Yorik

Тайна Большой государственной печати США 26 мая 1960 года представитель США в ООН Генри Кэбот ЛОДЖ обвинил Советский Союз в том, что в подаренной посольству США в Москве вырезанной из дерева народными умельцами Большой государственной печати США был встроен микрофон для подслушивания. А началось все В 1945 году, когда группа советских школьников вырезала из дерева Большую печать США (часто называется Гербом США) и подарила ее послу США в Москве. Довольный посол повесил подарок у себя в кабинете. Только через 6 лет выяснилось, чем на самом деле был этот подарок. Внутри был вмонтирован пассивный акустический жучок, который не требовал питания и работал только когда его облучали радиоволнами определенной частоты из припаркованного рядом с посольством грузовика. Американцы случайно перехватили сигнал, но долго не могли найти само устойство, т.к. без внешнего излучения устройство никак себя не проявляло. Начинку герба делали конечно не школьники, а известный советский ученый Лев Термен, тот самый, котоый придумал терменвокс. Когда американцы разобрались как все было усторено, они сказали — «Вещь!». Так они это и назвали — The Thing.

Некоторые фото вызывают вопросы, но все равно очень интересно на мой взгляд.

Трудно передать достоверно весь ужас, с которым образованная Европа взирала на племена индейцев Северной Америки. «Боевой клич индейцев представляют нам как нечто настолько ужасное, что его невозможно выдержать. Его называют звуком, который заставит даже самого отважного ветерана опустить свое оружие и покинуть шеренгу. Он оглушит его слух, от него застынет душа. Этот боевой клич не позволит ему услышать приказ и почувствовать стыд, да и вообще сохранить какие-либо ощущения, кроме ужаса смерти». Но пугал не столько сам боевой клич, от которого стыла кровь в жилах, сколько то, что он предвещал. Европейцы, сражавшиеся в Северной Америке, искренне чувствовали: попасть живыми в руки чудовищных раскрашенных дикарей означает судьбу пострашнее смерти. Это вело к пыткам, человеческим жертвоприношениям, каннибализму и снятию скальпов (и все имело ритуальное значение в культуре индейцев). Это особенно способствовало возбуждению их воображения. Самым ужасным было, вероятно, зажаривание заживо. Одного из британцев, выживших в Мононгахела в 1755 г., привязали к дереву и сжигали заживо между двумя кострами. Индейцы в это время танцевали вокруг. Когда стоны агонизирующего человека стали слишком настойчивыми, один из воинов пробежал между двумя кострами и отсек несчастному гениталии, оставляя его истекать кровью до смерти. Тогда завывания индейцев прекратились. Руфус Путмен, рядовой из провинциальных войск Массачусетса, 4 июля 1757 г. записал в своем дневнике следующее. Солдата, схваченного индейцами, «нашли зажаренным самым печальным образом: ногти на пальцах были вырваны, губы отрезаны до самого подбородка снизу и до самого носа сверху, его челюсть обнажилась. С него сняли скальп, грудь рассекли, сердце вырвали, вместо него положили его патронную сумку. Левая рука оказалась прижатой к ране, томагавк оставили у него в кишках, дротик пронзил его насквозь и остался на месте, был отрезан мизинец на левой руке и маленький палец на левой ноге». В том же году иезуит отец Рубо встретил группу индейцев племени оттава, которые вели через лес несколько пленных англичан с веревками вокруг шеи. Вскоре после этого Рубо догнал боевой отряд и поставил свою палатку рядом с их палатками. Он увидел большую группу индейцев, которые сидели вокруг костра и ели жареное мясо на палочках, словно это был барашек на небольшом вертеле. Когда он спросил, что это за мясо, индейцы оттава ответили: это зажаренный англичанин. Они указали на котел, в котором варились остальные части разрубленного тела. Рядом сидели восемь военнопленных, перепуганных до смерти, которых заставили наблюдать за этим медвежьим пиром. Люди были охвачены неописуемым ужасом, подобным тому, который испытывал Одиссей в поэме Гомера, когда чудовище Сцилла уволокло с борта корабля его товарищей и бросило их перед своей пещерой, чтобы сожрать на досуге. Рубо, пришедший в ужас, пытался протестовать. Но индейцы оттава не захотели его даже выслушать. Один молодой воин грубо сказал ему: — У тебя французский вкус, у