Yorik

Для возвращения царевича домой в Вену был откомандирован с официальной миссией тайный советник Петр Андреевич Толстой (прапрадед Льва Николаевича). В 1682 году Толстой был одним из руководителей стрелецкого бунта, и Петр потом долго относился к нему с недоверием. Но Толстой потом верой и правдой служил царю, проявил незаурядные деловые качества и был приближен к Петру. Правда, однажды царь сорвал с него парик и хлопнул по голове: "Эх, голова, головушка! Если бы ты не так была умна, то давно б была отсечена!" (Петр все помнил.) В инструкциях Толстому Петр писал (10 июля 1717 года из Спа): "Ехать им (Толстому и Румянцеву) в Вену и на приватной аудиенции объявить цесарю, что мы подлинно через капитана Румянцева известились, что сын наш Алексей принят под протекцию цесарскую и отослан тайно в тирольский замок Эренберк, и отослан из того замка наскоро, за крепким караулом, в город Неаполь, где содержится за караулом же в крепости, чему капитан Румянцев самовидец. Буде позволит цесарь им с сыном нашим видеться, того б ради послушал нашего родительского увещания, возвратился к нам, а мы ему тот проступок простим и примем его, паки в милость нашу, и обещаем его содержать отечески во всякой свободе и довольстве, без всякого гнева и принуждения. Буде ж к тому он не склонится, объявить ему именем нашим, что мы за такое преслушание предадим его клятве отеческой и церковной". П.А. Толстой прибыл в Вену и потребовал выдачи Алексея, угрожая разрывом отношений и войной. Когда его требование было отклонено, он стал добиваться разрешения на встречу с Алексеем. Имперское правительство почему-то (очевидно, напуганное возможностью вторжения Петра в Богемию, где местное население могло бы и поддержать русских) решило удовлетворить просьбу (требование) Толстого и дало свое согласие на такие встречи, первая из которых состоялась 26 сентября 1717 года во дворце вице-короля Дауна в Неаполе (или под Неаполем). Карл VI опасался, что русские могут убить Алексея, и разрешил свидание при следующем условии: "Свидание должно быть так устроено, чтоб никто из московитян (отчаянные люди, на все способные) не напал на царевича и не возложил на него руки, хотя того и не ожидаю". В Неаполе царевичу было передано письмо от отца, в котором Пётр писал: "Я тебя обнадёживаю и обещаю Богом и судом его, что никакого наказания тебе не будет, но лучшую любовь покажу тебе, ежели воли моей послушаешь и возвратишься". Алексей ознакомился с письмом, но отказался возвратиться в Россию. Тогда Толстой стал пускать в ход и уговоры, и угрозы, но Алексей стоял на своем, надеясь на поддержку имперских властей. Толстой обратился тогда за содействием к австрийцам и несколько преуспел в этом. Он писал в это время Веселовскому в Вену: "Мои дела в великом находятся затруднении: ежели не отчаится наше дитя протекции, под которую живет, никогда не помыслит ехать. Того ради надлежит Вашей милости тамо во всех местах трудиться, чтоб ему явно показали, что его оружием явно защищать не будут, а он в том все свое упование полагает. Мы долженствуем благодарить усердие здешнего вицероя в нашу пользу; да не может преломить замерзелого упрямства". И действительно, вице-король Даун сообщил Алексею, что велит "отлучить от него женщину в мужской одежде". До сих пор точно неизвестно, то ли Даун действовал по инструкциям из Вены, то ли был подкуплен русскими. Это был сильный удар, и вера царевича в поддержку австрийцев была поколеблена. Одновременно Толстой клятвенно обещал Ефросинье, что выдаст ее замуж за своего младшего сына и даст им тысячу душ в приданое, если она уговорит Алексея вернуться домой. Возможно, что Ефросинья действовала также и по указаниям Меншикова. Во всяком случае, она стала настойчиво уговаривать царевича подчиниться воле отца и вернуться в Россию. Воля царевича была вскоре сломлена. Опасаясь своей выдачи австрийцами, Алексей (14 октября) объявил Толстому, что согласен вернуться домой, но с двумя "кондициями": он женится на Ефросинье и будет жить частным образом в деревне. Дело было сделано! Странно, что царевич поверил явно ложным обещаниям царя, но ведь Алексей больше всего опасался заточения в монастырь, более страшной кары для себя он и предположить не мог, и женитьбой хотел застраховаться от этого. Отцу Алексей тогда же написал: "Всемилостивейший государь-батюшка! Письмо твое, государь милостивейший, чрез господ Толстого и Румянцева получил, из которого, также изустного мне от них милостивое от тебя, государя, мне, всякие милости, недостойному, в сем моем своевольном отъезде, буде я возвращус, прощение. О чем со слезами благодаря и припадая к ногам милосердия Вашего, слезно прошу о оставлении мне преступлений моих, мне всяким казням достойному. И надеялся на милостивое обещание Ваше, полагаю себя в волю Вашу, и с присланными от тебя, государя, поеду из Неаполя на сих днях к тебе, государю, в Санктпитербурх. Всенижайший и непотребный раб и недостойный назватися сыном Алексей". Ответное письмо от 17 ноября Пётр направил не сыну, а Толстому, в котором он просил передать царевичу, что он согласен на "кондиции" сына, но бракосочетание должно состояться в России. Царь писал: "Мои господа! Письмо ваше я получил, и что сын мой, поверя моему прощению, с вами, действительно уже поехал, что меня зело обрадовало. Что же пишите, что желает жениться на той, которая при нем, и в том весьма ему позволится, когда в наши края приедет, хотя в Риге или в своих городах, или хотя в Курляндии у племянницы в доме; а чтоб в чужих краях жениться, то больше стыда принесет. Буде же сомневаться, что ему не позволят, и в том может рассудить: когда я ему так великую вину отпустил, а сего малого дела для чего мне ему не позволить? О чем и пред сего писал, и в том его обнадежил, что и ныне паки подтверждаю; также и жить где похочет в своих деревнях, в чем накрепко моим словом обнадежьте". Пётр был готов на любые словесные уступки, только бы заманить сына обратно в Россию. Многие в России сразу же поняли, что царевича обманули. Князь В.