Yorik

Застолья. Средневековая учтивость Если вы, уважаемые читатели, знакомы с произведением Ф. Рабле, то обратили внимание на многочисленные упоминания об обильных застольях и, наверняка, решили, что это обычное преувеличение автора. Для многих дворов это действительно является сильным преувеличением, но только не для бургундского двора. В Дижоне от многократно перестраиваемого дворца в неприкосновенности осталась только исполинская кухня со своими семью огромными каминами. На возвышении между каминами и буфетом восседал дежурный повар, откуда он мог наблюдать за всем помещением кухни. В руке повар держал огромную деревянную поварешку, "каковую он использует двояко: во-первых, чтобы пробовать супы и соусы, а во-вторых, чтобы подгонять поварят, отсылать их из кухни по какой-либо надобности, а то и хлопнуть кого-нибудь из них, коли уж очень приспичит". В особых случаях повар подавал блюдо сам, держа в одной руке факел, а другой неся какое-нибудь особое блюдо, например, первые трюфели или первую свежую сельдь. Церемониал обеда при дворе Карла Смелого был расписан предельно тщательно, причем были обусловлены обязанности хлебодаров и стольников, виночерпиев и кухмейстеров. Каждый раз зрелище такого обеда можно было уподобить торжественному театральному представлению. Придворные были разделены на группы по десять человек в соответствии со своим рангом и знатностью. Каждая группа трапезничала за отдельным столом, а часто и в отдельной палате. Была разработана строгая очередность подачи блюд на каждый стол, но все получали те же блюда, что и герцог. Или почти те же, но в строгой последовательности соответственно званию и рангу. Очередность подачи блюд была рассчитана таким образом, чтобы каждая группа после окончания своей трапезы могла своевременно подойти с приветствием к герцогу, еще восседавшему за столом, "дабы воздать ему славу". Среди многочисленной челяди, обслуживавшей столы знатных особ, первое и второе места занимали соответственно хлебодары и кравчие, возвышаясь над поварами и стольниками, потому что их обязанности охватывали хлеб и вино, священные предметы, озаряемые высоким значением таинства. Такой порядок резко контрастировал с обычаями при других дворах. Член бургундской делегации после церемонии вступления герцога Сигизмунда во владение графством Пфирт 21 июня 1469 года с чувством собственного превосходства перед обычаями немцев пишет: "А то еще жареные пескари, коими упомянутый австрийский господин мой сорил по столу... Следует заметить, что, как только подавали новое блюдо, каждый хватал не медля, и порою ничтожнейший приступал к нему первым". При бургундском дворе такое было просто немыслимо! Хватит пока говорить о еде. Различные формы вежливости и учтивости, вопросы первенства и первоочередности, были очень широко распространены в позднем Средневековье, что часто ставило форму выше целесообразности. Вот несколько примеров. Накануне битвы при Креси в 1346 году французский король Филипп VI Длинный отправил в разведку четырех рыцарей, а сам, ожидая их возвращения, медленно ехал верхом по полю. Издали увидев рыцарей, король остановился. Рыцари проложили себе путь среди солдат и приблизились к королю. Король спрашивает (заметьте, что дело было перед самой битвой!): "Какие новости, господа?" Фруассар живо описывает реакцию разведчиков: "Вначале они взирали друг на друга, не произнося ни слова, ибо никто не желал говорить раньше, чем кто-либо из его спутников, а затем стали обращаться один к другому со словами:"Сударь, прошу Вас, расскажите Вы королю, вперед Вас говорить я не буду". Так они препирались какое-то время, и никто из почтения не хотел быть первыми". Король не выдержал этого соревнования в учтивости и велел одному из рыцарей говорить. Не стоит слишком уж удивляться такому поведению рыцарей. Недаром хронист Шателлен писал: "Кто уничижается перед старшим, тот возвышает и умножает собственную честь, и посему добрые его достоинства преизобильно сияют на его лике". Бургундские герцоги очень скрупулезно отдавали пальму первенства своим королевским родственникам во Франции. Иоанн Бесстрашный постоянно подчеркивал почести, которые он оказывал своей невестке, дочери короля Карла VI, Мишели Французской. Ее положение при бургундском дворе не давало для этого достаточных оснований, но он постоянно называл ее Мадам, неизменно преклонял перед ней колени, склонялся до земли и старался во всем ей услужить, пусть даже она и пробовала от этого отказаться. Следует заметить, что при французском дворе обращение "Мадам" относили только к жене и матери короля, а также к женам старшего из оставшихся братьев и старшего сына короля. И всё! Так что Мишель Французская, строго говоря, не имела права на такое обращение. Но учтивость превыше всего! А часто и во вред делу. Вот Филипп Добрый ведет осаду Девентера, которая была первым шагом в его плане подчинения Фрисландии. Тут он получает известие о том, что его племянник дофин после ссоры с отцом бежит в Брабант. Герцог немедленно прерывает осаду и спешит вернуться в Брюссель, чтобы приветствовать своего высокого гостя. С современной точки зрения - это идиотский поступок, но в то время это было не так. По мере сближения герцога и дофина между ними начинается соревнование в том, кто из них первым окажет почесть другому. Филипп в страхе от того, что дофин скачет ему навстречу, и умоляет его через гонцов оставаться там, где он находится. Если же принц поскачет ему навстречу, то тогда он клянется тотчас же возвратиться обратно и отправиться столь далеко, что тот нигде не сможет его отыскать, ибо таковый поступок будет для него, герцога, стыдом и позором, которым он навечно покроет себя перед светом. Вот герцог смиренно въезжает в Брюссель, спешивается перед дворцом и спешит внутрь. Во внутреннем дворе герцог видит дофина, который в сопровождении герцогини идет ему навстречу с раскрытыми объятиями. Герцог (уже довольно пожилой человек) тут же обнажает свою голову, падает на колени и так следует дальше. Герцогиня же цепко держала дофина, чтобы он не сделал ни шагу навстречу. Дофин тщетно пытается поднять герцога с колен, оба рыдают от волнения, а с ними рыдают и все, кто при этом присутствуют. И это притом, что герцог не мог не понимать, что дофин со временем в силу своего положения может стать смертельным врагом Бургундии, как это впоследствии и произошло. Но пока дофин был гостем герцога, тот называл себя и своего сына "злодеями", мог стоять с непокрытой головой под дождем, и предлагал в распоряжение дофина все свои земли. Вот граф Шароле, будущий герцог Карл Смелый, упорно отказывается воспользоваться для умывания перед трапезой одной и той же чашей, что и королева Маргарита Английская (Анжуйская) вместе со своим юным сыном. Этот эпизод целый день обсуждался всеми знатными особами и дошел до старого герцога, который предоставил двум своим придворным обсудить поведение Карла и взвесить все "за" и "против". И это считалось действительно важным! Юный эрцгерцог Филипп Красивый (не путать с французским королем!) приближается к испанской королеве Изабелле Кастильской с намерением поцеловать ее руку и видит, что та тотчас же ее убирает, дабы избежать этой чести. Филипп некоторое время выжидает, делая вид, что оставил свое намерение, но, как только представился удобный случай, он быстрым движением хватает и целует руку королевы, чему та не успевает воспротивиться, будучи повергнута в изумление неожиданностью поступка. И чопорный испанский двор не может удержаться от смеха, ведь королева уже и думать забыла о грозящем ей поцелуе. Обычай велел не отпускать уезжающего гостя, и это могло принимать весьма докучливые формы. Шарлотта Савойская, жена Людовика XI, несколько дней гостила у Филиппа Бургундского. Король точно установил день ее возвращения, герцогу это известно, но он упорно отказывается ее отпускать, несмотря на мольбы ее свиты и невзирая на страх королевы перед гневом своего супруга. Такие красивые формы поведения пронизывали все слои общества, и все с ощутимым высокомерием навязывали друг другу различные первенства в поступках или другие привилегии. Так после посещения церкви возникало соперничество за право предоставления особе более высокого ранга права раньше других перейти через мостик или через узкую улочку. Как только кто-либо доходил до своего дома, он должен был пригласить всех зайти к себе в дом чего-нибудь выпить, а остальным следовало учтиво отказаться от этого предложения. Тогда надо было немного проводить остальных... Все это сопровождалось таким количеством взаимных учтивых препирательств, что мы себе это с трудом можем представить. Такое поведение становилось частой темой для литературных пародических произведений. Часто целесообразность в поведении отступала перед декором. Вот мессир Голтье Роллан, рыцарь стражи в Париже в 1418 году. Он никогда не начинал обход без того, чтобы ему не предшествовали три-четыре трубача, весело дудевших в свои трубы. В народе говорили, что он словно предупреждает преступников: бегите, мол, прочь, я уже близко! Это не исключение. В том же Париже в 1465 году епископ Эврё Жан Балю совершал свои ночные обходы в сопровождении группы музыкантов, игравших на рожках, трубах и других инструментах, "чего не было в обычае тех, кто несет стражу".