меня — индейский. Для меня это хорошее мясо. Затем он пригласил Рубо присоединиться к их трапезе. Похоже, индеец обиделся, когда священник отказался. Особую жестокость индейцы проявляли к тем, кто сражался с ними их же методами или почти усвоил их охотничье искусство. Поэтому нерегулярные лесные караульные патрули подвергались особому риску. В январе 1757 г. рядовой Томас Браун из подразделения капитана Томаса Спайкмена рейнджеров Роджерса, одетых в зеленую военную форму, получил ранение в бою на заснеженном поле с индейцами племени абенаков. Он ползком выбрался с поля боя и встретился с двумя другими ранеными солдатами, одного из них звали Бейкер, вторым был сам капитан Спайкмен. Мучаясь от боли и ужаса из-за всего происходящего, они подумали (и это была большая глупость), что могут безопасно развести костер. Почти мгновенно появились индейцы-абенаки. Брауну удалось уползти от костра подальше и спрятаться в кустарнике, из которого он наблюдал за развернувшейся трагедией. Абенаки начали с того, что раздели Спайкмена и сняли с него скальп, пока тот был еще жив. Затем они ушли, прихватив с собой Бейкера. Браун говорил следующее: «Видя эту ужасную трагедию, я решил уползти по возможности дальше в лес и умереть там от полученных ран. Но так как я был близко к капитану Спайкмену, он меня увидел и умолял, ради всего святого, дать ему томагавк, чтобы он мог покончить с собой! Я отказал ему и уговаривал его молиться о милосердии, так как он мог прожить всего еще несколько минут в этом ужасающем состоянии на замерзшей земле, покрытой снегом. Он просил меня передать его жене, если я доживу до того времени, когда вернусь домой, о его страшной гибели». Вскоре после этого Брауна схватили индейцы-абенаки, вернувшиеся на место, где они сняли скальп. Они намеревались насадить голову Спайкмена на шест. Брауну удалось выжить в плену, Бейкеру — нет. «Индейские женщины раскололи сосну на мелкие щепки, подобные небольшим вертелам, и вонзили их в его плоть. Затем сложили костер. После этого приступили к совершению своего ритуального обряда с заклинаниями и танцами вокруг него, мне приказали делать то же самое. По закону сохранения жизни пришлось согласиться… С тяжелым сердцем я изображал веселье. Они перерезали на нем путы и заставили бегать вперед и назад. Я слышал, как несчастный молил о милосердии. Из-за непереносимой боли и мучений он бросился в огонь и исчез». Но из всех индейских практик самое большое внимание ужасающихся европейцев привлекало снятие скальпов, которое продолжалось еще и в девятнадцатом столетии. Несмотря на ряд нелепых попыток некоторых благодушных ревизионистов утверждать, будто снятие скальпов зародилось в Европе (возможно, среди вестготов, франков или скифов), совершенно понятно: оно практиковалось в Северной Америке задолго до того, как там появились европейцы. Скальпы играли серьезную роль в североамериканской культуре, так как они использовались в трех различных целях (а возможно, служили всем трем): для «замещения» мертвых людей племени (вспомним, как индейцы всегда беспокоились о тяжелых потерях, понесенных на войне, следовательно, об уменьшении численности народа), чтобы умилостивить духов погибших, а также для смягчения скорби вдов и других родичей. Французские ветераны Семилетней войны в Северной Америке оставили много письменных воспоминаний об этой страшной форме увечья. Приведем отрывок из записей Пушо: «Сразу после того, как солдат падал, они подбегали к нему, коленями вставали ему на плечи, в одной руке зажав прядь волос, а в другой — нож. Они начинали отделять кожу от головы и отрывать ее одним куском. Это они делали очень быстро, а затем, демонстрируя скальп, издавали крик, который называли «кличем смерти». Приведем и ценный рассказ очевидца-француза, который известен только по своим инициалам — Ж.К.