В. Долгоруков, узнав о возвращении Алексея, воскликнул: "Вот дурак! Поверил, что отец посулил ему жениться на Афросинье! Жоль ему, а не женитьбы! Чорт его несет: все его обманывают нарочно!" И де Лави в письме от 4 февраля 1718 года сообщает: "Возвращение царевича весьма осуждается: опасаются, что его постигнет судьба матери (она заключена в монастырь), что быть может, заглушило бы семена междоусобной войны". То, что в действительности ожидало Алексея в России, никто себе и представить не мог! Ведь еще ДО возвращения царевича в Россию была учреждена специальная Тайная Канцелярия Розыскных дел, в которую вошли П.А. Толстой, А.И. Ушаков, И.И. Бутурлин и Г.Г. Скорняков-Писарев. Деньги на содержание этой Канцелярии должны были поступать от продажи конфискованного имущества осужденных. Ни следствия, ни суда, ни осужденных еще не было, но они уже предполагались! Петр уже был в Москве, когда туда 12 февраля 1718 года доставили Алексея. На первом же свидании Петр потребовал: "Я окажу тебе милость, но только ты должен отречься от наследства и указать тех, которые посоветовали тебе бежать за границу к цезарю". Вскоре царевич публично подписал манифест об отречении от престола, в котором также подробно излагались вины Алексея, а также говорилось о его неспособности управлять страной. Наследником престола провозглашался Петр Петрович. Этот манифест начал тут же публично оглашаться по всей стране. Потом начался розыск и опросные пункты, в конце которых стояло: "Ежели что укроешь, а потом явно будет, то на меня не пеняй, понеже вчерась пред всем народом объявлено, что за сие пардон не в пардон". Алексей понял, что отец его обманул, но было уже слишком поздно. Во время следствия и под пыткой царевич дал показания на Б.П. Шереметева, Я.Ф. Долгорукова, Д.М. Голицына, Б.И. Куракина, Ф.М. Апраксина, Т.Н. Стрешнева, Г.И. Головкина и других ближайших сподвижников Петра. В начале июня, еще до пыток, царевич написал в своих показаниях: "Когда слышал о Мекленбургском бунте, радуяся говорил, что Бог не так делает, как отец мой хощет, и когда бы оное так было и послали бы по меня, чтобы я с ними поехал, а без присылки поехал ли или нет, прямо не имел намерения, а паче опасался без присылки ехать, а когда б прислали, то б поехал. А чаял быть присылке по смерти Вашей, для того что писано, что хотели тебя убить и чтоб живого тебя отлучили, не чаял. А хотя б и при живом послали, когда б они сильны были, то б мог и поехать". Эти показания окончательно погубили царевича и предопредилили его судьбу. После этих показаний Алексея посадили в Петропавловскую крепость и начали пытать. Здесь под пыткой царевич назвал и имя своего духовника Якова Игнатьева. 24 июня 1718 года 120 членов суда подписали смертный приговор Алексею, а 26-го было объявлено о внезапной смерти царевича Алексея. Официально о смерти царевича Алексея было объявлено так: "Узнав о приговоре, царевич впал в беспамятство. Через некоторое время отчасти в себя пришел и стал паки покаяние свое приносить и прощение у отца своего пред всеми сенаторами просить, однако рассуждение такой печальной смерти столь сильно в сердце его вкоренилось, что не мог уже в прежнее состояние и упование паки в здравие свое придти иЕ по сообщение пречистых таинств, скончалсяЕ 1718 года, июня 26 числа". Петр отлично осознавал всю неприглядность этой истории, поэтому он распорядился о немедленном и широком распространении материалов "Розыскного дела", которые он лично отредактировал. Эти материалы должны были оправдать Петра, как в глазах современников, так и потомков. Из этих материалов следовало, что главной целью Алексея и его сторонников было противодействие всем преобразованиям Петра и ликвидация их последствий и возврат к прошлому после воцарения Алексея. Такова была официальная версия Петра, которая господствует и в настоящее время. При воцарении Петра II Толстого били кнутом и сослали в Соловки, где он и умер. Румянцев, уже генерал и посол, отсиделся в Константинополе. Многих судей царевича без чинов разослали по деревням, а печатные экземпляры "Розыскного дела" изымали и уничтожали. В.О. Ключевский писал: "Забирая европейскую технику, он [Пётр] оставался довольно равнодушен к жизни и людям Западной Европы. Эта Европа была для него образцовая фабрика и мастерская, а понятия, чувства, общественные и политические отношения людей, на которых работала эта фабрика, он считал делом сторонним для России. Много раз осмотрев достопримечательные производства в Англии, он только раз заглянул в парламентЕ Он, по-видимому, думал, что Россию связывает с этой Европой временная потребность в военно-морской и промышленной технике, которая там процветала в его время, и что по удовлетворению этой потребности эта связь разрывалась. По крайней мере, предание сохранило слова, сказанные Петром по какому-то случаю и выражавшие такой взгляд на наши отношения к Западной Европе:"Европа нужна нам еще на несколько десятков лет, а там мы можем повернуться к ней спиной".

