазами видел его гробницу в Латерне и опрокинутую временем или ветрами статую. На могильной плите, по желанию Сципиона, была высечена надпись: "Неблагодарное отечество, да оставит тебя и прах мой".

Если я еще буду рассказывать о распространении христианства в Англии, то, боюсь, что этот очерк никто не дочитает до конца. Поэтому вернемся к истории ранних английских королевств. В конце VI века соперничество между королевствами Берника и Дейра привело к значительному ослаблению как обоих королевств, так и всего англского влияния на севере. Так продолжалось до тех пор, пока король Берники Этельрик не присоединил в 588 году королевство Дейра к Бернике, после чего образовалось королевство Нортумбрия. Одновременно на юге временно возросло значение Кента (а может быть об этом говорят лишь в свете последующих событий). Утверждается, что король Кента Этельберт распространил свою гегемонию на Мидлэссекс, Эссекс, Восточную Англию и Мерсию до Хамбера и Трента. Если это правда, то Этельберт создал очень большое государство. Только куда оно потом исчезло? А приписывают Этельберту такие подвиги потому, что в его правление в Англию прибыл из Рима аббат Августин (Он высадился на острове Танет! Да! Да! На том же самом, что и первые завоеватели!) в 602 году, поселился в Кентербери, основал первое епископство и стал распространять христианство среди англов и саксов. А Кентербери с тех пор стал местом пребывания примаса английской церкви. Но господство Кента на юге было недолгим, так как его сокрушил король Восточной Англии Редволд. В результате образовалась система из трех крупных королевств, Нортумбрии, Мерсии и Уэссекса, которые попеременно боролись за гегемонию на острове. Вначале несомненное превосходство имела Нортумбрия. После того как в 593 году Этельрику наследовал Этельфрит, англы усилили натиск на бриттов. После битвы при Декзастане в 603 году силы северных бриттов были значительно подорваны. По восточному берегу Нортумбрия распространила свои территории от Хамбера до Форта. На западе в центре внимания Этельфрита оказался Честер. В нескольких милях от Честера находился монастырь Бангор, в котором собралось до двух тысяч монахов. Они после трехдневного поста и молитв последовали за армией бриттов на поле сражения. Этельфрит принял молящихся и возносящих к небесам руки монахов за каких-то магов или волшебников, что не улучшило его к ним отношения. Приближенные обратили его внимание на то, что они безоружны. На это король обратился к дружине: "Носят они оружие или нет, но они наши враги, раз они взывают к своему богу против нас". В последовавшей битве бритты были разбиты, а монахи пали первыми. Вскоре после этой победы был захвачен и остров Англси. Теперь владения бриттов в западной части Англии уже не составляли единой полосы, так как стратклудские бритты были отрезаны от своих соплеменников в Уэльсе. После этих побед уже не было смысла говорить о противостоянии саксов и бриттов. Нортумбрия воевала теперь со Статклудом и Кумбрией, Мерсия воевала с княжествами на территории современного Уэльса, А Уэссекс боролся с Домнонией и Корнубией. Уладив дела с бриттами, Этельфрит стал поглядывать на южную границу и думать о новых завоеваниях. Повод для войны нашелся очень быстро: один из родственников короля, Эдвин, спасая свою жизнь, бежал в Восточную Англию и нашел убежище при дворе короля Редволда. Началась война, но в битве на берегах реки Айдл Этельфриту изменила удача, и он был убит. Короли тоже смертны. Редволд отпустил Эдвина домой, и тот стал новым королем Нортумбрии. Если бы Редволд мог предвидеть свое будущее, он бы пренебрег долгом гостеприимства и не выпустил Эдвина. Но!.. Отпустил, да еще с почетом! Эдвин быстро освоился на троне. Быстро наведя порядок в стране, он врезал по пиктам, надолго отбив у них охоту смотреть на юг, показал железную руку бриттам, а потом тоже посмотрел на юг. Картина ему понравилась, и Эдвин послал свои войска в Среднюю Англию, которая довольно быстро ему покорилась. Ау! Редволд! Затем Эдвин заключил тесный союз с Кентом, женившись на сестре кентского короля. После заключения этого