Б.: «Дикарь немедленно схватил свой нож и быстро сделал надрезы вокруг волос, начиная с верхней части лба и заканчивая затылком на уровне шеи. Затем он встал ногой на плечо своей жертвы, лежащей лицом вниз, и двумя руками стащил скальп за волосы, начиная с затылка и перемещаясь вперед… После того как дикарь снимал скальп, если он не боялся, что его начнут преследовать, он вставал и начинал соскребать с него кровь и плоть, оставшиеся там. Затем он делал обруч из зеленых ветвей, натягивал на него скальп, словно на тамбурин, и какое-то время ждал, чтобы он подсох на солнце. Кожу красили в красный цвет, волосы собирали в узел. Затем скальп прикрепляли к длинному шесту и триумфально несли на плече в деревню или в то место, которое выбиралось для него. Но при приближении к каждому месту на своем пути он издавал столько криков, сколько у него было скальпов, извещая о своем прибытии и демонстрируя свою отвагу. Иногда на одном шесте могло оказаться до пятнадцати скальпов. Если их было слишком много для одного шеста, то индейцы украшали скальпами несколько шестов». Невозможно ничем приуменьшить значение жестокости и варварства североамериканских индейцев. Но их действия следует рассматривать и в рамках контекста их воинственных культур и анимистических религий, и в рамках более крупной картины общей жестокости жизни в восемнадцатом столетии. Жители городов и интеллектуалы, которые испытывали благоговейный ужас от каннибализма, пыток, человеческих жертвоприношений и снятия скальпов, с удовольствием посещали публичные казни. А при них (до введения гильотины) приговоренные к казни мужчины и женщины умирали мучительной смертью в течение получаса. Европейцы не возражали, когда «предателей» подвергали варварскому ритуалу казней через повешение, утопление или четвертование, как в 1745 г. казнили повстанцев-якобитов после восстания. Они особенно не протестовали, когда головы казненных насаживали на колы перед городами в качестве зловещего предупреждения. Они терпимо переносили повешение на цепях, протаскивание матросов под килем (обычно это наказание завершалось фатальным исходом), а также телесные наказания в армии — настолько жестокие и суровые, что многие солдаты умирали под плетью. Европейских солдат в восемнадцатом столетии заставляли повиноваться военной дисциплине плетью. Американские туземные воины вели борьбу за престиж, славу или за общее благо клана или племени. Более того, массовые грабежи, мародерство и общее насилие, следовавшие за большинством успешных осад в европейских войнах, превосходили все, на что оказывались способны ирокезы или абенаки. Перед холокостами террора, подобного разграблению Магдебурга в Тридцатилетней войне, бледнеют зверства в форте Уильям-Генри. В том же 1759 г. в Квебеке Вульф был полностью удовлетворен обстрелом города зажигательными ядрами, не беспокоясь о том, какие страдания пришлось переносить невинным мирным жителям города. Он же оставлял после себя опустошенные районы, применяя тактику выжженной земли. Война в Северной Америке была кровавым, жестоким и ужасающим делом. И наивно рассматривать ее как борьбу цивилизации с варварством. Помимо сказанного, специфический вопрос снятия скальпов содержит в себе и ответ. Прежде всего, европейцы (особенно — группы нерегулярных войск, подобные рейнджерам Роджерса) отвечали на снятие скальпов и причинение увечий по-своему. Тому, что они смогли опуститься до варварства, содействовало щедрое вознаграждение — 5 фунтов стерлингов за один скальп. Это была ощутимая добавка к денежному жалованию рейнджера. Спираль зверств и встречных зверств головокружительно вознеслась ввысь после 1757 г. С момента падения Луисбурга солдаты победоносного Хайлендерского полка отрубали головы всем индейцам, попавшемся им на пути. Один из очевидцев сообщает: «Мы убили огромное количество индейцев. Рейнджеры и солдаты Хайлендерского полка никому не давали пощады. Мы снимали скальпы повсюду. Но нельзя отличить скальп, снятый французами, от скальпа, снятого индейцами». Эпидемия снятия скальпов европейцами стала настолько безудержной, что в июне 1759 г. генералу Амхёрсту пришлось выпустить чрезвычайный приказ. «Всем разведывательным подразделениям, а также всем остальным подразделениям армии под моим командованием, несмотря на все представившиеся возможности, запрещается снимать скальпы у женщин или детей, принадлежащих противнику. По возможности их следует забирать с собой. Если такой возможности нет, то их следует оставлять на месте, не причиняя им никакого вреда». Но какая польза могла быть от такой военной директивы, если все знали, что гражданские власти предлагают премию за скальпы? В мае 1755 г. губернатор Массачусетса Уильям