Сергей Прокофьев В 1931 и 1932 годах в Сибуре у Сергея Прокофьева почти каждую неделю собиралась компания для игры в бридж. Там бывали Алехин, Жак Феврие, Пуленк, некая дама, очень хорошо игравшая. Обычно вечер проходил за игрой. Но если Пуленк приезжал к Прокофьеву рано, то они на скорую руку закусывали чем-нибудь холодным и играли в четыре руки. Прокофьев великолепно говорил и очень хорошо писал по-французски. Перечитывая его письма, ни по стилю, ни по орфографии нельзя подумать, что это писал русский. Он [Прокофьев] не проявлял склонности к литературе [французской], это был прежде всего музыкант. Он никогда не говорил со мной (Пуленком) о поэтах [французских], а между тем он знал, что я знаком со всеми поэтами. Его интересовала только музыка, я даже осмелюсь сказать - его музыка . В 1942 году в Рио-де-Жанейро полковник де Базиль поставил балет Прокофьева "Блудный сын" в декорациях Жоржа Руо. Прокофьев не только не одобрял этот спектакль, но был от него в ужасе. Он хотел бы для "Блудного сына" чего-то более русского. Ему больше нравились Гончарова и Ларионов, которые оформили его "Шута". Его [Прокофьева] интересовала живопись Пикассо. Мы все [композиторы и художники] общались, и поэтому было естественно, что Матисс написал его портрет, как Пикассо написал мой (Пуленка). Он был очень доволен этим портретом и находил его отличным, но он не испытывал склонности к живописи Матисса и стилю Матисса. Прокофьева не интересовала Венская школа музыки. Ему это было любопытно, но не более... Кто его интересовал больше других - так это Стравинский. Он сам был по преимуществу тонален, и музыка Великого Игоря в то время [двадцатые годы XX века], несмотря на его гармонические дерзости, была еще совершенно тональна, поэтому, в сущности, до известной степени оба говорили на одном и том же языке, несмотря на то, что музыка одного из них была антиподом музыки другого. Игра Прокофьева! Рука вплотную к клавиатуре, необыкновенно сильная, твердая кисть, дивное стаккато. Он очень редко применял удар сверху, он был не из тех пианистов, которые как будто бросаются с пятого этажа, чтобы извлечь звук. У него была рука, мощная и гибкая, как сталь, которая давала ему возможность при игре "от клавиатуры" достигать звучности редкой силы и наполненности, и потом ... темп он не менял никогда. Пуленк вспоминал о совместных репетициях с Прокофьевым: "Пятый концерт Прокофьева мы репетировали в зале Гаво. Это было в июне, мы начинали, сняв пиджаки, в рубашках... затем снимали рубашки... и в конце концов оказывались голыми до пояса... Ритм Прокофьева - ритм неумолимый, и, случалось, в Пятом концерте, там есть очень трудные пассажи, я говорил Сержу:"Ну, здесь весь оркестр, я делаю все, что могу". Он мне отвечал: "Мне все равно, только не замедляйте движение..."