союза была присоединена Восточная Англия, и остался лишь раздираемый смутами Уэссекс. У Бэды Достопочтенного сохранился любопытный рассказ о том, как правители Уэссекса пытались остановить Эдвина, не надеясь на военную силу. Как-то на Пасху к Эдвину прибыл послом от уэссекского короля некто Эймер. Во время аудиенции Эймер выхватил из-под одежды длинный кинжал и бросился на Эдвина. Королевский охранник Лилла прикрыл Эдвина своим телом, но удар был настолько силен, что кинжал проткнул Лиллу насквозь и достал даже Эдвина. Король быстро оправился от своей раны (что стало с Эймером можно не уточнять), собрал войско и двинулся покорять Уэссекс. Король Уэссекса признал свою зависимость от Эдвина, все несогласные были перебиты (действенный способ убеждения), а Эдвин с победой вернулся домой. Нортумбрия достигла вершины своего могущества: вся Англия, кроме Кента, признала его власть, а Кент был связан с ним по-родственному. Эдвин взялся теперь за гражданское устройство своего государства. Он очистил дороги от разбойников, устроил по трактам источники воды, обозначенные специальными знаками. У каждого источника для удобства путников находилась медная кружка. Сообщения внутри королевства стали настолько безопасными, что в это время родилась поговорка: "При короле Эдвине женщина с ребенком могла безопасно пройти от одного края его королевства до другого". На севере нортумбрийских владений был основан город Эдвина - Эдинбург, как опорный пункт для отражения набегов пиктов. В Честере был выстроен флот, который захватил острова Мэн и Англси. Эдвин сам принял христианство и способствовал его проповеди в своих владениях. Правь, Эдвин! Но не все было так гладко. Старые боги не собирались уходить без боя! Король Восточной Англии Редволд поклонялся одновременно и Христу, и старым богам: языческие алтари часто стояли в христианских храмах. Сам Редволд хоть и сидел тихо, но интриговал против Эдвина. Но настоящим центром противостояния Нортумбрии стала Мерсия. Ее король Пенда увидел средство не только добиться независимости, но и расширить свои владения. Этим средством он считал укрепление веры в старых богов. Религиозная оппозиция помогла! Под лозунгом возврата к богам предков он завоевал часть Средней Англии до Лейстера, Южную Умбрию и даже оттяпал у Уэссекса владения по Северну. Но открыто выступить против Нортумбрии он еще не решался. Он заключил союз с одним из валлийских королей Кадваллоном для совместных действий против Эдвина. Бриттов не надо было долго уговаривать: разгром у Честера не был еще забыт! Соперничающие армии сошлись у Гетфилда, и здесь удача изменила славному королю Эдвину: его армия была разбита, а сам он пал в сражении. Смерть Эдвина вызвала смуту в Нортумбрии, чем воспользовались Пенда и Кадваллон. Пенда решил окончательно завоевать Восточную Англию, где новый король Сигеберт принял христианство, что, впрочем, не прибавило ему мужества. Узнав о приближении Пенды, Сигеберт бросил трон и укрылся в монастыре. Народ возмутился и вытащил его из монастыря, так как верил, что присутствие короля принесет их армии милость неба. Король-монах стал во главе армии, но в руках у него были только посох и крест. Дружина была деморализована таким поведением своего предводителя, которого убили в самом же начале сражения. Войско бежало, и вся Восточная Англия подчинилась Пенде. Между тем Кадваллон, которого называют последним героем бриттов, занялся опустошением территории бывшего королевства Дейра и даже захватил Йорк. Но это торжество бриттов оказалось недолговечным. Королем Нортумбрии стал Освальд, второй сын Этельфрида. Он собрал небольшую армию и расположился около Римской Стены. Предание гласит, что Освальд перед сражением взял в руки большой крест и велел своим солдатам вырыть большую яму для его водружения. Затем он пал на колени и велел своему войску молиться "Богу живому". Воодушевленное войско нортумбрийцев выдержало натиск бриттов и перешло в контратаку. А после гибели Кадваллона бритты обратились в бегство. Эта битва у Римской Стены в 635 году получила впоследствии название "битва на небесном поле".