Дальнейшее возвышение Тайра. Заговор Фудзивара Наритика Примерно в это же время произошел инцидент, приведший к дальнейшему падению влияния клана Фудзивара. Император Нидзё взял себе в наложницы вдову покойного императора Коноэ, своего дяди, дав ей титул "тюгу", то есть "вторая императрица", а в народе ее прозвали "Нидайко", то есть "императрица-жена двух последующих поколений". Киёмори воспользовался этим, арестовал Цунэмунэ и Корэката и хотел казнить обоих Фудзивара, обвинив их в том, что они не отговорили императора от этого поступка и тем самым вовлекли его в грех. Госиракава желал того же, но за обвиняемых стал ходатайствовать бывший верховный канцлер Тадамити, и смертную казнь им заменили ссылкой на острова. Киёмори продолжал быстро повышаться в чинах и должностях и вскоре он стал первым государственным секретарем. Сигэмори также повысился до должности государственного советника. Осенью 1165 года умер император Нидзё в возрасте двадцати трех лет. Во время похорон императора произошла драка между монахами двух соперничающих монастырей, и для наведения порядка и охраны своей персоны Госиракава призвал Минамото Ёримаса. Тотчас же пронесся слух об опале всех Тайра, но Сигэмори после переговоров с экс-императором и своим отцом сумел уладить это недоразумение. На престол взошел Рокудзё, двухлетний сын покойного императора, а ввиду его малолетства все государственные дела опять сосредоточились в руках Госиракава. В 1167 году Киёмори был назначен на должность верховного канцлера и получил право на вооруженный эскорт и разрешение на въезд в императорский дворец в карете, влекомой людьми. Ему также были пожалованы обширные наследственные земельные владения в провинциях Харима, Хидзэн и Хиго. Сигэмори был назначен исполняющим обязанности первого государственного секретаря и получил право являться во дворец при оружии, а его младший брат Мунэмори был назначен государственным советником. Как видим, при захвате власти Тайра повели себя подобно своим предшественникам. Примерно в это же время у Сигэко, жены экс-императора Госиракава, которую он очень любил и которая приходилась младшей сестрой Токико, жены Киёмори, родился сын, принц Норихито, которого Госиракава решил возвести на трон. Киёмори, которому младенец приходился племянником, тоже не возражал. В начале 1169 года император Рокудзё был вынужден отречься от престола в пользу пятилетнего принца Нарихито, вступившего на престол под именем Такакура. Токитада, старший брат матери императора, часто по этому поводу говорил: "Теперь по всей стране кто только не из рода Тайра, тот даже не человек". К этому времени более пятидесяти представителей фамилии Тайра занимали высшие придворные и государственные должности. А их земельные владения простирались более чем на тридцать провинций. Все управление страной было сосредоточено в руках Киёмори, а когда он заболел, то в стране была объявлена небывалая амнистия, и было указано, чтобы все молились о его выздоровлении. После выздоровления Киёмори постригся в монахи и принял имя Дзёкай. Он построил себе для жилья отдельный дом, набрал себе в услужение триста мальчиков и, одев в особое платье, начал рассылать их по столице и вне ее для выслеживания тех, кто плохо о нём отзывается. Виновных в этом немедленно наказывали. Все стали жить с опаской, и в стране начало глухо зреть недовольство. Госиракава тоже был недоволен всем этим, и с 1169 года начал вести монашеский образ жизни. Могущество Тайра возросло еще больше. Но они на этом не остановились. В 1171 году Киёмори ввел свою дочь Токуко в число придворных дам, а затем сделал ее наложницей императора с титулом второй императрицы. В 1174 году освободилась должность командира второго корпуса императорского конвоя, и Сигэмори, разумеется, с разрешения императора, назначил командиром себя. В 1177 году он был повышен назначением на должность командира первого корпуса и назначен третьим государственным канцлером, а командиром второго корпуса был назначен Мунэмори. Ненависть к Тайра в высших кругах власти из-за таких назначений только возрастала. У постригшегося в монахи экс-императора Госиракава правителем дел был Фудзивара Наритика, который имел звание исполняющего обязанности первого государственного секретаря. Он был в тесных родственных связях с родом Тайра, так как Сигэмори был женат на его сестре, от которой он имел сына Корэмори, женатого на дочери того же Наритика. Сын же Наритика, Нарицунэ, был женат на дочери Норимори, брата Киёмори. Вроде бы Наритика был тесно повязан с господствующим родом, но он потерпел неудачу в своих домогательствах должности командира императорского конвоя, возненавидел род Тайра и стал составлять заговор с целью уничтожить их всех. Вначале он сговорился с Фудзивара Митинори, принявшем в монашестве имя Сайко. Затем к заговору он привлек старшего из рода Минамото, Юкицуна, занимавшего должность государственного секретаря, и предложил ему быть полководцем в предстоящем выступлении. Юкицуна, разумеется, согласился. Затем к заговору были привлечены такие высшие чиновники, как Фудзивара Акуцуна, Минамото Ярисима и, даже, Тайра Ясуёри, начальник полицейско-судебного бюро. Когда заговорщики собрались в загородном доме Наритика для обсуждения совместного плана действий, в самый разгар пира с привязи сорвалась одна из лошадей. Все повскакали со своих мест и в суматохе опрокинули вазоподобную фляжку с сакэ. Наритика на это сказал: "Хэйси сброшена вниз!" Данная игра слов основана на том, что "хэйси" можно начертать различными иероглифическими видами. В одном начертании это будет означать "вазоподобная бутылка", а в другом - "фамилия Хэй", то есть Тайра. Сайко поддержал его: "Тогда надо выставить напоказ головы!" Ясуёри поднялся и со словами: "Выставление голов входит в обязанности полицмейстера", - взял фляжку и повесил ее вверху столба. Все расхохотались, а Наритика воспользовался удобным моментом и развил свой план действий: "В день праздника в храме Гион по всей столице будет толкотня и суматоха. Если воспользоваться этим временем и стремительно ударить на хэйцев (т.е. воинов рода Тайра), поджегши предварительно их ставку, то все удастся как нельзя лучше!" Так все и было решено. Но тут вмешался случай. Были привлечены к ответственности и сосланы Моротака, сын Сайко, и его правитель Мороцунэ. Сайко разозлился и оклеветал перед Госиракава главного бонзу хиэйдзанских монастырей Мёуна, дружного с Киёмори, который стал ходатайствовать за своего приятеля, но император-инок не принял его ходатайств. Обиженные монахи отбили Мёуна силой, Госиракава приказал войскам разгромить монахов, но Киёмори отказался выполнять это приказание. Тогда Госиракава поручил сделать это Наритика, который обрадовался такому удачному повороту дел и начал собирать войска. В это время Юкицунэ, намеченный полководцем заговорщиков, решил открыть все дело самому Киёмори. Он также сообщил, что император-инок был в курсе событий и одобрял их. Киймори приказал собрать все силы и известил Госиракава, что ему известно о готовящемся мятеже, не упоминая имени экс-императора, и что он намерен переловить и покарать всех заговорщиков. Был арестован Сайко, который под пыткой выдал всех заговорщиков и их планы. Его казнили, предварительно разорвав ему рот, а затем пригласили к Киёмори самого Наритику, который еще ни о чем не подозревал. В резиденции правителя он был арестован. Одновременно с этим по всей столице и в ее окрестностях происходили массовые аресты заговорщиков, начиная с Нарицунэ и Ясуёри. Без Сигэмори опять не обошлось, и он стал отговаривать отца от казни Наритика и Нарицунэ. Киёмори вроде бы согласился с сыном. Но приказал подвергнуть Нарицунэ пытке, так как тот уже однажды принимал участие в мятеже и был прощен. Воины, которым была поручена эта экзекуция, опасались гнева Сигэмори, и только имитировали пытку, заставляя Нарицунэ вопить, как бы от боли, что доставило Киёмори большое удовольствие. Киёмори также хотел выкорчевать всю заразу с корнем и велел заточить Госиракава под арестом в одном из дворцов. Но Сигэмори опередил его, изолировал своими войсками отца и не допустил такого святотатства. Киёмори был вынужден подчиниться силе, но приказал казнить Сайко, Моротака и Морицунэ, а Наритика был сослан в провинцию Бидзен, где его и убил один из порученцев Киёмори. Остальные заговорщики были сосланы, но благодаря помощи Норимори ни в чем не испытывали недостатка.