Труды Дашкова На четвертом заседании "Арзамаса" Дашков читал свою повесть о монархе в облике мудрой собаки Баркуфа и свои переводы "Парамифий" Гердера. В протоколах "Арзамаса" сохранилась запись о том, что Дашков прочел "Повесть о том, как некоторая собака, по имени Баркуф, царствовала в некотором государстве с великою мудростию и как все подданные были ею довольны. Сочинитель сам изволил читать сию повесть, и члены, слушая его, говорили друг другу на ухо: он съел собаку ". К сожалению, эти труды Дашкова не сохранились до наших дней. Заочники На организационном собрании "Арзамаса" в члены общества заочно были приняты Вяземский, Денис Давыдов, Василий Львович Пушкин и Батюшков. Давыдов в заседаниях столичного "Арзамаса" не участвовал, и никаких речей его не сохранилось, зато в сохранившемся плане неосуществленного арзамасского журнала гусарским стихам Давыдова было отведено первое место. О Василии Львовиче Пушкине и о его приеме в "Арзамас" разговор будет особый. Эта довольно длинная и занимательная история в ближайшем же времени будет одним (если уложусь в рамки одного) из выпусков моих Ворчалок, а именно 224-м выпуском от 20.07.2003. Денис Васильевич Давыдов родился 16 июня 1784 года. Он был старшим сыном командира Полтавского легкоконного полка Василия Денисовича Давыдова. Его родная тетка, Мария Денисовна, от первого брака имела сына Александра Каховского, любимого адъютанта Суворова, а от второго брака - Алексея Петровича Ермолова, знаменитого российского генерала. Лев же Денисович, его дядя, был женат на племяннице Потемкина, Екатерине Николаевне Самойловой, в первом своем браке Раевской. Так что родственные связи будущего поэта и гусара были весьма обширными. Но его язык оказался врагом его. В 1803 году он написал одну басню, в которой были такие строки: "Коль ты имеешь право управлять, Так мы имеем право спотыкаться И можем иногда, споткнувшись - как же быть, - Твое величество об камень расшибить". Молодой император хорошо запомнил эту плохо замаскированную угрозу, и не простил поэта. Денисов был переведен из гвардии в Белогорский гусарский полк, и до конца царствования Александра I Давыдова старались обходить чинами и наградами, я уж и не говорю о многочисленных мелких уколах и обидах. Но Давыдов был блестящим офицером и храбрым солдатом, а тут постоянные войны, так что в 1814 году ему даже были вынуждены присвоить звание генерала после того, как его часть наголову разбила пехотную бригаду французов. Все в порядке? Как бы не так! После войны Давыдов живет в Москве, и однажды из Главного штаба приходит приказ о том, что генеральское звание ему присвоили по ошибке. (Извольте снять генеральский мундир!) Взбешенный Давыдов уже в штатском примчался к Вяземскому и с порога начал кричать: "Штабные недоноски, низкопоклонники, трусы в угоду плешивому идолу лишают меня доброго имени!" Они стали пить водку, вскоре Давыдов заснул на диване, а Вяземский сочинил свои знаменитые стихи о Денисе Давыдове. Вскоре Давыдов подал жалобу, и через год, после длинного разбирательства генеральский чин ему вернули. В Главном штабе объяснили этот инцидент тем, что его перепутали с другим Давыдовым. Каменка Начав разговор о Денисе Давыдове, трудно не упомянуть о поместье Каменка Киевской губернии, принадлежавшем Александру Львовичу Давыдову, близкому родственнику поэта. Каменка прославилась, главным образом, благодаря его жене, Аглае Давыдовой, урожденной де Грамон, дочери герцога де Грамон, сопровождавшего Людовика XVIII в Митаву. Вот там-то и познакомился с ней А.Л. Давыдов, который был племянником графа А.Н. Салтыкова (так как его отец был женат на сестре этого графа). А.Л. женился на ней и увез в свою Каменку, а в тридцати верстах от Каменки, в Смеле, жил и граф Самойлов. Сын поэта, Василий Денисович, так писал об этой женщине: "...она в Каменке была магнитом, привлекающим к себе всех железных деятелей славного Александровского времени. От главнокомандующих до корнетов, все жило и ликовало в селе Каменки, но главное умирало у ног прелестной Аглаи. Она была воспета отцом моим в стихах ..., а позднее - Пушкиным. [Она] соединяла в себе какую-то величавость с редким простодушием, или скорее близорукостью относительно нравов в этой маленькой Капуе, и потому жизнь в Каменке осталась навсегда лучшим воспоминанием молодости как отца, так и дяди моего, Алексея Петровича Ермолова". Александр Николаевич Самойлов принадлежал к числу счастливцев екатерининского времени. От солдата он дослужился до должностей генерал-прокурора и государственного казначея и получил титул графа. От имени этого вельможи Денис Давыдов сочинил известные стихи, обращенные к Аглае Давыдовой, которые были положены на музыку и исполнены во время семейного торжества. Стихи были выдержаны по всем правилам славословного мадригала, но в конце третьего восьмистишия гусар взял-таки верх: "Никто от радости рассудка не имел, Ты только на себя вниманье обратила, Я угостить тебя хотел, А ты собой нас угостила!" Согласитесь, уважаемые читатели, что это весьма фривольные стихи! В 1820 году в Каменку приезжал и Пушкин, имевший кратковременный роман с хозяйкой поместья. От этого романа осталось несколько довольно бесцеремонных эпиграмм поэта. А в первой главе "Евгения Онегина" Пушкин, вспоминая Каменку, напишет о поместье, в котором его героя принимал "...рогоносец величавый, Всегда довольный сам собой, Своим обедом и женой". Вот и все, что я хотел сообщить вам о Каменке, уважаемые читатели. Обычно же это поместье вспоминают в связи с Южным обществом декабристов, в котором Каменскую управу возглавлял брат "величавого рогоносца" Василий Львович Давыдов. Петр Андреевич Вяземский, шурин Карамзина, происходил из старинного княжеского рода. Имея высокий рост, всегда держался очень прямо. Вечный меланхолик, с мужчинами он держался холодно и невозмутимо, с женщинами - оживленно и любезно, а с друзьями был настоящий гуляка. В молодости он проиграл в карты полмиллиона рублей, после чего остепенился, так как у него осталось только маленькое имение Остафьево, в котором часто собирались московские арзамасцы. Но если к картам он охладел, то другая его страсть, литература, оказалась более долговечной и прочной. Он был поэтом, переводчиком, публицистом, критиком, просто журналистом, историком литературы... Уф! В столичном "Арзамасе" Вяземский появился только 24 февраля 1816 года и получил прозвище Асмодей . В протоколах Общества это событие отражено так: "Член Асмодей, столь долго отлученный от Арзамаса, предстал не с хвостом, когтями и рогами соименного ему подземного беседчика, но с кипою эпиграмматических копей, которыми он искушал и искушает терпение халдеев". Отпевал он куратора Московского