Но Нострадамус был убежден, что именно он может заглянуть в будущее и сообщить людям об увиденном. Однако, так как открывать будущее очень опасно (и для предсказателя тоже!), делать это надо в очень осторожной и завуалированной форме. Именно в это время Нострадамус засел за написание своих знаменитых "Пророчеств" или "Центурий" ("Столетия"), и в 1555 году опубликовал первую часть своих предсказаний. В полном виде книга состоит из десяти глав, в каждой из которых, кроме седьмой, находится сто катренов (четверостиший) с предсказаниями. Все пророчества расположены в хаотическом беспорядке, изложены в очень туманном виде и не имеют практически никаких временных привязок. Во всех катренах обнаружено всего лишь около двух десятков указаний на даты, которые можно хоть как-то интерпретировать. В предисловии Нострадамус написал, что он сознательно избрал такую темную форму предсказаний, чтобы не раздражать современников, особенно высокопоставленных и церковников. Большая часть предсказаний, по его словам, относится к довольно близким временам, но пророчества простираются, якобы, до 3797 года, а то и до конца седьмого тысячелетия. Трудно сказать, насколько это верно. Ведь в конце жизни Нострадамус начал писать 11-ю и 12-ю центурии, но закончить свой труд он не успел. Возможно, он просто не успел рассказать нам, что ему открылось в столь удаленном будущем. Для затруднения толкования своих предсказаний Нострадамус, помимо обычных анаграмм, использовал и более изощренные способы: удаление, прибавление или замену в словах отдельных букв и целых слогов, а также и другие способы зашифровки смысла. В сочетании с анаграммами это открывает широчайшее поле для толкования его предсказаний. Поэтому вас, уважаемые читатели, не должно удивлять огромное количество книг с толкованиями предсказаний Нострадамуса. Так как сам Нострадамус указывал, что большая часть его предсказаний относится к ближайшему будущему, а ни одна из расшифрованных дат в его предсказаниях не заходит в третье тысячелетие, то основная часть предсказаний должна бы уже исполниться. Но истолковать и привязать к реальным событиям удалось лишь меньшую часть предсказаний. Тогда толкователи стали говорить, что Нострадамус писал еще и об альтернативной истории Земли. Странно! Сам предсказатель нигде не дает никаких намеков на такое толкование его предсказаний. С другой стороны, альтернативная история не требует такой зашифровки и туманности изложения, а в XVI веке, по-моему, еще даже и не было такого понятия. Славы и богатства Нострадамусу выход в свет его "Предсказаний" не принес. Правда, королева Екатерина (Медичи) была большой любительницей астрологии, и по ее настоянию король Генрих II пригласил Нострадамуса в 1556 году в Париж. Король и королева приняли Нострадамуса, имели с ним беседу и наградили его кошельком со 130 экю. Но так как только дорога до Парижа обошлась Нострадамусу в 100 экю, то поездка оказалась даже убыточной. Нострадамус поспешил вернуться в Салон, а в 1558 году выпустил в свет вторую часть своих предсказаний. Издание предваряло посвящение Генриху II, в котором Нострадамус излагал свой метод, а также давал еще ряд предсказаний. Здесь он утверждает, что все в мире, в том числе и пророчества, исходят от Бога и обозначаются по большей части движениями небесных тел. О своей способности видеть будущее он написал так: "Это так, как будто смотришь в горящее зеркало с затуманенной поверхностью и видишь великие события, удивительные и бедственные события, которые обрушатся на главных служителей культа. Сначала на Божьи храмы, потом на тех, кто, кормясь от земли, приближал этот упадок. И еще тысяча других бедственных событий, которые произойдут в должное время". После чего Нострадамус разразился дальнейшими предсказаниями. О своих же предсказаниях Нострадамус говорил, что "Большинство из них рассчитано по годам, месяцам и неделям, по областям, странам и большей части городов и селений всей Европы, включая Африку и часть Азии, где произойдут будущие события". Об Америке ни слова. Может быть, он считал ее частью Азии? Не знаю! Это издание вначале не принесло Нострадамусу никаких успехов. Генрих II никак не отреагировал на посвящение и послание Нострадамуса. Что ж, опять неудача? Но через год о Нострадамусе и его предсказаниях заговорила вся Европа. Что же так поразило современников Нострадамуса, не избалованных точными предсказаниями? Внезапная смерть Генриха II и содержание катрена I,35 (I - номер центурии, а 35 - порядковый номер катрена в этой центурии). Вот этот катрен: "Молодой лев одолеет старого На поле битвы в единоборстве; Он выколет его глаза в золотой клетке. Два флота (две раны) - одно, затем умрет тяжелой смертью". А внимание к этому катрену привлекла цепь следующих событий. 