Шерл и назначил 40 фунтов стерлингов за скальп индейца-мужчины и 20 фунтов — за скальп женщины. Это, казалось, находилось в согласии с «кодексом» дегенеративных воинов. Но губернатор Пенсильвании Роберт Хантер Моррис проявил свою склонность к геноциду, нацелившись на детородный пол. В 1756 г. он назначил вознаграждение, равное 30 фунтам стерлингов, за мужчину, но 50 фунтов — за женщину. В любом случае, презренная практика назначения вознаграждения за скальпы аукнулась самым отвратительным образом: индейцы пошли на мошенничество. Все началось с очевидного обмана, когда американские туземцы приступили к изготовлению «скальпов» из лошадиных шкур. Затем была введена практика убийства так называемых друзей и союзников только для того, чтобы делать деньги. В достоверно документированном случае, произошедшем в 1757 г., группа индейцев чероки убила людей из дружественного племени чикасави только ради получения вознаграждения. И, наконец, как отмечал почти каждый военный историк, индейцы стали экспертами в «размножении» скальпов. Например, те же чероки, по общему мнению, сделались таким мастерами, что могли изготовить четыре скальпа с каждого убитого ими солдата.

Адмирал Битва за Мён Рян Фильм рассказывает об известной битве за Мён Рян, состоявшейся в 1597 году во время японского вторжения в Корею. Тогда культовому адмиралу Ли Сунсину удалось уничтожить 133 японских корабля имея флот всего в 13 кораблей. http://www.ex.ua/89932849?r=2,23775

Мандат неба. Последние правители Западного Чжоу Подобные речи Чжоу-гун произносил после подавления мятежа, обращаясь к покоренным шанцам. Он продолжал: "Неумолимая небесная кара обрушилась на Инь и уничтожила ее. Чжоусцы лишь помогли ей осуществиться, приняв Мандат Неба... А отнюдь не наше маленькое государство осмелилось отнять Мандат Неба". Сопротивляясь Чжоу, вы лишь "дерзко отвергаете Мандат Неба", - продолжал Чжоу-гун. Он обещает жестоко покарать захваченных шанский вождей, если они опять поднимут оружие против Чжоу, но обещает блестящее будущее им и их потомкам, если они покорятся Мандату неба (читай, Чжоу). Пропаганда чистой воды, но она имела определенный успех, т.к. до самого конца Западного Чжоу проблем с местным населением у чжоусцев больше не было, хотя первое время на них и смотрели, как на варваров. Так доктрина Небесного Мандата стала краеугольным камнем китайской империи. Китай управлялся теперь под прямым влиянием Неба, а его правитель величался Сыном Неба. Сын Неба нес на себе бремя величайшей ответственности, ведь только нерушимое благосостояние народа могло гарантировать сохранение им своей власти. Если же он не справлялся с делами управления, то другой избранник Неба просто обязан был свергнуть его. После смерти достойный Сын неба занимал место в почетном ряду предков правящего дома, которые вершили с небес судьбы земных правителей. Примечательно, что через пять столетий после чжоуского завоевания отдаленный, но прямой, потомок дома Шан писал о том, что очень опасно стараться опять вернуть власть его семье, т.к. "небо давно отвергло Шан". Автоматически, последний свергнутый правитель династии становился одним из самых страшных злодеев в истории. Доктрина Мандата неба спаивала всех китайцев, даже самых низших по положению, т.к. у них было чувство превосходства над остальными народами, заключающееся в том, что только они живут в государстве, созданном велением Неба и им же контролируемым. В основе идеологии китайского государства лежала концепция Небесного Мандата, согласно которому правитель Китая пользуется доверием верховного божества, дозволяющего ему царствовать, но только до тех пор, пока он действует на благо людей. Если же правитель не оправдал доверия Неба, то оно повелевает другому человеку восстать и уничтожить власть тирана. Эту мысль Чжоу пропагандировали с первых лет своего правления. В дальнейшем, каждая новая династия, сменяя предыдущую, заявляла о том, что она обладает Мандатом Неба. Эта идея оказалась настолько продуктивной и привлекательной, что даже о гибели последней династии Цинь в 1912 году говорили как об "утрате ею Мандата". Известный синолог Х. Дабс писал: "Вполне возможно, что китайское государство обязано своим долгожительством именно доктрине Небесного Мандата. Мысль