Другие отделались много легче. Издателей вызывали в комитет, зачитывали им выговор и поручали вперед соображаться с видами правительства. С них брали подписку, обещая в противном случае судить их как государственных изменников, но, как я уже говорил, никто не объяснял, в чем эти виды правительства заключаются. Немного тяжелее пришлось издателю "Отечественных записок" Андрею Александровичу Краевскому и Александру Васильевичу Никитенке, которых вызвали к графу Алексею Федоровичу Орлову, шефу жандармов. Граф был груб и сказал, что не думал встретить такую дрянь. Запрещено было пропускать все, что не в видах правительства. После многочисленных заседаний Меншиков сделал доклад императору, в котором говорилось, что ничего слишком уж важного не оказалось, что следует лучше устроить цензуры, но это дело уже можно поручить и самому министру просвещения. Николай I выслушал его и сказал: "Я сам был уверен, что нет ничего важного". Этот доклад спас Уварова, который во всё это время сказывался больным, нигде не показывался и жалел только о том, что без него просвещение в России погибнет. Уваров утверждал, что о себе он не заботится и охотно подал бы в отставку, если бы знал, что найдётся человек, который способен продолжать начатое им просвещение. Император назначил Уварову личный доклад, а тот подал Николаю I записку, которая произвела на императора благоприятное впечатление и "тронула его". Сначала император накричал на своего министра, но потом успокоился и стал ободрять Уварова следующими словами: "Впрочем, я знаю, как трудно следить за направлением умов, у меня вот двое", - и император указал на присутствовавших здесь же наследника Александра Николаевича и великого князя Константина Николаевича, - "да и то я не могу уследить за ними. Один пропустил книгу Арсеньева, а другой славянофил". В 1848 году как раз вышла книга профессора Петербургского университета Константина Ивановича Арсеньева "Статистические очерки России" с посвящением наследнику. В этом посвящении говорилось, что наследник ожидает свободного развития народной жизни в России. Эта фраза наделала много шуму и была перепечатана. Пришлось императору сделать наследнику строгий выговор за необдуманные выражения. После встречи с императором Уваров воспрянул духом. По поводу этой встречи граф Блудов заметил, что Уварову дали пощёчину, после которой можно бы выйти в отставку, но у всякого свой вкус, Уваров обтёрся, съездил в Дерпт и вышел чист. В обществе уже начало было складываться мнение, что дело с цензурой тем и обойдётся, но тут активно проявил себя Бутурлин, который не разделял насмешливо-снисходительного отношения к этому вопросу князя Меншикова. Ещё до доклада Меншикова императору Бутурлин встретился с обер-прокурором святейшего синода графом Николаем Александровичем Протасовым и говорил ему: "Ну, граф, мы доберемся и до Вашей цензуры, а то в Ваших отцах церкви попадаются иногда такие вещи - не лучше коммунизма. Они хоть и отцы, но Россияне дороже". Протасов спокойно отвечал: "Теперь это Ваше дело, но вот какое затруднение: по соборным определениям, которые подтверждены Государями, слова нельзя выкинуть из отцов Церкви". Бутурлин возмущался: "Однако, граф, обстоятельства таковы, что можно испросить Высочайшее повеление и напечатать с выпусками". Протасов же гнул своё: "Помню, со мною несколько раз случалось, читая статьи для "Христианского чтения", нападать на мнения совершенно коммунистические. Сгоряча обмакнешь перо в красные чернила, да смотришь: внизу цитата: От Луки, глава такая-то; справишься: точно так. Что делать в этом случае?" Бутурлин задумался: "Да, из Св. Писания-то трудно что-нибудь выпустить". Он немного помолчал, но потом на него нашла сверх-мысль: "Вот мы умеем подражать всем иностранным журналам, а дельного заимствовать не умеем, ведь католики печатают те же библии для народа с выпусками". О Бутурлине А.С. Хомяков написал, что "такого рода человек, если пустится спасать Россию, то не скоро выпустит её из рук". Бутурлин был крайне недоволен как содержанием, так и тональностью доклада князя Меншикова, слишком легкомысленной с его точки зрения. Он встретился с императором и как-то сумел его уговорить, что только он, Бутурлин, сможет лично и надежно наблюдать не только за печатью, но и за и цензурой. Для этого комитет по печати, которым ранее руководил князь Меншиков, был преобразован в постоянно действующий комитет, но его председателем назначили уже Бутурлина. Комитет стал наблюдать за литературой, читать её, делать выписки и представлять их императору. Бутурлин получил личный доклад императору и мог, таким образом, безнаказанно вредить министру просвещения, скинуть которого он не смог. Корф же остался совсем ни при чём: его включили в тот же комитет под началом Бутурлина. Для правительства наступило золотое время, чего нельзя сказать о литераторах, которым теперь уже ровно ни о чем нельзя было писать. Как писал Хомяков: "Правительство достигло того убеждения, что мысль о необходимости поощрять литературу или не препятствовать её развитию решительно вредна: ибо правительство должно создавать литературу, какая ему нужна. Запрещено делать какие бы то ни было намеки на строгость цензуры, а она между тем не пропускает статей "О нравах пчёл", замечая в их нравах коммунизм". А что же общественность? Общество, в основном, радовалось принятым мерам, так как считало, что журналистику давно уже следовало взять под строгий контроль. Тем же, кто протестовал против принятых решений, говорили, что принятые меры могли бы иметь вредные последствия, если бы российская литература была хороша. А так как современная литература является дрянью, то и заступаться за неё излишне. В этом отношении характерным является высказывание о журналистах директора императорских театров Александра Михайловича Гедеонова: "И эти скоты вздумали стать между нами и народом!" Но опасными в то время казались не только журналисты и литераторы: с опасением относились к учёным вообще, а также к различным обществам. Прошел даже слух, что закроют Географическое общество за то, что в нем слишком вольно говорят о географии. Было много и всякого другого. Нападкам стали подвергаться все те, кто говорил о необходимости уничтожения крепостного права. Для изучения вопроса о том, насколько глубоко эта зараза проникла в народ, государственные мужи стали чаще ездить на извозчиках и заводить с ними разговоры на подобные темы. Других представителей народа в столице они себе представить просто не могли. Из сопоставления таких разговоров делалось два вывода: радостный - о глупости русского народа, и тревожный - о том, что зараза уже успела широко распространиться в народе. Невежество народа доказывалось собранными ответами извозчиков и рабочих, но из этих ответов следовало только, что опрашиваемые не знали, что такое республика и народовластие, и вообще не читают иностранных газет. Правительство стало широко поощрять религиозность и православие. Хомяков писал по этому поводу: "Православие было в большом ходу, все сделались до такой степени православными, что так и хотелось быть еретиком. Его признавали существенною основою жизни русского народа и главною причиною спокойствия одной России в настоящее время. Но все утверждали, что религиозность народа зависит от недостатка просвещения, и выводили то заключение, что и не нужно вовсе просвещать народ, для того, чтобы поддерживать спокойствие". Мнение общества сводилось к тому, что изменники уже успели посеять опасные мнения о свободе. Как я уже говорил, резким нападкам, помимо Уварова, подвергался и министр государственных имуществ (а также глава секретного комитета по крестьянскому вопросу) граф Павел Дмитриевич Киселёв. Ругань в адрес Киселёва носила столь яростный характер, что часто даже выходила за рамки приличия. Появилась, например, карикатура, на которой был изображён Пугачёв, сидящий на облаках и благословляющий обеими руками Киселёва и министра внутренних дел графа Льва Алексеевича Перовского, стоящих на земле. Под карикатурой была подпись: "Благодарю, ребята, вы мне славно послужили". Князь Меншиков поднес эту карикатуру императору. Князь вообще был одним из главных поставщиков острот для двора, но теперь главной мишенью для его нападок стал Киселёв. То он советовал послать Киселёва на Кавказ, так как никто не