университета Павла Ивановича Голенищева-Кутузова, автора тяжелых од и переводчика античных авторов, которого в своей речи он вывел под фамилией Картузов. Это и не удивительно, так как одна из лучших и злых эпиграмм Вяземского, посвященных сему мракобесу, уже была довольно широко известна: "Картузов куратор, Картузов сенатор, Картузов поэт. Везде себе равен, Везде равно славен; Оттенок в нем нет: Дурной он куратор, Дурной он сенатор, Дурной он поэт". Рассказывали, что московские шутники при приближении кареты Голенищева-Кутузова громко скандировали эту эпиграмму Вяземского. Еще о графе Блудове и его предках Дмитрий Николаевич Блудов родился в 1785 году во Владимирской губернии в селе Романове недалеко от Шуи. Это село было пожаловано его предку Назарию Блудову за участие в походе Минина и Пожарского. Отец Дмитрия Николаевича умер еще молодым, простудившись на охоте, и сын воспитывался матерью, Екатериной Ермолаевной. Когда Блудов подрос, мать перевезла его в Москву и наняла для его обучения лучших московских профессоров. В 1800 году Блудов поступил на службу в Московский архив Коллегии иностранных дел, а в октябре 1802 года его уже переводят в столицу, где он сблизился со своим двоюродным братом Озеровым, который был старше его на шестнадцать лет. Они часто делились своими проблемами друг с другом, и однажды Блудов признался Озерову, что он влюбился в молодую княжну Щербатову, мать которой считала Блудова неподходящей партией для своей дочери. Обстоятельства вроде бы складывались против Блудова, но молодая княжна Щербатова проявила завидную твердость характера и отказывала всем претендентам на ее руку. Упорное противостояние матери и дочери продолжалось около десяти лет, и, наконец, мать вынуждена была дать свое согласие на их брак. Блудов принимал живейшее участие в литературных трудах Озерова, а также способствовал тому, чтобы пьеса "Эдип в Афинах" была поставлена в Москве. Он переслал список трагедии Жуковскому, который выправил текст и представил пьесу управляющему московским театром. Премьера состоялась в конце сентября 1805 года, и пьеса встретила восторженный прием и у московских зрителей.

Если острова в Тихом океане были для американцев «непотопляемыми авианосцами», то форт Драм можно назвать единственным в своём роде «непотопляемым линкором». Разовьём тему неплавучих кораблей. История форта началась после испано–американской войны 1898 года. Получив контроль над Филиппинами, американцы незамедлительно озаботились защитой своего нового форпоста в Юго–Восточной Азии. Военные инженеры, проинспектировав укрепления Манильского залива, нашли состояние береговой обороны совершенно неудовлетворительным. Вход в залив имеет ширину 19 километров. Ближе к северному берегу расположен достаточно крупный остров Коррехидор, у южного побережья — остров Карабао, таким образом, самый широкий проход в залив находится между этими двумя островами. В докладной записке от 1908 года первый лейтенант инженерных войск Джон Кингман писал: 1. Проход к северу от Коррехидора может быть защищён батареями острова настолько хорошо, что флот противника будет вынужден прорываться только через южный проход; 2. Корабль, проходящий между Коррехидором и Карабао, обязательно окажется в зоне поражения береговых батарей этих островов, однако, скорее всего попытка прорыва будет осуществляться ночью; 3. Батареи Коррехидора и Карабао не в состоянии вести эффективный ночной бой. Исходя из этих условий, инженеры предлагали разместить дополнительную батарею крупнокалиберных орудий где–нибудь между Коррехидором и Карабао. Рассматривались два варианта — возвести искусственный остров или использовать крошечный островок Эль Фрейл. Работы на Эль Фрейл начались в 1909 году. Скалы были взорваны, поверхность острова выровнена, и началось возведение форта. Он представлял собой железобетонную конструкцию, схожую очертаниями с боевым кораблём, длиной 106 и шириной 44 метра. Верхняя «палуба» возвышалась над водой на 12 метров и имела толщину 6 метров. Стены форта имели толщину от 7 до 10 метров. Продольный разрез Планировка уровней Изначально планировалось разместить пушки форта в казематах, но позже было решено усилить вооружение форта, и он обзавёлся уникальными в своём роде артиллерийскими установками. Четыре 360–мм пушки были размещены в двух бронированных вращающихся башнях. Испытания артиллерийской башни форта в Нью–Джерси Башни располагались уступом, одна над другой. Передняя башня имела угол обстрела 230 градусов, задняя могла вести круговой обстрел. Дальность стрельбы составляла 17600 метров. Вспомогательное вооружение форта состояло из четырёх 150–мм пушек в казематах, а также пулемётов на зенитных станках. В начале 1942 года на «корме» форта установили 76–мм пушку. Именно оно стало первым орудием береговой артиллерии США, открывшим огонь по противнику. Для управления огнём артиллерии на форте была установлена двадцатиметровая решетчатая башня с дальномерным постом. В результате после окончания строительства в 1913 году форт, получивший имя «Драм» в честь бригадного генерала Ричарда Драма, стал удивительно напоминать линкор. Единственным отличием от корабля была его полная неспособность затонуть. Форт в 1983 году Боевым крещением созданного для защиты залива от нападения с моря форта стало отражение атак сухопутных японских войск. 2 января 1942 года Манила была захвачена японцами, но американские форты в заливе продолжали отчаянно обороняться. Форт Драм сражался почти полгода, выдержав тяжелейшие обстрелы, в том числе из 240–мм осадных орудий, без каких–либо серьёзных повреждений. За всё время осады ни один военнослужащий «на борту» не был убит, только пять получили ранения. 6 мая 1942 года гарнизон форта, отрезанный от пополнения запасов питьевой воды и боеприпасов, вывел из строя орудия, спустил флаг и сдался японцам. В 1945 году, во время Филиппинской операции ситуация повторилась — форт Драм был последним очагом сопротивления японцев в Манильском заливе. Правда, американцы решили проблему быстрее, и гораздо более жестоким способом. 13 апреля 1945 года десантный отряд высадился на «палубу» форта и вынудил отступить японцев вглубь помещений. К форту подошли десантные баржи, оснащённые помпами, и закачали через вентиляционные шахты около 20000 литров горючей смеси, состоявшей из дизельного топлива и бензина. Смесь была подожжена с помощью запалов с часовым механизмом. Форт горел несколько дней — американцы смогли спуститься на нижние этажи форта только через две недели. Естественно, никто из защитников форта не выжил. Форт всё ещё стоит на входе в Манильский залив. Он медленно, но верно разрушается, но в целом имеет тот вид, в котором встретил окончание войны.