о том, что"Мандат Неба не вечен", вбивалась в головы наследников китайского престола и их наставниками-конфунцианцами, и министрами. Правителей побуждали являть собой образец для всей империи, и не только во имя абстрактных принципов, но и ради того, чтобы удержаться на троне и продолжать династическую линию". Конец Западного Чжоу На самом деле, мы почти не знаем истории Древнего Китая. В лучшем случае нам известны какие-то ничтожные фрагменты и полулегендарные списки правителей. Отличить правду от легендарных сказаний в большинстве случает практически невозможно. Поэтому я приведу лишь перечень наиболее известных правителей Западного Чжоу: Чэн-ван (1115-1079), Кан-ван (1078-1053), Чжао-ван (1052-1002), Му-ван (1001-947), Гун-ван (946-935), И-ван (934-910), Сяо-ван (909-895) и Ли-ван (878-828). Последние правители Западного Чжоу правили очень долго. Ли-ван (878-828 гг. до Р.Х.) и его сын Сяо-гун, правивший под именем Сюань-вана (827-782 гг. до Р.Х.), были последними представителями правящей династии, о которых в источниках упоминается в большинстве случаев с одобрением, но не без критики. Сообщается, что Сюань-ван, например, "взял за образец принципы, завещанные Вэнь-ваном, У-ваном, Чэн-ваном и Кан-ваном, и владетельные князья вновь повернулись к Чжоу". Большинство сохранившихся источников утверждают, что за 46 лет своего правления Сюань-ван проявил себя очень способным правителем, но, безусловно, именно при нем и были заложены все предпосылки падения царства. Сюань-ван, например, вмешивался в дела престолонаследия царства Лу, и даже убил одного из ее правителей, что не могло вызвать популярности ванна у правителей других царств. Но самой важной была проблема варваров: требовалось удерживать в повиновении подчиненных варваров и отражать нападения врагов. Со всем этим комплексом проблем Сюань-ван справиться так и не смог, хотя и очень старался. Под властью китайцев номинально находились многие племена варваров, и для сдерживания южных хуай-и Сюань-ван поставил правителем в одно из пограничных царств своего родного дядю Шэнь-бо. В "Ши цзин" зафиксирован успех от этого мероприятия, т.к. "все чжоуские государства возрадовались, они получили поддержку в борьбе; блистательный Шэнь-бо, старший дядя вана, явился образцом в войне и вере". Но вряд ли все мероприятия Сюань-вана по борьбе с варварами были такими уж удачными, если судить по результатам правления его сына Ю-вана (781-771 гг. до Р.Х.), который оказался последним правителем Западного Чжоу. Очевидно, что Ю-ван был неудачником, т.к. сохранилось много свидетельств о различных стихийных бедствиях и сверхъестественных событиях в годы его правления, предвещавших падение дома Чжоу. Принц Чжао сказал: "Когда на трон взошел Ю-ван, Небо не знало пощады к Чжоу. Правитель был невежественен и порочен, и поэтому утратил престол". Ю-вана обвиняли также и в том, что он назначил на одну из высших должностей правителя государства Го, который "отличался умением говорить, хитростью, искусством лести и алчностью". В результате этого "народ был возмущен" и правитель свергнут. Как все просто! Но к падению дом Чжоу привела проблема варваров, которую Ю-ван не смог разрешить. Из скудных данных источников, исследователи сделали вывод о том, что ван заключил союз с вассалами о совместной борьбе с варварами, но вассалы не выступили в нужный момент или вообще отказали в помощи. В результате, жуны и ди восстали, и Ю-ван погиб в борьбе с варварами. В "Речах царств" дается несколько другая картина гибели Западного Чжоу. Вначале беседуют между собой Хуань-гун, занимавший при Ю-ване пост Управляющего работами, и Великий Секретарь. Хуань-гун говорит, что власти Чжоу осталось жить недолго, и он хотел бы знать, где можно найти спасение. Великий секретарь заявляет, что наиболее сильные китайские государства утратили расположение к дому Чжоу, а варвары представляют собою внушительную силу. Потом повествуется о вражде между Ю-ваном и правителем царства Шэн, которое создавалось как "опора Чжоу" и "защитная стена" от варваров. Теперь правитель Шэн объединился с двумя варварскими племенами, напал на чжоуского вана и убил его. Сын последнего вана был возведен на престол в восточной столице под присмотром наиболее влиятельных князей.