будет разорять аулов лучше, чем граф, разоривший всю Россию. В другой раз Меншиков опоздал во дворец и говорил, что это случилось потому, что на Морской, по которой он должен был проезжать, столпилось так много народу, что на каждом шагу его экипаж вынужден был останавливаться. Дело, якобы, было в том, что в конце Морской, почти напротив дома Киселёва, была панорама. Когда же Меншиков поинтересовался, из-за чего произошло такое скопление народа, то ему ответили, что в панораме граф Киселёв показывает улучшенный быт крестьян в малом виде, и народ гоняют смотреть и учиться. Высказывая однажды парадоксальное для верхов мнение в защиту коммунистов, Меншиков утверждал, что они хотят только, чтобы у всех было общее достояние, а граф Киселёв хочет, чтобы ни у кого ничего не было. Подобных нападок было великое множество, но травимые министры усидели в своих креслах, так как Николай I имел все основания доверять избранным им самим кандидатурам и не стремился к переменам. Только Уваров в 1849 году подал в отставку, так как считал меры правительства, направленные к ограничению просвещения, слишком грубыми, жёсткими и вредными. Императору скоро надоели мелочные доносы его окружающих, и он решительно запретил рассказывать ему свои наблюдения. Что и как ему рассказывали и чем пугали, мы можем себе представить, а Николай I в разговоре с великой княгиней Еленой Павловной, женой великого князя Михаила Павловича, сказал: "Даже теперь, припоминая всё, что мне рассказывали и чем меня пугали, я чувствую дрожь". Из этого времени сохранился следующий анекдот. Около лавки эстампов у окна, в котором был выставлен портрет Наполеона, остановился мужик и спрашивает у соседа: "Чай целковый стоит?" Ему отвечают: "Стоит и больше, да на что же он тебе?" Мужик объясняет: "Как же, батюшка, ведь он нёс нам свободу". Стоящий рядом писарь толкнул мужика и сказал ему: "Держи язык-то за зубами!" Нападкам подвергались и некоторые из деятелей духовенства, в частности архиепископ Херсонский и Таврический Иннокентий. Его называли демократом (какое бранное слово!) за то, что он защищал необходимость освобождения крестьян, а в его проповеди к зиме прямо находили коммунистические мнения. Кто-то его спросил: "Говорят, Преосвященный, Вы проповедываете коммунизм?" Он спокойно ответил на это: "Я никогда не проповедовал: берите, - но всегда проповедовал: давайте".

Amantes - amentes. (Влюбленные - дураки.) На юридическом факультете кандидат должен был перевести одно место из Corpus juris, которое начиналось словами: "Labeo ait:" (Лабеон утверждает :) [Labeo - Лабеон (известный римский юрист эпохи Августа).] Кандидат запутался на первом же слове, принял его за "labes" (обвал, провал) и начал: "Я проваливаюсь, говорит он:" Экзаменатор ему тут же заявил: "Вы провалились, говорю я!" Шлейермахер как-то заметил: " Eifersucht ist eine Leidenschaft , die mit Eifer sucht , was Leiden schafft ". (Ревность - это страсть, которая ревностно ищет, что причиняет страдание.) [Как можно видеть, в русском переводе сохранился лишь намек на созвучие слов, которое играет на языке оригинала.] За несколькими красивыми девушками в Вене несколько лет ухаживали различные кавалеры, но мужей себе они так и не нашли. Один местный остряк по этому поводу заметил: "Mehr Hof, Als Freiung". [Больше венчаний, чем сватовства.] "Hof" и "Freiung" - это две примыкающие друг к другу площади в центре Вены. В первой части трилогии А. Толстого "Смерть Ивана Грозного" шут говорит (о боярине Нагом): "По нитке с миру собираю, царь, Нагому на рубаху:" Вот известная профессорская острота: "Разница между ординарным и экстраординарным профессором заключается в том, что ординарные не совершили ничего экстраординарного, а экстраординарные не совершили ничего ординарного". [Ординарный - штатный; экстраординарный- внештатный.] В конце XIX века в Австро-Венгрии появились "новые" люди, о которых говорили: "Железный лоб - железная касса - железная корона". [Последняя - это орден, с награждением которым был связан переход в дворянство.] Один итальянский поэт враждебно относился к монархизму, но позднее он стал воспевать в гекзаметрах немецкого кайзера. Журналист Хевеши написал о нем в одном из очерков: "Так как он не мог истребить Цезарей , то он упразднил цезуры ". Биржевик на улице Один биржевик и директор банка гуляет по улице со своим другом. Перед одним кафе он предлагает: "Войдем и возьмем что-нибудь". Друг удерживает его: "Но господин тайный советник, там же люди". Морской курорт Один проситель принес богатому барону прошение о выдаче вспомоществования для поездки в Остенде, так как врачи рекомендовали ему для восстановления здоровья морской курорт. Богач в принципе согласен дать деньги: "Хорошо, я вам дам немного денег для этой цели. Но почему вы должны ехать именно в Остенде, в самый дорогой из всех морских курортов?" Проситель обиженно ответил: "Господин барон, для меня ничего не дорого, когда речь идет о моем здоровье:" Поздний ребенок Один известный университетский преподаватель вел специальный предмет, который мало нравился слушателям, но обильно пересыпался шутками и остротами. В день рождения его младшего сына коллега поздравил его с тем, что ему дано счастье иметь ребенка в таком преклонном возрасте. Профессор возразил: "Да, просто поразительно, что могут произвести человеческие руки".

Размеры на первом фото есть. Региона нет :(

Еще с Украины

Невыгодно быть богатым евреем. Нищета других мешает наслаждаться собственным счастьем. Один из австрийских государственных деятелей, назовем его г-н N, как-то заметил о своем спутнике: "Я ездил с ним tete-a-bete". [bete (фр.) - скотина] Этот же деятель однажды дал любопытный отзыв об одном помещике, который был назначен министром земледелия, поскольку он сам занимался земледелием. Менее способного человека на этой должности история еще не видела. Когда он подал в отставку и вернулся к своим земледельческим занятиям, г-н N сказал: "Он, как Цинциннат, вернулся на свое место перед плугом". [Цинциннат - римский дважды диктатор, который после исполнения своих экстраординарных полномочий возвращался к своим земледельческим делам, естественно за плугом. А перед плугом обычно шел бык.] Однажды г-н N услышал от одного еврея враждебный отзыв о еврейском характере. На это он заметил: "Да! Ваш антесемитизм был мне известен, но ваш антисемитизм является для меня новостью" . [Ante - прежде.] Во время дела Дрейфуса г-н N стал автором следующей остроты: "Эта девушка напоминает мне Дрейфуса. Армия не верит в ее невинность ". Два брата В Вене жили два брата по фамилии Salinger. Один из них был биржевым маклером, и его прозвали Sensalinger (Sensal - маклер), а другого брата стали называть Scheusalinger (Scheusal - урод). Один молодой человек вел на чужбине довольно легкомысленный образ жизни. И вот после долгого отсутствия он посетил живущего на родине друга, который опешил, увидев на руке своего гостя обручальное кольцо. Он воскликнул: "Как? Разве ты женат?" На что последовал ответ: " Венчально , но это так". Зигмунд Фрейд рассказывал знакомой даме о больших заслугах одного исследователя. Дама предположила: "Этот человек заслуживает, конечно, монумента ". Фрейд ответил: "Возможно, что он его когда-нибудь получит, но в настоящий момент его успех очень невелик". Дама любезно: "Итак, пожелаем ему монументального успеха". Из двух братьев-гимназистов один был отличником, а другой - посредственным учеником. Однажды с отличником произошел несчастный случай. Его мать завела с доктором Фрейдом разговор, опасаясь, что это несчастье может вызвать длительное ухудшение как здоровья сына, так и его успехов в учебе. Второй мальчик охотно ухватился за этот повод и заявил: "Ja, Karl geht auf allen Vieren zuruck". [В переводе на русский эта фраза означает и "да, Карл опускается на четверки (вместо пятерок)" и "да, Карл пятится назад на четвереньках".] Карл Краус об одном журналисте-радикале сказал, что тот поехал на Балканы на восточном erpress-поезде. [Erpressung - шантаж, вымогательство, а поезд, конечно же express.] Постановка "Антигоны" в Берлине была несколько модернизирована и критика нашла, что в ней недоставало античности. Берлинские остроумцы перевели эту критику в следующий вид: "Antik? Oh, nee!" (Созвучие с названием пьесы "Antigone".) [Антично? О, нет!]

