Yorik

Анекдоты об Аврааме Линкольне. Его афоризмы Точка зрения Однажды Авраама Линкольна упрекнули в том, что он отстаивает точку зрения противоположную той, которую он отстаивал еще накануне: "Нельзя же столь стремительно менять свою точку зрения!" Линкольн возразил: "Почему? Я невысокого мнения о людях, которые не могут сегодня стать умнее, чем вчера!" Линкольн и Грант Президенту Линкольну недоброжелатели генерала Гранта со всех сторон нашептывали, что тот слишком много пьет. Линкольн на это только поинтересовался: "Выясните, какой сорт вина предпочитает генерал Грант, чтобы я мог послать остальным генералам по бочке". В начале своего правления президент Линкольн отшивал многочисленных соискателей государственных должностей словами: "Я не могу уподобиться хозяину дома, который так занят сдачей комнат в одном конце здания, что не имеет возможности погасить начавшийся пожар в другом". Генерал МакКлеллан был сторонником выжидательной тактики, и сам никогда не спешил вступать в боевые действия против южан. Однажды он получил следующее послание от Линкольна: "Мой дорогой генерал! Если Вам сейчас не нужна Ваша армия, я хотел бы ее одолжить на некоторое время. С уважением Линкольн". Когда Линкольн узнал, что южане захватили в плен несколько генералов и весь обоз, он воскликнул: "Какая ужасная потеря!" И пояснил своим соратникам: "Ведь каждый мул стоит двести долларов!" Штраф за анекдот Когда Линкольн был еще простым адвокатом, произошел случай, вошедший в историю США: один из секретарей суда был оштрафован за оскорбление суда. Дело было так. Линкольн вошел в зал, когда уже шло заседание суда, подошел к одному из секретарей и рассказал ему такую смешную историю, что тот не выдержал и громко расхохотался. Разгневанный судья изрек: "Я требую положить конец этому безобразию, так что можете оштрафовать себя на пять долларов". Тогда это были довольно приличные деньги. Секретарь извинился перед судьей и всеми присутствующими, заплатил штраф, но сказал, что услышанный анекдот стоил такой суммы. После окончания заседания судья подозвал этого секретаря и попросил рассказать анекдот от Линкольна. Прослушав его, он тоже не смог удержаться от смеха и с трудом проговорил: "Можете забирать свой штраф обратно". К сожалению, мы так и не знаем в точности, какой именно анекдот тогда рассказал Линкольн секретарю суда. Пришла пора, уважаемые читатели, ознакомить вас с некоторыми из известных высказываний Авраама Линкольна. Из высказываний Авраама Линкольна Когда я делаю добро, я чувствую себя хорошо. Когда я поступаю плохо, я чувствую себя плохо. Вот моя религия. Можно дурачить часть народа все время; можно дурачить весь народ некоторое время, но нельзя дурачить все время весь народ. Во время президентских выборов 1864 года, которые проходили во время Гражданской войны в США, Линкольн выдвинул лозунг, принесший ему успех: "Коней на переправе не меняют". Впоследствии этот же лозунг с успехом использовал президент Рузвельт во время выборов в 1944 году. Если вы держите слона за заднюю ногу, и он вырывается, то самое лучшее - отпустить его. Брак - и не рай и не ад, это просто чистилище. Книги нужны, чтобы напоминать человеку, что его оригинальные мысли не так уж новы. Об одном своем коллеге-адвокате Линкольн говорил, что в искусстве укладывать максимум слов в самую крохотную мысль ему не было равных. Избирательный бюллетень сильнее пули. Я не хотел бы быть рабом, и не хотел бы быть рабовладельцем. Это выражает мое понимание демократии. Когда бы ни пришлось мне умереть, я хочу, чтобы люди, знавшие меня лучше других, сказали, что я всегда выпалывал чертополох и выращивал цветы везде, где, по моему разумению, цветы могли расти. Овца и волк по-разному понимают слово "свобода", в этом суть разногласий, господствующих в человеческом обществе. Вернемся к анекдотам об Аврааме Линкольне Логика Линкольна Когда Авраам Линкольн был еще простым адвокатом в сельской глубинке, он как-то ехал по своим делам на лошади и встретил знакомого фермера. Он поздоровался с ним: "Здравствуй, Том!" Фермер ответил: "Здравствуй, Эйби!" Но приветствиями дело не закончилось, и между ними состоялся следующий диалог. Том: "Знаешь, Эйби, я скоро приду к тебе по одному делу". Линкольн: "А что случилось, Том?" Том: "Ты знаешь Джима, чей участок граничит с моим? Так он мне мешает, и я