Посольство из Крыма После сожжения Москвы крымским ханом Девлет Гиреем в 1571 году к Ивану Грозному прибыло посольство из Крыма. Все члены посольства прибыли на хороших конях и были одеты в подпоясанные меховые одежды с черными меховыми шапками. Они были вооружены луками со стрелами, а на боках у них висели невиданные богато украшенные сабли. Послов встретили не слишком радушно: их под стражей разместили в темных помещениях и кормили вонючим конским мясом и водой. Им не давали даже хлеба и не предоставили постелей, но послы с равнодушием переносили эти и прочие обиды и оскорбления. Когда царь принял посла в окружении своих бояр и князей, посланца крымского хана переодели в тканую золотом одежду и дорогую шапку. Довольного посла ввели к царю, но всех сопровождавших его лиц оставили за железной решеткой. Это возмутило посла, который громко протестовал, но четверо стражников, невзирая на протесты посла, подвели его к царю. Тогда посол без всякого приветствия сказал, что "его господин, великий царь всех земель и ханств, да осветит солнце его дни, послал к нему, Ивану Васильевичу, его вассалу и великому князю всея Руси, с его дозволения узнать, как ему пришлось по душе наказание мечом, огнем и голодом, от которого он посылает ему избавление (тут посол вытащил грязный острый нож), - этим ножом пусть царь перережет себе горло". Посла торопливо вытолкали взашей и попытались отнять у него дорогую одежду и шапку, но посол со спутниками так яростно сопротивлялись, что этого не удалось сделать. Их отвели на прежнее место, а царь впал в приступ дикой ярости. Начальник стражи предложил изрубить крымцев на куски, но ответа от царя на это гуманное предложение не последовало. Через несколько дней царь прислал послу такой ответ: "Скажи своему господину, негодяю и неверному, что не он покарал меня, а Бог и Христос за мои грехи и грехи моих людей дал ему, дьявольскому отродью, случай и силу быть исполнителем Его воли и упреком мне, но с Божьей помощью и волей я надеюсь отомстить и сделать его своим вассалом и подчиненным". Посол ответил, что не окажет царю такой услуги, передавая подобный ответ. Поэтому вскоре царь отправил послом в Крым Афанасия Федоровича Нагого, который был там удержан и в течение семи лет претерпевал там великие мучения. Так сообщал об этом посольстве в своих записках Джером Горсей, которого в то время в Москве еще не было. Его рассказ основан на слухах и сплетнях. Во время мирных переговоров в Москве в июне 1571 года, сразу же после набега, царь обещал предоставить Астраханскому ханству статус полунезависимого княжества в составе Руси. Следует также иметь в виду, что А.Ф. Нагой был русским послом в Крыму с 1567 по 1573 года. Подобные рассказы о крымском посольстве имеются и у других иностранцев, посещавших Россию в то время, но в них содержится еще больше неточностей. Князь Борис Давыдович Тулупов, окольничий царя, был казнен Иваном Грозным в конце лета 1575 года за сношения с опальной знатью и участие в заговоре против царя. Такова была официальная версия. Князь был посажен на кол, оставаясь в живых в течение пятнадцати часов, пока острый кол не вышел у него из горла. Во время этой казни князь первое время разговаривал со своей матерью, которую заставили смотреть на это ужасное для нее зрелище. Потом княгиню, не старую еще женщину, отдали на поругание сотне стрельцов. Ее раздувшееся, нагое тело затем бросили голодным псам, разорвавшим его на куски. Царь при виде всего этого сказал: " Кого жалую, тех содержу в чести, а кто мне изменил, тому воздам такую же казнь". Казнь семи монахов 28 мая 1575 года (?) в Москве состоялась казнь семи монахов в назидание остальному непокорному духовенству, которое не спешило делиться с царем своим имуществом и доходами. Каждому монаху в одну руку дали крест и четки, а в другой он мог держать, по великой милости царя, полутораметровую рогатину. Монаха помещали в специально отведенное место, куда затем выпускали дикого медведя, который из-за шума зрителей становился еще более свирепым. Первый медведь с яростью набросился на свою жертву, которая не оказала ему почти никакого сопротивления, и растерзал ее. Когда медведь сожрал свою жертву, стрельцы пристрелили его. Подобным образом были стравлены все семь монахов и медведей, и только один из монахов оказал какое-то сопротивление. Он воткнул свою рогатину в землю и направил ее в грудь медведю. Медведь, почуяв монаха, бросился на него, но был пронзен рогатиной. Это, однако, не спасло монаха, так как и раненый зверь смог