Революция во Франции произошла 22-24 февраля 1848 года. В Петербург известие об этом событии пришло, когда в кабинете у императора был танцевальный завтрак. А.С. Хомяков так пишет об этом: "В самый разгар веселья телеграф сообщил о революции в Париже. Император объявил об этом всем, и новость в 8 вечера уже разнеслась по всему Петербургу. Она произвела необыкновенное впечатление, несмотря на то, что в происшествиях французских никто не видел продолжения того, что было в Италии и Швейцарии, и никто не предполагал, чтобы она так отозвалась в Германии. Говорили, что это пустяки, которые пройдут, и скоро, без важных последствий, что все это можно было предвидеть или предотвратить, если бы французы не были так глупы... Каждый представлял собой Героя и собирался идти с мечом в руках поучить Европу, как следует ей жить и действовать". Николай I потребовал свидания с прусским королем, но тот ответил, что одного этого уже будет достаточно, чтобы ему потерять корону. Сидя в ложе великой княгини Марии Николаевны в театре Николай I сказал: "Я не могу понять, как можно бежать из своего государства. Не сам я взял то место, на котором сижу, его дал мне Бог, оно не лучше галер, но я защищал бы его до последней степени. Если бы, наконец, пришлось уступить силе, я отказался бы от трона, но никогда не оставил бы России. Никто не может мне отказать в праве русского гражданина". [Мария Николаевна (1819-1876) - дочь Николая I, была президентом Академии художеств.] Николай I был напуган революцией еще в 1825 году, так что он нервозно относился ко всем революционным явлениям в Европе, но события в Германии и во Франции ошеломили его. Очевидец писал: "Государь и вообще вся царская фамилия беспрестанно являлись на улицах, говорили с встречными, приглашали в службу". Принимая депутацию петербургского дворянства, Николай I обратился к ней с речью: "Я вас принял с тем, чтобы объявить вам мое благоволение за те чувства преданности ко мне, которые вы показали в настоящее время. Время таково, что мы взаимно должны забыть неудовольствия, если они могли быть между нами. Я с своей стороны забываю все, и вы должны сделать то же. Я знаю, что в последнее время вы были смущены слухами об освобождении крестьян; но эти слухи были ложны; я никогда не думал их освобождать и желал только уничтожить злоупотребления в их современном положении, которые и должны быть уничтожены. Что касается до внешней политики, в том положитесь на меня, я принял все меры. Что же касается до внутренних дел, в этом деянии вы должны мне помогать. При современном положении дел вы, разумеется, говорите о политике и, говоря о Европе, естественно, переходите к России. Вы можете говорить, у меня нет полиции. На вас и на народ я надеюсь. Но есть класс людей, который от народа отстал, а к образованным не пристал - это дворовые. При них будьте осторожны: они опасны... Также журналисты вздумали было вольничать, но против них я принял меры". Император в это время искал случаев говорить и говорил повсюду: и провожая войска из Петербурга, и в учебных заведениях, и на разводах. В течение нескольких недель он побывал во всех учебных заведениях, беспрестанно показывался на улицах и даже на толкучем рынке. Ему передали подслушанный разговор двух бессрочных солдат. Один из них говорил: "Да что же мы терпим, Государь один, а нас много: разве мы не можем с ним справиться?" Через несколько дней на смотре Николай I проверил состояние духа своих солдат, остался доволен увиденным, а провинившегося простил и отправил на Кавказ. Однажды во время доклада графа Блудова император сказал, что понимает только два возможные правительства: неограниченную монархию и республику. В эти же дни императрица отправилась кататься и немного задержалась. Ее ожидала графиня Потемкина, которой было назначено. Возвратившись, императрица бросилась Потемкиной на шею со слезами на глазах: "Вообразите, милая, все кланяются!" Они боялись, что будет, как в Европе. Власти подозревали студентов, молодых чиновников и журналистов в возбуждении народа, разжигании смуты и антиправительственных настроениях, особенно опасались студентов. Всех подозреваемых называли общим именем коммунисты. А.С. Хомяков вспоминал: "Вы не можете себе представить, сколько разнородных мнений, часто совершенно противоположных, соединяли под этим названием, которое каким-то бессмысленным пугалом восстало перед обществом и несказанно его ужасало. Белинский и Краевский, конечно, никогда не думали достигнуть такой славы: их считали главными двигателями революции". Тут Хомяков имел в виду разговоры о журнале "Отечественные записки". На вечере у Карамзиных кто-то сказал: "Как счастливы мы, что живем спокойно в то время, когда разрушается вся Европа". Граф Блудов на это сказал: "Не слишком надо полагаться на это спокойствие: и у нас есть люди, которые замышляют то же самое". Его спросили: "Кто же?" - и он ответил: "Журналисты". Это было не высказывание оригинального взгляда. "Каждый открывал что-то в старых книгах и журналах и рассказывал при всеобщем ужасе как примеры непозволительных мнений, которые позволяла печатать цензура". Процветало доносительство самого разнообразного толка. Писатель Борис Михайлович Федоров, известный как доносчик и негласный агент III Отделения, составил целый фолиант выписок и представил его в "Комитет 2 апреля 1848 года" по печати. Таких "общественных" доносов было великое множество. Вовсю в верхах кипели интриги, в которых более всего доставалось графу Павлу Дмитриевичу Киселеву, министру государственных имуществ и главы секретного комитета по крестьянскому вопросу, и графу Сергею Семеновичу Уварову, министру народного просвещения. На их места было очень много желающих. Дело обострялось еще и интригами графа Сергея Григорьевича Строганова, который в ноябре 1847 года был по инициативе Уварова уволен с должности попечителя Московского учебного округа. В начале 1848 года Строганов прибыл в Петербург и подал на Уварова донос под названием "О либерализме, коммунизме и социализме, господствующих в цензуре и во всем министерстве народного просвещения" с примерами и выписками из напечатанных сочинений. Донос Строганова император оставил без последствий, так как считал доносителя довольно пустым человеком. Но после февральских событий во Франции подобные доносы посыпались лавиной. Тут еще Федор Федорович Корф, двоюродный брат известного барона Модеста Андреевича Корфа, напечатал статью о Луи Блане, Мишле и Ламартине. Как писал Хомяков, он "рассвистал их с наглостию Белинского и точки зрения Булгарина". Журналы, особенно "Современник" и "Отечественные записки" подняли эту статью на смех, и оскорбленный Ф.