Изобразительные искусства В 1384 году в Лелингене состоялась встреча, которая должна была привести к заключению перемирия между Францией и Англией. Все необходимые приготовления были возложены на герцога Беррийского, и он велел увешать все стены старой капеллы, где должны были состояться высокие переговоры, шпалерами с изображениями великих битв древности. Когда Джон Гонт, герцог Ланкастерский, увидел их, он пожелал, чтобы картины сражений были убраны. Он указал, что тем, кто стремится к миру, негоже иметь у себя перед глазами изображения битв и разрушений. Были вывешены новые шпалеры, изображавшие орудия пыток из Страстей Господних. Знатные люди далеко не всегда могли легко и быстро встретиться друг с другом, поэтому важную роль при знакомстве друг с другом для обручения играл портрет. Когда Филипп Добрый в 1428 году отправил в Португалию особую миссию, чтобы посватать себе невесту, с ней отправился и Ян ван Эйк, которому было поручено написать портрет принцессы. Широко известна легенда о том, что Ричард II при сватовстве к шестилетней Изабелле Французской влюбился в нее при одном взгляде на портрет принцессы. Когда юный король Карл VI должен был жениться, он долго колебался между тремя кандидатурами: Изабеллой (1371-1435), дочерью герцога Баварского Стефана III (1337-1410), Марией, дочерью герцога Австрийского Альбрехта III (1350-1395), и Изабеллой (1369-1413), дочерью герцога Лотарингского Иоанна (Жана) I (1339-1390). Наконец, лучшему живописцу поручили написать портреты каждой из трех принцесс. Портреты показали королю, и он остановил свой выбор на четырнадцатилетней Изабелле Баварской, которую он нашел красивее прочих. Часто во время церемонии погребения знатных лиц возникала необходимость иметь зримый образ умершего. При погребении в Сен-Дени Бертрана дю Геклена в 1380 году в церкви появились четыре верховых, закованных в латы, рыцаря, "представляя особу умершего, каковым он был при жизни". Известен счет, относящийся к 1375 году, который упоминает о погребальном обряде в доме Полиньяка: "пять солей Блэзу, представлявшему на похоронах усопшего рыцаря". На королевских похоронах это чаще всего была кожаная кукла, облаченная в королевское платье, причем делалось все, чтобы достичь наибольшего сходства. Иной раз в траурных процессиях насчитывалось несколько подобных изображений, которые приковывали внимание толпы. В XV веке во Франции появились посмертные маски, которые, по-видимому, ведут свое происхождение от таких разряженных кукол. В Вестминстерском аббатстве хранятся восковые изображения, использовавшиеся при торжественных погребениях английских королей. Древнейшим из них является изображение Карла II. К этому примыкает и обычай знатных флорентийцев еще при жизни вывешивать в церкви Сантиссима Аннунциата свои изображения, вылепленные из воска в натуральную величину. Многие известные нам художники сочетали написание картин на религиозные темы не только с иллюминированием рукописей и раскрашиванием статуй. Они писали и жанровые картины, расписывали гербы и знамена, создавали костюмы для участников турниров и образцы парадной одежды. К сожалению, до нашего времени из произведений светского искусства, кроме портретов, очень мало что сохранилось. Так, например, жанровые композиции Яна ван Эйка и Рогира ван дер Вейдена на светские темы либо полностью утрачены, либо дошли до нас в виде позднейших копий. Мельхиор Бруделарм (известен с 1381-1409), первый живописец Людовика Мальского (1330-1384), графа Фландрии, а затем и его зятя, первого герцога Бургундского, расписал пять седел для графского дома. Он изготовил и расписал механические диковины, которые в замке Эден обливали или посыпали прибывавших туда гостей. Он работал над походным экипажем герцогини. Он руководил пышным украшением