хочу подать на него в суд". Линкольн: "Том, ты что, поссорился с ним по-настоящему?" Том: "Нет". Линкольн: "Он, ведь, не такой уж плохой сосед, не так ли?" Том: "Верно, Эйби, терпеть можно". Линкольн: "Он ведь твой сосед уже много лет?" Том: "Да, лет пятнадцать". Линкольн: "И частенько вы с ним совсем неплохо ладили?" Том: "Верно, Эйби". Линкольн: "Слушай, Том. Видишь мою лошадь? Это не очень хорошая лошадь, и иногда она выводит меня из себя. Но, все-таки, она не такая уж и плохая. Ведь мне понадобится много времени, чтобы привыкнуть к недостаткам другой лошади: ведь у каждой лошади есть свои недостатки. Вот и вы с Джимом должны ладить, как я со своей лошадью". Том немного подумал и согласился: "Пожалуй, ты прав, Эйби". А Линкольн с умиротворенной улыбкой продолжил свой путь на, пусть и не слишком хорошей, но своей, лошади. Бог и Линкольн Один ирландец в церкви спросил у жителя Вашингтона: "Скажите, а президент Линкольн тоже молится?" Тот ответил: "Да, молится, но Господь Бог полагает, что Авраам просто подшучивает над ним". О сосках у мужчин Однажды Линкольна спросили: "Как вы полагаете, зачем мужчине соски?" Он немедленно ответил: "Если каким-то чудом, как бы невероятно это не казалось, мужчина родит ребенка, то он сможет выкормить его грудью". В заключение я хочу привести анекдот, лишь косвенно связанный с Линкольном. В обход президента У генерала Шермана спросили, как ему удается приводить в исполнение приговоры военно-полевых судов, несмотря на линкольновские помилования мятежников. Шерман ответил: "Виновных я сразу расстреливаю".

Западники и славянофилы еще дружески встречались на вечерах, в том числе и у Языкова. Там можно было встретить Аксакова, Герцена, Грановского, Киреевских, Хомякова, Чаадаева и многих других. Ю.Ф. Самарин писал: "Оба кружка не соглашались почти ни в чем, тем не менее ежедневно сходились, жили между собою дружно и составляли между собою как бы одно общество; они нуждались один в другом и притягивались взаимным сочувствием, основанным на единстве умственных интересов и глубоком обоюдном уважении". Н. Языков в это же время писал брату Александру о новых веяниях в обществе: "...лекции Грановского делают такого шуму в Москве!.. Бывало ли когда доселе, чтобы на балах девицы и дамы с кавалерами разговаривали о средней истории? Лет 15 тому назад они едва ли знали, что она есть на свете. А теперь это вошло в моду, вошел в моду и разговор по-русски..." Москва отпраздновала окончание курса лекций Грановского, которыми так восхищалась. Было торжественное поднесение подарков и обед в доме Аксаковых. Языков писал об этом обеде: "Обед Грановского был очень пышен и очень весел, т.е. пьян. Противные партии на нем не только что съехались, но и сошлись, обнимались и целовались... Но мне как-то не верится, чтобы Запад мог искренне примириться или помириться с Востоком!" В 1843 году, возвратившись из Италии, Языков шутливо писал И. Киреевскому: "Ивану Васильевичу Киреевскому мой поклон: я не люблю Ивана Васильевича Грозного, но люблю Ивана Васильевича Киреевского". А.С. Хомяков тогда удалился в деревню, и Языков пишет о нем: "Алексей Степанович совершенно углубился в корнерытие, - очень хитро подводит всю Европу под свою славянщину". В начале января 1844 года из Симбирска в Москву приехал и поселился у брата Петр Михайлович Языков. Большую часть времени он пролеживал на диване, но по вторникам оживлялся, вмешивался в споры о "народности" и искал случая столкнуть двоих в споре. Именно по такому случаю Свербеев и назвал его Мефистофелем. Сам Петр Михайлович в суть дела глубоко не вникал, так как считал, что никакого дела-то в этих спорах и нет, - все правы и все неправы. В это же время Чаадаев говорил (кому-то из славянофилов): "Ваша партия меня ославила западным, а я русский более, нежели кто-нибудь!" К. Аксаков доказывал, что на Западе - "душа убывает", заменяется законодательством, совесть становится ненужной, человек превращается в механизм. Государство должно давать больше простора внутренней жизни человека, и тогда (при условии свободы печати!) общество сможет найти истинный путь. Русский народ - народ безгосударственный, признавая законы, он в них не нуждается, умея жить по совести... (Или, как теперь говорят, по понятиям, что ли?) В мае 1844 года Языкова навестил, по-родственному, Алексей Петрович Ермолов. Об этом визите Языков писал брату: "Наговорил мне много комплиментов. Меня крайне поразила его эстетическая физиономия!.. Он просидел у меня два часа сряду. Он пробудил во мне горькие чувства! Можно ли русскому не проклинать того времени, когда такой человек на вопрос:"Что поделываешь, Алексей Петрович?" - отвечает: "Книги переплетаю, ваше императорское величество". После Грановского Шевырев начал читать в московском университете курс лекций по истории древней русской литературы. Они также имели огромный успех, и народу набивалось не меньше, чем на лекции Грановского. Но не все приветствовали это начинание. Языков писал: "...