растерзать его, после чего и сам умер. Такое кровавое и ужасное зрелище, однако, не доставило особого удовольствия ни царю, ни многочисленным зрителям. Семь других монахов, по уже указанной выше причине были приговорены к сожжению на костре. Шотландцы в России Во время первого периода Ливонской войны русские захватили довольно большое количество пленных. Среди них оказалось и 85 шотландцев, которые только и уцелели из присланного Стокгольмом отряда в 700 человек. Горсей постарался устроить так, чтобы царю разъяснили разницу между наемниками-шотландцами и коренными врагами русских: шведами, поляками и ливонцами. Царю доложили, что шотландцы представляют собой нацию наемников, готовых за содержание и жалованье служить любому христианскому правителю. Иван Грозный решил испытать их доблесть в борьбе с крымским ханом. Шотландцы были помилованы и отобраны в отдельный отряд, командиром которого назначили Джими Лингета (Jeamy Lingett), опытного и доблестного воина. Шотландцев вооружили мечами, ружьями и пистолетами, и они прекрасно себя проявили в боях с крымскими татарами. Позднее им были пожалованы земли для поселения, они обзавелись семьями и пользовались милостями царя и его людей. Вот так на русской земле и появились люди с шотландскими корнями и фамилиями. Казнь Бомелиуса Элизиус Бомелиус, английский лекарь и авантюрист, был при дворе Ивана Грозного астрологом, лейб-медиком, а, иногда, и палачом. Так в 1572 году он по приказанию царя отравил около сотни опричников. Бомелиус пользовался большим влиянием при дворе, слыл одним из любимцев царя и скопил большие богатства, большую часть которых он сумел через Англию переправить на свою родину в Вестфалию. Царь часто советовался с Бомелиусом и по вопросу о возможности получения убежища в Англии, и о возможности его женитьбы на королеве Елизавете: насколько успешным могло бы быть его сватовство к ней. Бомелиус обманул царя, заявив, что королева еще очень молода и вполне может иметь детей. Расположению владык, однако, всегда приходит конец. Уже одного обмана со стороны Бомелиуса о возрасте королевы Елизаветы было бы достаточно для опалы. А тут стали еще поступать доносы от слуг о том, что указанный Бомелиус ведет секретную, и к тому же шифрованную, переписку с королями Швеции и Польши. Его арест совпал по времени с арестом Новгородского архиепископа Леонида. Бомелиуса пытали на дыбе, но он вначале отрицал все обвинения, надеясь на то, что некоторые из его друзей, которые были среди любимцев царя, замолвят за него словечко и он получит свободу, но эти надежды не оправдались. За пыткой Бомелиуса лично наблюдал царевич Иван Иванович, а частенько и сам он становился палачом. Руки и ноги Бомелиуса были вывернуты из суставов, а спина и все тело изрезаны проволочным кнутом. Так что вскоре Бомелиус признался не только в том, в чем его обвиняли, но и в том, что опасно было записывать, и о чем не должен был узнать царь. Царь прислал сказать, что лекаря зажарят живьем. Бомелиуса сняли с дыбы, привязали к деревянному шесту, выпустили ему кровь и зажгли огонь. Его поджаривали до тех пор, пока в нем оставались хоть признаки жизни, затем бросили в сани и повезли через Кремль. Горсей подбежал к саням, чтобы взглянуть на него. Бомелиус приоткрыл глаза и произнес имя Бога. Затем его бросили в темницу, где он и умер. Большинство бояр были рады смерти Бомелиуса, так как он слишком много о них знал. Гибель посланника В 1576 году из Англии с письмами от королевы Елизаветы I прибыл посланник Даниил Сильвестр. В Холмогорах он снаряжался и готовился к царской аудиенции. Портной принес ему новые одежды и едва успел спуститься вниз, как в комнату влетела шаровая молния, проникла внутрь его нового костюма и, выйдя у шеи, убила Сильвестра. Молния убила также мальчика посланника и его собаку. Сразу же начался пожар, в котором сгорели дом, мебель, бумаги, а, главное, письма от королевы. Царь был очень расстроен и разгневан утерей этих писем, ведь шла война, и он ждал помощи из Англии, но сказал только: "Да будет воля Божья!" Царица Московии В 1583 году русский посол А.Ф. Писемский прибыл в Англию для переговоров о женитьбе Ивана IV на племяннице королевы Елизаветы Мэри Гастингс, дочери лорда Генри. Посол встречался с леди Гастингс и остался доволен ее внешними данными. Для дальнейших переговоров в Москву был отправлен английский посол сэр Джером Баус (Jerom Bowes), но его переговоры с царем были прерваны смертью последнего. Впоследствии друзья и близкие леди Мэри прозвали ее царицей Московии.