кораблей, собранных герцогом Бургундским в 1387 году в гавани Слейса для неосуществленной экспедиции против Англии. Ян ван Эйк (1390-1441) изготовил для герцога Филиппа Смелого карту мира, на которой с изумительным изяществом были выписаны города и страны. Хуго ван дер Гус (1435-1482) многократно воспроизвел изображение папского герба на щитах, которые вывесили на городских стенах Гента по случаю дарованию городу папского отпущения грехов. Герард Давид (1460-1523) должен был расписать ставни помещения в здании гильдии пекарей в Брюгге, куда в 1488 году был заключен император Максимилиан, чтобы несколько скрасить пребывание монаршей особы в неволе. Увы! Почти ничего из этой пышной и блестящей картины средневековой жизни нам не дано увидеть. До нас дошли только крохи или схематические и неполные изображения на миниатюрах. А ведь тот же Фруассар мало чем так восхищался, как красотой кораблей. Их вымпелы, богато украшенные гербами, развевались на верхушках мачт и иной раз бывали такой длины, что касались воды. Такие невероятно длинные и широкие вымпелы можно увидеть на мачтах кораблей, изображенных Питером Брейгелем (1525-1569). Корабль Филиппа Смелого, над украшением которого в 1387 году трудился Мельхиор Бруделарм, весь сиял синевою и золотом. Большие геральдические щиты украшали высокую кормовую надстройку. Паруса были сплошь покрыты изображениями маргариток и вензелями герцогской четы с девизом "Не терпится" ("Il me tarde"). Вся знать старалась перещеголять друг друга в стремлении украсить как можно более пышно суда этой несостоявшейся экспедиции. Фруассар писал, что для художников наступили хорошие времена: они зарабатывали столько, сколько хотели, и их еще не хватало. Фруассар утверждал, что многие велели полностью покрывать мачты своих кораблей листовым золотом. Особенно не жалел расходов Ги де ла Тремуй (ум. 1396), который истратил на это более двух тысяч ливров: "Нельзя было ничего ни измыслить, ни выдумать для еще большего великолепия, чего бы господин де ла Тремуй в своих кораблях уже не распорядился бы сделать. И все это оплачивали бедняки по всей Франции..." Желтый цвет тогда означал враждебность. Вот граф Генрих Вюртембергский (1448-1519), вместе со своей свитой облаченной в желтое, проследовал мимо герцога Бургундского "и дал знать герцогу, что затеяно сие было против него".

"Крокодил" Чуковского. Корней Чуковский однажды с горечью написал: "Я написал двенадцать книг [Например, "Некрасов как художник", "Уолт Уитмен", "Жена поэта", "Футуристы" и проч. - Прим. Ст. Ворчуна.], и никто на них никакого внимания. Но стоило мне однажды написать "Крокодила", и я сделался знаменитым писателем". Большой набор своих сказочных поэм Чуковский называл "мои крокодилиады". Примерно в 1915 году Чуковский читал кому-то вслух повесть Ф.М. Достоевского "Крокодил, необыкновенное событие, или Пассаж в Пассаже". В комнату вошел И.Е. Репин. Дальше предоставим слово самому Чуковскому: "Вошел и тихо присел на диванчик. И вдруг через пять минут диванчик вместе с Репиным сделал широкий зигзаг и круто повернулся к стене. Очутившись ко мне спиной, Репин крепко зажал оба уха руками и забормотал что-то очень сердитое, покуда я не догадался перестать". Странное, на первый взгляд, поведение Репина объясняется тем, что с самого выхода этой повести демократическая русская критика считала ее пасквилем на Чернышевского, хотя сам Достоевский с негодованием отвергал саму возможность такого пасквиля. Достоевского никто не слушал, его тут же зачислили в реакционные писатели, и Репин находился в плену этих взглядов. Как и вся прогрессивная русская интеллигенция того времени. А сейчас мы с удовольствием читаем даже "Дар" Набокова, и позиция автора в отношении Чернышевского уже почти никого не возмущает. И, слава