партия Чаадаева и партия Грановского, что почти одно и то же, кричат и вопят, видя его победу и одоление. Герцен и не ходит на его лекции... Лекции Шевырева возбуждают их злость именно не тем, что он часто обнаруживает непристойные стороны католицизма, а тем, что в этих лекциях ясно и неоспоримо видно, что наша литература началась не с Кантемира, а вместе с самой Россией, что эта литература развивалась совершенно сообразно развитию самой России до Петра. Шевырев в этом смысле просто открыл Америку". Иван Киреевский в письме к писательнице Анне Петровне Зонтаг, своей тетке по матери, сообщал: "Несколько памятников, говорили они (западники), еще не составляют словесности; литература наша началась с Ломоносова... Представьте себе их удивление, когда после самых первых чтений они должны были убедиться, что лекции о древней русской словесности имеют интерес живой и всеобщий... Лекции Шевырева представляют особенную значительность. Эта новость содержания, это оживление забытого, воссоздание разрушенного есть, можно сказать, открытие нового мира нашей старой словесности..." Шевырев не был славянофилом, он был "просто" патриотом, но его выступления славянофилы приняли как выражение своих устремлений. Поэтому они посчитали оскорбительным выпад Герцена, который назвал лекции Шевырева "бредом". Разгоралась резкая полемика между западниками и славянофилами. Хотя представители этих сторон и были связаны узами давней и сердечной дружбы, но осенью 1844 года между ними произошел окончательный разрыв. Да и не мудрено: ведь славянофилы с восторгом приняли лекции Грановского [Погодин не был славянофилом], а Грановский и иже с ним - не приняли лекций Шевырева. В декабре 1844 года Языков написал свое знаменитое и очень сердитое стихотворение "К ненашим", в котором впервые резко выступил против западников. Эти стихи вызвали настоящую бурю в Москве, но Гоголь одобрил их: "Сам Бог внушил тебе прекрасные и чудные стихи "К ненашим". Душа твоя была оргАн... Они еще лучше самого "Землетрясенья" [еще одного известного стихотворения Языкова] и сильней всего, что у нас было писано доселе на Руси". Вот как высоко Николай Васильевич оценил эти стихи! Тут же последовало послание "Константину Аксакову", в котором поэт нападал на тех, кто "нашу Русь злословит". Это стихотворение тоже наделало много шуму. С чьей-то подачи Грановский принял на свой счет "блистательного лакея" и разразился скандал. Языков писал Гоголю: "Некие мужи, важные и ученые, старые и молодые, до того на меня рассердились, что дело дошло бы, дескать, до дуэли, если бы сочинитель этих стихов не был болен". Дуэль и на самом деле чуть не состоялась, когда вместо Языкова на бой с Грановским вызвался идти Петр Киреевский. В эту вражду масла подливала еще и "православная партия", яркими представителями которой были Ф.Ф. Вигель и М.А. Дмитриев. Они распространяли стихи Языкова и подставляли к ним имена Чаадаева, Грановского и Герцена. К. Аксаков счел своим долгом дать стихотворную отповедь "православным". В конце декабря 1844 года в Москве произошел новый скандал. "Вся Москва" съехалась на бал к влиятельной старухе Марье Васильевне Обресковой (из рода Ермоловых), родственнице Н. Языкова, чтобы поздравить ее с наступающим Рождеством. На этом балу и разнеслась весть о том, что накануне, на вечере у Павловых [Каролина Павлова была известной поэтессой], Чаадаев "громогласно назвал Ермолова "шарлатаном". А в Москве тогда было два идола - Ермолов и Чаадаев! Они не были ни друзьями, ни врагами, но в глазах общества они были антиподами: патриот и хулитель России. Чаадаев назвал Ермолова "шарлатаном" публично, но не в глаза. Что он еще говорил при этом, тут же забыли, а это слово запомнилось. Бомба взорвалась! Языков с возмущением пишет брату: "Звон пошел и разнесся по всей Москве! Не правда ли, что это этакая наглость есть оскорбление общенародное, личное всем и каждому?" Уже 25 декабря он написал и прочел на своем "вторнике" стихотворение "Старому плешаку", в котором Чаадаев не был упомянут, но адресат-то послания был более чем прозрачен. Стихи были моментально подхвачены и разлетелись по всему московскому обществу. Так совершился окончательный раскол между "западниками" и "московскими", а стихи Языкова вошли как клин в образовавшуюся между ними трещину.