Ф. составил выписку из двух этих журналов и передал ее брату. Барон давно хотел свалить Уварова и занять его место и передал эту записку императору, разумеется, от своего имени. Он часто говорил при удобном случае, что дело можно исправить будет только тогда, когда министр просвещения будет смещен. Но на это же место метил и Дмитрий Петрович Бутурлин, бывший директором Публичной библиотеки. Бутурлин делал постоянные нападки на просвещение вообще, на опасный образ мыслей молодого поколения, преимущественно на университеты, а особенно на неумеренное его распространение просвещения по всем сословиям. Он считал что образование, наряду с богатством, должно быть достоянием лишь высшего дворянства. Бутурлин рекомендовал закрыть все университеты, а вместо них основать в Петербурге одно высшее училище для дворян 6-й книги. Остальных, он считал, следовало учить только писать и читать. Вот был бы министр народного просвещения! Так как на Уварова нападали еще очень многие лица, то он усидел на своем посту, но был организован так называемый "Комитет 2 апреля 1848 года" по надзору за печатью или просто Цензурный комитет. В него вошли и Бутурлин, и Корф. Вначале председателем этого комитета был князь Александр Сергеевич Меншиков, но позднее его в этой должности сменил Бутурлин. Комитет должен был рассмотреть направление литературы и принять меры к его изменению, сообразно с видами правительства, однако никто не потрудился объяснить, в чем же они, эти виды правительства, заключаются. Деятельность комитета началась с того, что Меншиков поссорил Бутурлина с Корфом, которые, претендуя на одно и то же место, и так не очень ладили друг с другом. Когда Корф немного опаздывал на одно из заседаний комитета, Меншиков подошел к Бутурлину и сказал ему: "Что же это опаздывает наш счастливый товарищ?" Бутурлин возразил: "Почему же Вы называете его счастливым?" Меншиков обронил: "Да он будет министром просвещения, уже вчера его все поздравляли". Этой шутки оказалось достаточно для создания хорошей рабочей атмосферы в комитете. Николай I, впрочем, запретил принимать строгие меры к литераторам и издателям и рекомендовал комитету действовать с перспективой на будущее, чтобы литература впредь не могла принимать вредного направления. В комитет поступали многочисленные доносы и выписки из произведений, но ревностнее всех действовал Булгарин, который получил за это денежную награду и орден. Пострадал только один Михаил Евграфович Салтыков (Щедрин) из-за повести "Запутанное дело", опубликованной в "Отечественных записках" с одобрения цензуры. Его выслали в Вятку и определили канцелярским чиновником при Вятском губернском правлении с формулировкой за "вредный образ мыслей и пагубное стремление к распространению идей, потрясших уже всю Западную Европу и ниспровергших власти и общественное спокойствие". Что же такое было в этой повести? Вот ее герой размышляет: "Россия - государство обширное, обильное и богатое; да человек-то глуп, мрет себе с голоду в обильном государстве". Или вот еще. Привычный взгляд, завещанный герою его отцом, подсказывает: "Жизнь - лотерея". "Оно так, - отвечает какой-то недоброжелательный голос, - но почему же она лотерея, почему ж бы не быть ей просто жизнью?" Еще пару месяцев назад на такие рассуждения героя повести никто не обратил бы и внимания, но дело-то было в том, что повесть появилась на свет уже в МАРТЕ 1848 года, а тогда такие слова выглядели уже чуть ли не как призыв к революции.

От Султании до Термеза. Тимур торопит послов 29-го июня 1404 года послы выехали из Султании и проследовали через Саин-Кала, Абхар и Сакизабад. В этих местах недавно проходил Тимур со своим войском и не нашел здесь ни ячменя, ни соломы ни даже травы для лошадей. Тогда он велел стравить на корм посеянные хлеба, а войско разграбило всю местность, после чего жители покинули эти места. Остались только те, кто охранял лошадей для царского пути. 3-го июля посольство прибыло в Шахаркан, где было тепло принято местным правителем, правда, по приказу Тимура, и пробыло в нем три дня. 6-го июля кастильцы прибыли в Тегеран, где их разместили в том же доме, где обычно останавливался сам Тимур. Здесь послам был также оказан очень любезный прием. Потом они миновали развалины города Шахр-и-Рей, сильно пострадавшего во времена монгольского завоевания и доразрушенного уже Тимуром. 10-го июля они повстречали посланников от Сулеймана-мирзы, впоследствии Сулейман-шаха, которые сообщили кастильцам, что их правитель со своей ордой стоит уже недалеко отсюда, и чтобы они дождались египетского посольства и вместе предстали перед ним. Сулейман-мирза был мужем одной из старших дочерей Тимура, Султан-Батх-бегум, и, следовательно, его зятем. Как только прибыли посланники из Каира, они вместе приблизились к орде, насчитывавшей около трех тысяч шатров, поставили свои шатры и стали ждать дальнейших распоряжений. Через некоторое время Сулейман-мирза прислал за ними. Послов встретили и проводили к правителю, который сидел под навесом в тени высокого дерева. Он усадил послов и приказал угостить их. После приема Сулейман-мирза велел им возвращаться в свои шатры и сказал, что на следующий день он отобедает с ними, а вечером послам прислали множество угощений, хлеб, муку и живых барашков. На следующий день послы побывали на многолюдном пиру, после которого Сулейман-мирза велел показать привезенные Тимуру подарки. Осмотрев дары, Сулейман-мирза выделил верблюдов и лошадей для быстрейшей доставки даров Тимуру, а кастильцам велел выдать хороших лошадей. Послам Сулейман-мирза подарил одежды из камки, а Клавихо, кроме того, получил в подарок камису (одежда воина), шапку и прекрасного крупного иноходца с седлом и искусно украшенной уздечкой. Это был поистине царский подарок! В этом же лагере в то время находился и правнук Тимура Мухаммед Джехангир (внук Джехангира, сын Мухаммед-Султана), который услышал о соколах, которых также везли Тимуру. Этот Мухаммед Джехангир велел сказать Сулейман-мирзе, чтобы ему отдали одного сокола, и что Тимур не будет на это в обиде. Сулейман-мирза решил, что Тимуру будет приятно, если его правнуку подарят одного сокола, и приказал отдать его. Послы пытались возражать, ссылаясь на то, что они везут эти дары самому Тимуру, но им сказали, что это один из самых доблестных воинов в царской семье, что он сейчас болен, и послы отступились. Клавихо во время этой встречи несколько запутался в родне Тимура, путал Мухаммеда Джехангира с его отцом Мухаммедом-Султаном и передал рассказ о подвиге последнего, относя его к правнуку Тимура. В битве при Анкаре Мухаммед-Султан со своими воинами охранял Тимура. Во время сражения Тимур приказал некоторым охранникам вступить в бой. Мухаммед-Султан тогда заявил, что не годится, чтобы в такой день он оставался в бездействии, но Тимур ничего ему на это не ответил. Тогда Мухаммед-Султан в досаде сорвал шлем с головы, кинул его на землю и бросился в бой. В тот день он сражался с непокрытой головой и проявил себя доблестным воином. 12-го июля послы выехали из орды Сулеймана-мирзы, но в это время многие члены посольства уже были довольно сильно больны, так что правитель предложил больных оставить у него. Остались семь человек. Всех больных переправили в Тегеран до возвращения посольства, но двое из них до этого дня не дожили. 14-го июля послы достигли крепости Фирузкух на границе Мазандарана близ горы Демавенд. Тимур покинул эту крепость двенадцать дней назад и передал указание послам следовать за ним в Самарканд как можно скорее. Тимур осадил и взял эту крепость за пятнадцать дней до прибытия в нее послов. Дело было в том, что владелец этой крепости был в свое время воспитанником Тимура, но по какой-то причине Тимур разгневался на него и велел своему посланнику доставить владельца крепости в Самарканд. Однако, когда посланец Тимура прибыл в Фирузкух, он был схвачен и посажен под арест. Тогда Тимур с войсками двинулся к этой крепости и осадил ее. Осада длилась тридцать дней, и еще неизвестно, чем бы закончилось дело, но защитники крепости решили сдаться на милость Тимура, а ее владелец, узнав об этом, ночью тайно бежал. Крепость Фирузкух представляла собой сооружение из трех рядов крепостных стен, внутри которых на высокой скале стоял неприступный замок, имевший собственный источник с питьевой водой. Так что взять так хорошо укрепленную крепость было бы очень непросто. 