Богу! "Крокодил" Чуковского, несомненно, имеет своим литературным первоисточником "Крокодила" Достоевского. Вот как Достоевский писал в своей повести: "Ибо, положим, например, тебе дано устроить нового крокодила - тебе, естественно, представляется вопрос: какое основное свойство крокодилово? Ответ ясен: глотать людей. Как же достигнуть устройством крокодила, чтоб он глотал людей? Ответ еще яснее: устроить его пустым". "Крокодил" Чуковского и устроен именно по такому рецепту Достоевского. Но Крокодил Достоевского был не единственным источником для Крокодила Чуковского. Следует помнить, что в те годы огромной популярностью пользовалась песенка "По улицам ходила большая крокодила". Многие распевали стихи Н. Агнивцева (на музыку Ю. Юргенсона) "Удивительно мил жил да был крокодил". Так что крокодилы в то время были у всех на слуху и пользовались бешеной популярностью. У Чуковского эти крокодилы были, несомненно, тоже на слуху. Сам Чуковский о происхождении первого наброска своей сказки писал в своих воспоминаниях следующее: "Но случилось так, что мой маленький сын заболел, и нужно было рассказать ему сказку. Заболел он в городе Хельсинки, я вез его домой в поезде, он капризничал, плакал, стонал. Чтобы как-нибудь утихомирить его боль, я стал рассказывать ему под ритмический грохот поезда:"Жил да был Крокодил. Он по улицам ходил..." Стихи сказались сами собой. О их форме я совсем не заботился... Единственная была у меня забота - отвлечь внимание ребенка от приступов болезни, томившей его... Поэтому я тараторил, как шаман..." Описанный эпизод не подтверждается дневниковыми записями Чуковского, и даже отчасти противоречит им, но для нас с вами, уважаемые читатели, это не очень уж и важно. Вернемся все же к "Крокодилу" Достоевского. В сказке Чуковского есть один куплет, на который обращают довольно мало внимания. Вспомните, что, вернувшись в Африку, Крокодил Чуковского рассказывает своим коллегам: "Вы помните, меж нами жил Один веселый крокодил: А ныне там передо мной, Измученный, полуживой, В лохани грязной он лежал..." А теперь обратимся к Достоевскому: "...стоял большой жестяной ящик в виде как бы ванны, накрытый крепкою железною сеткой, а на дне его было на вершок воды. В этой-то мелководной луже сохранялся огромнейший крокодил, лежавший как бревно, совершенно без движения и, видимо, лишившийся всех своих способностей..." Некая дамочка даже замечает: "Мне кажется, ваш крокодил не живой". Получается, что Крокодил Чуковского рассказывает в Африке о горестной судьбе Крокодила Достоевского. Крокодил у Достоевского бессловесное существо, но его хозяин немец, и Крокодил Чуковского говорит по-немецки. Германофобия, как известно, с 1914 года охватила чуть ли не все слои русского общества. Я уж не говорю о бессмысленном переименовании Петербурга в Петроград. Писатель Л. Пантелеев вспоминал про "отпечатанные в типографии плакатики, висевшие на каждой площадке парадной лестницы пурышевского дома на Фонтанке, 54:"По-немецки говорить воспрещается". Крокодилу Чуковского предъявляется аналогичное обвинение: "Как ты смеешь тут ходить, По-немецки говорить?" Иногда закрадывается мысль: а не пародия ли "Крокодил" Чуковского? Ведь строки Чуковского, где "Милая девочка Лялечка! С куклой гуляла она..." - точно воспроизводят ритмический строй баллады Некрасова "О двух великих грешницах". Сама "девочка Лялечка", как писал Чуковский "это его (художника З.И. Гржебина) дочь - очень изящная девочка, похожая на куклу". В заключение отмечу, что многие писатели и исследователи довольно высоко оценивали именно литературные и лингвистические высоты "Крокодила". Ю. Тынянов в свое время даже написал шуточный экспромт: "Пока Я изучал проблему языка Её вы разрешили В "Крокодиле". На этом мы и распрощаемся с опасным животным.