3 апреля 1559 года в Като-Камбрези был заключен мир между Испанией и Францией. Для укрепления мира решено было сыграть двойную свадьбу: дочь Генриха II Елизавета выходила замуж за короля Филиппа Испанского, а сестра Генриха Маргарита - за герцога Савойского. Были организованы пышные торжества, на которые были приглашено множество гостей, и собрались тысячи зевак со всей Франции. Украшением торжеств должен был стать рыцарский турнир, в котором был намерен участвовать и король Франции. Этот вид спорта считался тогда вполне безопасным, так как заключался в том, чтобы широким и тупым (а не боевым) копьем выбить из седла соперника. Оба противника были одеты в полный комплект боевых лат, так что шанс получить тяжелое ранение был минимальным. На третий день турнира на поле выехал король. Его соперником был Габриель де Лорж, граф Монтгомери, капитан шотландских гвардейцев, который был моложе короля на шесть лет, а на трибунах сидели в отдельных ложах королева Екатерина и фаворитка короля Диана де Пуатье. В описаниях внешности героев этой драмы свидетели и историки несколько расходятся. Одни говорят, что король был в золоченых доспехах, а другие утверждают, что на нем был обычный боевой шлем без золоченых украшений. Одни пишут, что на щитах короля и графа были изображены львы, а другие отрицают такую возможность, логично утверждая, что в их гербах львов не было, а потому такое украшение щитов было неуместным. Первое преломление копий завершилось вничью, и все решили, что поединок на этом закончится, но король на глазах у своей возлюбленной хотел быть победителем. Ему удалось уговорить графа продолжить поединок. Но и во второй раз соперники разошлись вничью. В третий раз - тот же исход, но теперь соперники стали разворачиваться в непосредственной близости друг от друга, а не в концах дорожки, причем Монтгомери еще держал в руке обломок копья. Одно неудачное движение, кого, так и не установлено, возможно, что оба качнулись одновременно, и острый обломок копья попал в забрало короля, проткнул ему глаз и попал в мозг. Из ран короля извлекли пять щепок, но крупных ран было две. На десятый день король умер от заражения крови в страшных мучениях. Тут-то все и обратили внимание на предсказание Нострадамуса. Несмотря на туманный стиль предсказания, современники были поражены поразительным сходством реальной и предсказанной ситуаций. Слава Нострадамуса стала быстро расти! Не только во Франции, но и по всей Европе.

Анекдоты из Франции. XVII век Ужимки Шале Шале был хранителем гардероба при Людовике XIII. Он был очень насмешливым человеком, нажил при дворе себе множество врагов и даже король подвергался его насмешкам. Одевая его величество, он часто передразнивал его гримасы и обычные жесты, так что застенчивый и, в то же время, мстительный Луи XIII не раз замечал эти проделки в зеркале, перед которым стоял. Но шале этого было мало, и он открыто стал насмехаться над холодностью и физической слабостью короля. Все это вызывало у короля неприязненное отношение к хранителю гардероба. Когда же Шале был обвинен в государственной измене, эти насмешки превратились в преступление. Любимец короля После опалы Шале его место занял любимец короля Баррадас. Но все были уверены, что он не сможет долго удерживаться в этой должности, так как Баррадас был грубым и вспыльчивым человеком. Однажды король в шутку брызнул в лицо Баррадасу несколько капель флердоранжевой воды. Любой придворный был бы рад такому знаку внимания, но Баррадас вспылил, вырвал флакон из рук короля и разбил его об пол. Каким бы ты ни был любимцем, но такие вещи редко сходят с рук. Король пока стерпел. Но когда Баррадес влюбился во фрейлину королевы прекрасную Кресснос и стал добиваться ее руки, Луи