17-го июля послы достигли города Дамган. Недалеко от города высились две башни, сложенные из человеческих голов, которые остались от уже упоминавшегося племени чернобаранных татар. Они были в свое время покорены Тимуром и переселены в эту местность. Однако чернобаранные татары собрались вместе и решили пробиваться на свою родину. Они грабили окружающие местности и продвигались на запад, но близ города Дамган их настигло войско Тимура, и почти все племя было истреблено, а из их голов Тимур приказал сложить четыре башни, но две из них ко времени прибытия послов уже развалились. К слову, при взятии Исфахана в 1387 году Тимур также приказал сложить башни из голов защитников города высотой с высокое здание. Кроме того, Тимур приказал, чтобы каждый, кто встретит чернобаранного татарина, убивал его на месте. Впоследствии уцелевшие представители этого племени утверждали, что погибло более шестидесяти тысяч их соплеменников. 20-го июля послы достигли города Бистам, где их встретил посланник Тимура по имени Еннакор. Он велел предоставить кастильцам помещение и пригласил их на пир. Однако послы были уже так измучены дорогой, что из-за болезней не смогли прибыть на пир. Тогда Еннакор прислал им множество угощений, но велел после еды прибыть к нему во дворец, где послов должны были облачить в одежды, присланные Тимуром. Послы долго отказывались, ссылаясь на свои болезни, но Еннакор все же настоял на своем, и Клавихо был вынужден прибыть во дворец, где ему вручили два платья из камки. После вручения этих одежд состоялся большой пир. Затем Клавихо должен был надеть эти одежды и трижды преклонить колени в честь Тимура, приславшего эти одежды. Когда все это закончилось, Еннакор передал им приказ Тимура немедленно отправляться в путь и ехать днем и ночью, чтобы быстрее достигнуть Самарканда. Послы отказывались и просили пару дней для отдыха, но Еннакор был неумолим. Он сообщил, что лишится головы, если послы его ослушаются, так что, несмотря на плохое самочувствие, послы были вынуждены продолжать свой путь. На переднюю луку седла кастильцам положили деревянные бруски, чтобы они могли ехать лежа навзничь, и таким образом они отправились в дальнейший путь, останавливаясь только для непродолжительных ночевок. 22-го июля стояла ужасная жара, когда они достигли города Джаджерм. В этот день Гомес де Саласар чуть не умер, так как во время пути послам не разрешали делать даже непродолжительных остановок для отдыха. Затем они миновали Исфераин и Нишапур. Эти города были захвачены Тимуром в 1381 году, но судьба их оказалась различной. Исфераин не подчинился Тимуру добровольно и был разрушен, а властитель Нишапура добровольно покорился Тимуру, и город был пощажен. Гомес де Саласар из-за болезни был вынужден остаться в одном из селений близ Нишапура. В Нишапуре кастильцев не только хорошо разместили и угостили, но и подарили одежды из камки, так как Тимур приказал, чтобы в каждом городе, через который они проезжали, послам предоставляли одежду или коня. В Нишапуре послов встретил новый посланец от Тимура по имени Мелик (?), который, узнав, что Гомес де Саласар оставлен в одном из селений, велел соорудить носилки и перевезти Гомеса в Нишапур, где к его услугам были предоставлены лучшие лекари. Однако больному это мало помогло, и он вскоре скончался. 27-го июля послы покинули Нишапур, продолжили свой путь и проехали через города Хасегур и Бушендж, в котором их встретил посланец от сына Тимура Шахруха. Он передал им приглашение от Шахруха посетить его в Герате, но послы посоветовались с сопровождающими и отклонили это приглашение, извинившись и сославшись на то, что Тимур велел им без промедления следовать за ним в Самарканд. Затем кастильцы прибыли в город Мешхед, в котором расположена гробница особо почитаемого восьмого шиитского имама Али ибн Муса ар-Ризы, умершего в 818 году. Это очень почитаемый святой, и каждый год в Мешхед стекаются толпы паломников для поклонения. Людей, совершивших паломничество в Мешхед, очень почитают, так что когда позже послы упоминали, что они посетили Мешхед, люди целовали их платье, говоря, что они побывали у могилы святого. 31-го июля кастильцы достигли города Тус, покоренного Тимуром в 1382 году. В 1389 году там произошло восстание, жестоко подавленное Тимуром. Погибло более 10000 человек, а у городских ворот, по обыкновению, были сложены башни из человеческих голов. Так как далее их путь лежал через пустыню, то послам предоставили свежих лошадей и запас еды, воды и корма для лошадей. 10-го (?) августа послы переправились через реку Теджен, около которой было расположено многолюдное стойбище, и встретились с новым посланником от Тимура, которым оказался эмир Мизраб, начальник крепости в Тебризе. Теперь они оказались под его опекой, но прежние посланники от Тимура продолжали их сопровождать. Клавихо опять отмечает, что по приказу Тимура кастильским послам во всех населенных пунктах должны были оказывать почетный прием, снабжать их всем необходимым, предоставлять еду и корм для лошадей. А также выделять охранников для послов и их имущества. Если у послов что-то пропадало, то местные власти должны были покрывать ущерб за свой счет. Также, если они недостаточно быстро оказывали необходимые услуги, то старейшин этих селений побивали кнутами и палками. Прибыв в какой-либо населенный пункт, люди Тимура хватали первого встречного, обматывали его покрывало вокруг шеи и тащили за собой, чтобы он им быстрее указал жилище раиса, то есть городского старейшины. Найдя раиса, они начинали бить его и заставляли бежать перед собой, а затем приказывали приносить все, что послам нужно, услуживать им и не сметь отлучаться без разрешения. Так поступали не только ради иностранных послов, но ради любых лиц, едущих по приказу Тимура. Говорили, что для исполнения приказа повелителя можно убить или покарать любого человека. Не приходится удивляться, что при виде слуг Тимура люди разбегались в разные стороны, а торговцы закрывали свои лавки. Далее путь послов опять лежал по пустынной местности, и жарко было даже по ночам. Люди изнывали от жажды, пока они не достигли реки Мургаб, вдоль течения которой они поехали дальше. Вскоре они миновали Андхой и Шапурган, и теперь уже везде встречали многолюдные кочевья. После Шапургана им пришлось пересекать песчаную пустыню, при чем им мешала сильная песчаная буря, так что они несколько раз сбивались с пути и вынуждены были послать за проводником. Через некоторое время кастильцы миновали Уш и Балх и 21-го августа вышли к Аму-Дарье, переправились через нее и прибыли в Термез. Клавихо сообщает, что как только Тимур переправляется через Аму-Дарью, то мост, по которому он проехал, тотчас же ломают, а на его месте сооружают новый. Кроме того, из Самаркандского царства никто не мог пересечь реку по мосту или на лодке, если не предъявлял соответствующую грамоту или указ с разъяснением, кто он, откуда, куда и зачем едет, а в Самракандское царство въезд был свободный. Такой режим был установлен из-за того, что Тимур переселил в эти местности огромное количество людей для того, чтобы сделать Самарканд и его окрестности процветающими и многолюдными. А чтобы эти люди не разбежались в попытке вернуться на родину, все переправы через реку строго охранялись. Кроме того, за пользование переправами приходилось платить пошлину, что приносило в казну очень приличный доход. Термез показался уставшему Клавихо огромным городом. Здесь послам оказали множество почестей и подарили шелковые одежды, а не из камки, как в других городах и селениях. Здесь их встретили новые посланники от Тимура, которые поинтересовались их самочувствием, узнали об их нуждах и обхождении с ними, а также спросили о сроках их прибытия в Самарканд. Послы одарили посланников одеждами, а одному из них подарили коня, так как в этой стране посланников принято одаривать подарками.