Колокола На Святой Елене Наполеон вспоминал: "Я всегда любил звук сельских колоколов". Секретарь Наполеона с 1797 по 1802 годы и его товарищ по военной школе Бурьенн подтверждает это: "Колокольный звон производил на Бонапарта необыкновенное действие, которого я никогда не мог себе объяснить. Он слушал его с наслаждением. Сколько раз бывало, в Мальмезоне, когда мы гуляли с ним по аллее, ведущей к Рюейльской равнине, сельский колокол прерывал наши беседы о самых важных делах. Он останавливался, чтобы шум шагов не заглушил ни одного из чарующих звуков, и почти сердился на меня за то, что я не испытывал тех же чувств, как он. Действие, производимое на него этими звуками, было так сильно, что в голосе его слышалось волнение, когда он говорил мне:"Это напоминает мне мои юные годы в Бриеннской школе. Я был счастлив тогда!" Кстати, Бурьенн уже в 1810 году предвидел падение Наполеона и перешел на сторону его врагов. Фридрих Штапс На площади Шенбруннского замка во время парада после Ваграма 13 октября 1809 года был схвачен молодой человек лет восемнадцати. Он оказался Фридрихом Штапсом и был сыном протестантского пастора в Наумбурге. При нем нашли огромный кухонный нож, которым он собирался убить Наполеона, в чем он сразу же и признался на допросе. Императору он заявил, что хотел убить его из-за того зла, которое тот причинил его отечеству и что это его долг. Наполеон решил, что юноша сумасшедший, но лейб-медик императора Корвизар осмотрел террориста и нашел, что тот совершенно здоров. Генерал Рапп, предотвративший покушение Штапса, вспоминал, что на предложение императора о помиловании, юноша ответил отказом, так как он все равно должен будет убить императора. Рапп пишет: "Наполеон остолбенел!" Своему окружению император сказал: "Вот плоды иллюминатства, которым заражена Германия! Но с этим ничего не поделаешь: пушками секты не истребишь. Узнайте, как он умер, и доложите мне". Штапс умер очень достойно, как герой. Когда его вывели на расстрел, он крикнул: "Да здравствует свобода! Да здравствует Германия!.. Смерть тирану!" Наполеон долго не мог его забыть: "Этот несчастный не выходит у меня из головы. Когда я о нем думаю, мысли мои теряются. Это выше моего разумения!" О смене религии Во время египетского похода Наполеон был готов принять ислам. Секретарь Наполеона на Святой Елене Ласказ приводит его слова: "И армия вместе со мной переменила бы веру шутя. А между тем, подумайте только, что бы из этого вышло: я захватил бы Европу с другого конца. Старая европейская цивилизация была бы окружена, и кто тогда осмелился бы противиться судьбам Франции и обновлению века?" Воззвание к шейхам В Египте в своем воззвании к шейхам Наполеон писал: "От начала мира на небесах было написано, что я приду с Запада, чтобы исполнить свое назначение - уничтожить врагов Ислама и низвергнуть кресты". Аполлоний Тианский и Иисус Христос В юности Наполеон провел параллель между Иисусом Христом и Аполлонием Тианским, отдавая предпочтение Аполлонию. Во время консульства его брат Люсьен Бонапарт напомнил ему об этом, но Наполеон только рассмеялся: "Полно, забудь об этом! Иначе я поссорюсь с Римом или должен буду публично каяться, чтобы мой Конкордат не оказался делом Вельзевула!" Отношение к Богу Личное отношение с религией, верой, у Наполеона были довольно сложными. Ласказ приводит его слова, сказанные на Святой Елене: "Я потерял веру в тринадцать лет. Может быть, я снова поверю слепо, дай-то Бог! Я этому не буду противиться, я сам этого желаю, я понимаю, что это великое счастье..." Ему вторит и Бурьенн: "Я умом неверующий, но воспоминания детства и юности возвращают меня к неизвестности". И врач Наполеонна на Святой Елене записал в дневнике его слова: "Я верю во все, во что верит церковь... Но столько религий, что не знаешь, какая настоящая... Если бы от начала мира была одна, я считал бы ее истинной". Наполеон не был чужд идее Бога: "Все-таки идея Бога самая простая: кто все это сделал?" И на пути в Египет на борту "Ориента" он указал на звезды и сказал своим спутникам, утверждавшим, что Бога нет: "А это кто все создал?" На Святой Елене уже больной Наполеон, сидя в ванной и читая Новый Завет, воскликнул: "Я вовсе не атеист!.. Человек нуждается в чудесном... Никто не может сказать, что он сделает в свои последние минуты". Так какой же Бог нужен был Наполеону? Гурго на Святой Елене записал его слова: "Если бы мне нужно было выбирать религию, я обоготворил бы солнце, потому что оно все оживляет: это истинный Бог земли". Но в своем завещании Наполеон написал: "Я умираю в апостолической римской религии, в лоне которой я родился". В свои последние минуты он потребовал католического священника, "чтобы не умереть, как собака". Духовнику он заявил: "Я хочу умереть, как добрый католик". А когда доктор Антоммарки усмехнулся на эти слова, он выгнал его из комнаты.