Вот Полибий, со слов Страбона, наносит нокаутирующий удар по Пифею: "Прежде на этой реке [Лигер, т.е. Луаре] был торговый порт, называемый Корбилоном; о нем Полибий, ссылаясь на баснословные рассказы Пифея, сказал:"Никто из всех массалиотов, которые беседовали со Сципионом, не мог сообщить на его вопрос о Бреттании ничего достойного упоминания и никто из жителей Нарбона или Корбилона (а это были наилучшие города в этой стране). Однако Пифей осмелился наговорить столько лжи относительно Бреттании". Попытаемся суммировать сохранившиеся хоть в таком виде мнения Полибия: никаких особенно конкретных возражений против сообщений Пифея у Полибия нет - не верю, и все! Никто вообще ничего о Бреттании не знает, а этот понавыдумывал... Да еще Пифей какое-то далекое Туле придумал, о котором никто из просвещенных греков и римлян даже не слышал. Значит, все рассказы Пифея являются выдумками, хотя такой уважаемый человек, как Эратосфен, почему-то ему верит, но это его личное дело. Пусть такая доверчивость останется на совести этого почтенного ученого, хотя она и роняет его репутацию, - по мнению Полибия, разумеется. Еще Полибий считает, что Пифей был бедняком, а потому не мог финансировать столь продолжительную и дорогостоящую экспедицию. А раз так, то все его сообщения являются ложью. Но ни нам, ни Полибию ничего неизвестно ни о состоянии Пифея, ни об источниках финансирования его экспедиции. Ведь эту экспедицию вполне могла финансировать группа купцов, или вообще скинулась вся торговая верхушка Массилии - это было очень даже в их интересах - поиск источников ценного сырья, олова и янтаря. Кроме того, Полибий расспрашивал местных жителей, но никто ему ничего не рассказал ни о Британии, ни о северных землях. Странное замечание! Такая информация всегда и во всех странах была очень ценной и как бы имела гриф "Совершенно секретно" - она не предназначалась для широкой публики даже в Массалии, не говоря уже о других городах. Так что большинство граждан названных приморских городов просто ничего и не могли знать о содержании сочинений Пифея, а те, которые что-то знали, не спешили делиться своими сведениями с римлянами. А Полибия это почему-то удивляет! Еще следует заметить, что Полибий пользовался или плохим списком трудов Пифея, или намеренно исказил всего одну букву, а иначе текст читался бы так: "поскольку она была доступна", а не "посуху". Не стоит превращать морское путешествие Пифея в сухопутную экспедицию, пусть даже по Британии. Оценка в сорок тысяч стадий также вызывает сомнения, т.к. Плиний со слов Пифея же оценивает побережье Британнии в 30 000 стадиев, а сам Страбон в другом месте упоминает даже 20 000 стадиев, что уже очень близко к действительности. С названием Танаис тоже не все ясно: некоторые считают, что Танаисом Пифей и его современники назвали реку Дуне или Данга, впадавшую в Куршский залив, а вовсе не Дон, который был известен как Танаис во времена Страбона. Перейдем теперь к отзывам о Пифее самого Страбона (64 г. до Р.Х. - 23 г. после Р.Х.), который писал лет на сто пятьдесят позже Полибия (200-120 гг. до Р.