XIII изобразил сцену ревности и сослал своего бывшего любимца в Авиньон. Преемником Баррадоса стал Сен-Симон. Когда короля спросили о причине такой замены, он ответил, что Сен-Симон вполне удовлетворяет короля, так как дает верные отчеты об охоте, хорошо заботится о его лошадях и никогда не слюнявит его рог. Привязанности министров У великих министров Франции почти всегда были предпочитаемые животные, которым они дарили любовь и ласку, а презрение они оставляли на долю людей. Великий Ришелье обожал кошек. Мазарини мог целыми днями играть с обезьянкой и зябликом. Брак Гастона, герцога Анжуйского состоялся только благодаря ловкой интриге, проведенной Ришелье. Король настаивал, чтобы его брат Гастон женился на м-ль де Монпансье, а тот всячески противился этому браку. Тогда кардинал организовал нечто вроде заговора и вынудил одного из участников подписать бумагу о том, что в заговоре участвует и герцог Анжуйский. Герцог, чувствуя, что над ним сгущаются тучи, решил выехать из Парижа и попросил у Луи XIII разрешения совершить морское путешествие. Король ласково встретил брата и сказал, что он не возражает, но надо еще получить разрешение первого министра. Ришелье ласково встретил герцога и начал беседу с вопроса: "Не лучше ли было бы подождать, пока Вы станете мужем м-ль де Монпансье, и тогда путешествовать как принц?" Герцог возразил: "Если я буду ждать до тех пор, пока не стану мужем м-ль де Монпансье, то я еще долго не увижу моря, ибо не рассчитываю жениться на ней". Кардинал поинтересовался: "А почему же?" Герцог, уже совершенно успокоившийся, ответил: "Потому, что я одержим болезнью, не допускающей брака". На это кардинал с воодушевлением воскликнул: "Ба! У меня есть рецепт, которым я ручаюсь вылечить ваше высочество!" Гастон поинтересовался: "В самом деле? А за какое время?" Кардинал вдруг жестко ответил: "В десять минут!" Гастон растерянно посмотрел на кардинала, который улыбался: "И этот рецепт у вас есть?" "Вот он", - сказал кардинал и протянул письменное признание несчастного и обманутого Шале об участниках заговора. Немного поторговавшись, герцог Анжуйский согласился на свой брак с м-ль де Монпансье. Брачная церемония получилась скучной и холодной, а новый герцог Орлеанский даже не сшил на свою свадьбу нового платья. Ответ королевы Когда был раскрыт заговор против короля, так ловко состряпанный кардиналом, Анну Австрийскую пригласили в королевский Совет, где были оглашены документы, утверждавшие, что брат короля Гастон и королева намеревались убить короля, а затем Гастон должен был жениться на королеве (которая была на восемь лет его старше). Выслушав эти обвинения, королева встала и сказала: "Я мало бы выиграла от перемены". Этим ответом она навсегда отвратила от себя короля, который до смерти был уверен, что королева и Гастон хотели его убить. Польза тюрем Кардинал Ришелье сослал непокорного принца Анри де Конде в Венсенн, и тот уже никогда не оправился от этого удара. Но Франция от этого только выиграла, так как за время своего заключения принц опять сошелся со своей женой, и она родила ему двоих детей: Анну Женевьеву де Бурбон, ставшую позднее известной как герцогиня де Лонгвиль, и Луи де Бурбона, ставшего позднее Великим Конде. Об осаде Ла-Рошели Ла-Рошель была одним из тех городов, которые Генрих IV по Нантскому эдикту отдал гугенотам. Когда Ришелье решил захватить этот город, чтобы ликвидировать последний оплот непокорных, маршал Бассомпьер, который сам был гугенотом, но участвовал в осаде, сказал: "Вот увидите, господа, мы будем так глупы, что возьмем Ла-Рошель!" Борьба с дуэлями Граф де Бутвиль был отчаянным дуэлянтом и, несмотря на запрет Ришелье на проведение дуэлей, довел их число до двадцати двух, после чего был вынужден скрываться в Брюсселе. Однако неугомонный характер графа не позволил ему долго прозябать в этом захолустье, и он вернулся в Париж, где ввязался в свою двадцать третью дуэль, которую устроил посреди Королевской площади. Де Бутвиля схватили и отвели в Бастилию, куда поместили и его секунданта, графа де Шапеля, убившего своего противника Бюсси д'Амбуаза. Несмотря на заступничество представителей высших дворянских семейств Франции, обоим виновникам дуэли отрубили головы. Ришелье умел добиваться повиновения.