Эта история произошла в самом начале XIX века. Один молодой и неплохо обеспеченный помещик Зубарев влюбился в воспитанницу своей тетки Софью Ивановну Благову. Это была красивая девушка, получившая очень хорошее светское образование, но бедная. Зубарев же, хоть и имел некоторое состояние, был довольно неказист и неуклюж. Однако Благова повела себя с Зубаревым так, что он был совершенно уверен во взаимности их чувств и решил жениться на девице. Сказано - сделано, но перед свадьбой тетка, которая давно и хорошо знала свою воспитанницу, решила слегка предостеречь племянника и сказала ему: "Жениться вам я не препятствовала, но, повторяю, смотри в оба: девушка умная, но скрытная и без намерения и расчета шагу не ступит. Ты добросердечен, доверчив, самонадеян и нехорош собою - берегись!" Зубарев был влюблен и беспечен. Он выслушал совет старой тетки так, как все молодые люди слушают советы старших, то есть попросту пропустил мимо ушей и забыл. Сыграли свадьбу и зажили молодые душа в душу. По крайней мере, все окружающие были в этом совершенно уверены. Так спокойно и счастливо прожили они чуть более четырех лет, Софья Ивановна родила двоих детей, и все было просто прекрасно. Но вот горничная Танька решила выйти замуж за повара Сергея, принадлежавшего сенатору Мясоедову, и обратилась к своей хозяйке: "Позвольте мне выйти замуж". Хозяйка милостиво отвечает: "Что ж, милая, выходи, а мы дадим за тебя приданое". Тут горничная стала артачиться: "Приданое приданым, но прежде надобно жениха выкупить на волю". Софья Ивановна не возражает: "И на это согласна, только у меня денег нет, а муж едва ли на это согласится". Танька только усмехнулась: "Знаю, сударыня, да вы можете сказать Петру Андреевичу". Софья Ивановна вспыхнула как маков цвет, но подумала немного и согласилась: "Хорошо, я скажу Петру Андреевичу". Кто же такой, этот Петр Андреевич? Петр Андреевич Мошин был красивым и хорошо воспитанным молодым человеком, но с одним крупным недостатком: он был беднее церковной крысы. Мошин знал Софью Ивановну еще до ее замужества, а потом стал закадычным другом ее мужа. Года за полтора до описываемых событий Петр Андреевич вдруг получил в наследство около сотни душ и около восьми тысяч рублей деньгами. Это, однако, мало изменило образ жизни господина Мошина. Он по-прежнему жил очень скромно, никуда не выезжал и не имел никаких знакомых. Все свое свободное время он проводил у Зубаревых, а когда Зубарев куда-нибудь уезжал из Москвы по хозяйственным делам, он поручал попечению Мошина свой дом, жену и детей. Друг дома, короче говоря. Ну, вот, значит, за выкуп повара Сергея Мошин заплатил более трех тысяч рублей, за Танькой тоже дали очень хорошее приданое, и они счастливо поженились. Такой благородный поступок не слишком-то и состоятельного Мошина почему-то никого не удивил, а Зубарева не насторожил. Все кругом только восторгались Мошиным и его щедростью. Чем же заниматься повару на свободе? Вот молодые и решили открыть трактир. Но для этого требовалось записаться в купцы, да и на открытие трактира требовались деньги, да и немалые, а где их взять? И вот Танька опять обращается с просьбой к своей бывшей хозяйке, чтобы она помогла записать Сергея в купцы и о ссуде его несколькими тысячами рублей на обзаведение трактира. Софья Ивановна попыталась сопротивляться: "Да у меня, милая, право, денег нет". Правильно говорится, что если коготок увяз, то всей птичке пропасть. Так и Танька продолжала давить: "И, сударыня, вам стоит вымолвить одно слово Петру Андреевичу". Заплакала горько Софья Ивановна, но опять молвила: "Хорошо, я скажу Петру Андреевичу". Вскоре московский купец Сергей Иванов открыл на Солянке "Съестной трактир город Данциг". Вы, может быть, думаете, что Танька и Сергей лично вели все дела и хлопотали по хозяйству? Как бы не так! Разбежались! Все дело вел приказчик, а хозяева только долго спали, вкусно жрали, принимали гостей и расширяли круг своих знакомств. Купеческое ли это дело заниматься ведением трактирных дел!? Прожили купцы Ивановы на широкую ногу аж целых три месяца, а потом наступила горькая расплата! Набежали заимодавцы: за мясо отдай, за чай отдай, за дрова отдай и т.д., и т.п. Выручка-то от трактира была, да расходы превышали ее. В итоге три тысячи рублей убытку! Опять Танька отправилась к Софье Ивановне. На этот раз она напрасно уговаривала свою бывшую хозяйку напомнить о ней Петру Андреевичу. Софья Ивановна предпочла отдать ей половину своего гардероба, турецкую шаль, часы, цепочки и прочие вещи, чем еще раз беспокоить Петра Андреевича. Но эта жертва принесла мало пользы, так как вещи были проданы почти за бесценок, а часы, шаль и цепочки украсили купца Иванова и его супругу. Да и как содержателю трактира прожить без часов и прочих вещиц, а его супруге без турецкой шали? Танька же, видя, что уже обобрала Софью Ивановну до нитки, и что та не будет больше обращаться к Петру Андреевичу, решила отправиться к нему сама. Свое дельце она провернула так ловко, что в несколько приемов не только выманила у Мошина все его деньги, но, сверх того, он был вынужден заложить свое именьице в опекунский совет и полученные за него деньги тоже отдал Таньке. Когда полностью разоренный Мошин посмел отказать, наконец, наглой твари, Танька в злости выбежала из его комнаты со словами: "Ну, так вспомните ж меня!" На следующий день в руках у Зубарева оказались несколько писем от Софьи Ивановны к Мошину. Едва Зубарев начал читать письма, как его разбил паралич. Послали за его соседом И.И. Затрапезным, который успел до приезда тетки спрятать эти письма. Из содержания этих писем, которые в свое время передавала Танька, следовало, что Софья Ивановна задолго до своего замужества стала любовницей Мошина, что она очень любила его, но из-за бедности последнего не могла выйти за него замуж. Из писем также следовало, что первый ее ребенок был от Мошина, что вследствие этого она и завлекла в свои сети Зубарева и торопила его со свадьбой. Много чего еще было в этих письмах... Разоренный Мошин после огласки этой истории совсем потерялся, парализованный Зубарев вел растительную жизнь, а Софья Ивановна каждый день молилась в церкви об исцелении мужа и об отпущении собственных грехов. Дальнейшая судьба Таньки и ее мужа нам неизвестна, но думаю, что они-то не пропали.

Рига, 1991 год. Рижский ОМОН — в любом милицейском спецназе знают его многострадальную историю. Историю про то, как небольшая кучка милиционеров из отряда особого назначения не подчинилась требованиям «новой латвийской независимости», и с оружием в руках решила бороться до конца «за СССР». В январе 1991 года вся милиция Латвии приняла присягу новой власти и превратилась в национальную полицию. Все, кроме Рижского ОМОНа. Омоновцы Риги решили бороться за Советскую власть. По указанию министра МВД СССР Пуго бойцы Рижского ОМОНа захватили рижский Дом печати, телеграф, здание латвийского МВД, разоружили арсенал филиала школы милиции. На многочисленные сигналы в МВД СССР с просьбой о помощи, ответа не поступало. СССР уже разваливался, расползался по швам, политики делили власть, а в Риге кучка людей в черных беретах пытались вернуть страну, которую уже поделили и растащили правительственные пройдохи. Они держались до последнего. Их объявили вне закона. Они держались до последнего. В августе 1991, когда ГКЧП взяло власть в Москве, Рижский ОМОН получил надежду, что не все потеряно. После провала путча руководство отряда сожгло все секретные документы и отряд решил пробиваться на территорию России. Начались переговоры, омоновцы окопались на своей базе. Им предлагали сдать оружие и бронетехнику под гарантии пропуска в Россию по одному. Они отказались. Только полным составом, вместе с семьями, с бронетехникой, оружием и амуницией. Латвийское правительство предложило отряду добираться колонной до Пскова, по пути стягивая войска и полицию для удара по мятежникам. Они отказались. Только на военно–транспортных самолетах, полным составом, с бронетехникой, оружием и семьями. Бойцам предлагали сдать руководство отряда, а остальным расходиться по домам. Они отказались. И Латвия пошла на уступки. Вскоре 14 военно–транспортных самолетов, груженых техникой и людьми взмыли в небо. У Латвии не было своих сил ПВО. Россия также не горела особым желанием принять у себя вооруженный милицейский отряд. После долгих раздумий МВД РФ решило отправить Рижский ОМОН на дислокацию в Тюмень, подальше от больших городов. «Мы вернемся!» – было написано на броне БТРов Рижского ОМОНа. Они не смогли вернуться обратно в свою страну. В зеркало прошлого не шагнешь. Страна развалилась.

Первый топорик поднят на Северном Кавказе. Продавался на Сушке.