Х.) и вряд ли держал в своих руках труды Пифея - они даже у римлян считались засекреченными. Однако это обстоятельство не помешало ему отругать Пифея множество раз. Вот типичное упоминание Пифея у Страбона: "Незнакомство с этими [северными] странами заставляет придавать значение тем, кто сочинил мифические "Рипейские горы" и "гиперборейцев", а также всем этим выдумкам Пифея из Массалии о стране вдоль океанского побережья, которые тот прикрывал своими сведениями из астрономии и математики". Сквозь зубы и мимоходом Страбон вынужден был признать, что презренный Пифей все же обладал какими-то сведениями (а не знаниями) из астрономии и математики. Но это явный промах со стороны маститого ученого - не следовало ему упоминать об этом. Ведь невольно получилось, что Пифей тоже был ученым! Неувязочка со стороны Страбона вышла. Посмотрим, что же это за выдумки Пифея о северных странах, опять же, со слов Страбона: "Туле, по словам Пифея, отстоит от Бреттании к северу на 6 дней морского пути и находится вблизи замерзшего моря". Это же надо такое придумать - забрался на 6 дней пути к северу от Британии! Да там же совершенно необитаемые земли, там жизнь попросту невозможна, как известно всем современным ученым. А он там, видите ли, плавал, да еще придумал замерзшее море. Кто в эти сказки поверить может? Вот еще несколько цитат из Страбона. "Ведь Пифей, рассказывающий о Туле, считается отъявленным лгуном, и люди, видавшие Бреттанию и Иерну, не упоминают о Туле, но зато говорят о других маленьких островках около Бреттании". "Пифей же заявляет, что длина Бреттании больше 20 000 стадий... В его сообщениях об остимиях и о странах на другом берегу Рена [Рейна] вплоть до Скифии содержатся сплошные выдумки. Но тот, кто наговорил столько лжи об известных странах, едва ли в состоянии сообщить правду о местностях никому не знакомых". Здесь длина береговой линии Британии уже составляет 20 000 стадий. А что такого нелепого наговорил Пифей об известных странах, Страбон почему-то не сообщает. Люди же, побывавшие в Британии (скорее всего, в южной ее части), о Туле ничего не слышали, так как плавать на север от Британии они и не собирались. Вот еще цитата из Страбона: "К этому следует присоединить, говорит Эратосфен, расположенный против Иберии с наклоном к Западу изгиб Европы за Геракловыми Столпами и простирающийся не менее чем на 3000 стадий. Необходимо добавить еще все мысы, особенно же мыс остимиев, называемый Кабеем, и острова около него. По словам Пифея, самый крайний из этих островов - Уксисама - отстоит на 3 дня морского пути... Все эти местности лежат к северу, они кельтские, а не иберийские или же скорее - это фантазия Пифея". "Далее обитают осисмии, или остимии, как их называет Пифей. Живут они на мысе, довольно далеко выступающем в океан, но не настолько, как утверждают он и те, кто ему поверил". В этом месте Пифей описывал западное побережье Испании, Бискайский залив и полуостров Бретань, но океанское побережье Галлии даже во времена Страбона было известно не очень хорошо, а сам Страбон, как известно, к тем местам и не приближался. Но это не мешает ему сомневаться в достоверности любых сообщений Пифея о неизвестных Страбону землях. Изредка у Страбона встречается и нейтральное упоминание о Пифее, но очень уж редко: "... параллель, пересекающая Византий, та же самая, что пересекает Массалию, как установил Гиппарх на основании свидетельств Пифея". Но уже через пару страниц Страбон исправляется и говорит о том же самом в привычном для себя тоне: "Гиппарх говорит, что в Византии отношение гномона к тени такое же, как, по словам Пифея, в Массалии... Пифей, который всюду обманывает людей, и в данном случае, вероятно, также совершенно извращает истину". Вот это уже слова настоящего Страбона! "... в области племен, живущих на 6300 стадий к северу от Массалии, по свидетельству Пифея (но со слов Гиппарха) самый длинный день составляет 19 равноденственных часов". Это сообщение Страбон почему-то оставляет без комментариев. Зато другое сообщение о северных странах Страбон решительно отвергает: "Пифей из Массалии говорит, что Туле, самый северный из Бреттанских островов, является наиболее отдаленной страной и там летний тропик одинаков с полярным кругом [т.е. широту Туле Пифей оценивал в 66? с.ш.]. У других писателей я не нашел ничего по этому вопросу: ни о том, что существует какой-то остров Туле, ни о том, что земля до тех пор обитаема... Я полагаю, что северный предел обитаемого мира гораздо южнее того места..." Какое еще там Туле! Никто об этом и не слышал. Да и жить-то в тех широтах уже невозможно. Ведь сам Страбон считал, что остров Иерна (Ирландия) "лежит за Бреттанией и из-за холода почти необитаем, так что области, лежащие дальше, считаются ненаселенными". Вот так все просто! Считаются ненаселенными. Так что все сообщения Пифея об этих землях являются антинаучными. Следовательно, все сообщения Пифея являются ложью. Вот такова была логика великого ученого древности Страбона.

Уважаемые читатели! Данным выпуском Старый Ворчун начинает цикл публикаций о жизни Костромы в конце XIX и начале XX веков. Это будут краткие очерки, зарисовки и бытовые сцены из жизни русского провинциального, но губернского, города. Вы познакомитесь с реально жившими людьми и сможете хоть немного почувствовать атмосферу жизни российской глубинки, которую можно встретить только на страницах воспоминаний людей, живших в ту безвозвратно ушедшую эпоху. Быт, естественно, ушёл навсегда, а вот нравы... Об этом, впрочем, судите сами. Может быть, прочитав эти заметки, вы лучше сможете понять, какой она была, та, утраченная, Россия? Старый Ворчун (Виталий Киселёв) Церковь на гноище У Большой Костромской мануфактуры в XIX веке было трое владельцев: Михаил Третьяков (отец братьев Третьяковых, основавших Третьяковскую галерею), Владимир Андреевич Коншин и Константин Кашин. Они пожертвовали деньги на строительство новой церкви, которая и была выстроена к 1890 году и получила название "Косьма и Дамиан, что на гноище". Такое название церковь получила, во-первых, для отличия от другой костромской церкви тоже Косьмы и Дамиана, а также потому что в 1654-1657 годах на этом месте хоронили умерших от чумы. Их было так много, что для захоронения трупов была вырыта глубокая траншея. Тела умерших просто складывали в траншею друг на друга, без гробов, и лишь слегка присыпали землею. Когда эпидемия закончилась, это место основательно засыпали землёй, так что образовалась горка. В начале XIX века детвора зимой каталась с этой горки на санках. Летом же любознательные детишки копались в этой горке и извлекали из неё кое-какие предметы и человеческие кости и черепа. Однажды черепа и кости ребята развесили на пожарной лестнице дома, в котором жил директор гимназии Чурилов. Был большой скандал, всех ребят собрали и объяснили им, что даже старые кости еще могут быть заразными. О святотатстве таких раскопок речь почему-то не зашла. Под страхом порки детям было запрещено раскапывать эту горку. "Хождение по водам" Построенную церковь решили украсить картиной "Хождение по водам", которая должна была занимать всю заднюю стену летней церкви. Её размеры были 5,78 х 7,14 метров. Почему было решено украсить церковь не фреской, а картиной, написанной масляными красками, теперь уже трудно установить. Для выполнения этой работы пригласили известных художников: Василия Поленова, Константина Коровина и Валентина Серова. Поленов приехал в Кострому, но работать в церкви отказался. Он только нарисовал эскиз Христа, выступающего из туманного марева над водой, и уехал. Коровин и Серов выполнили заказ, но совсем в другом стиле. К сожалению, до наших дней эта картина, как и многие другие христианские святыни и реликвии, уничтоженные и пропавшие за годы советской власти, не сохранилась. Хлопоты о железной дороге В 1882 году городские власти начали хлопотать о проведении в Кострому железной дороги. От городской Думы в Петербург была послана депутация, которая была даже принята императором Александром III с супругой. Однако в приёмных различных канцелярий дела у депутации шли очень туго. Сановник, от которого зависело решение данного вопроса, взбешённый их назойливостью, выгнал купцов из кабинета и запретил их больше принимать. Купцы были народ не промах, и снарядили одного депутата для "личных объяснений" с этим сановником. Депутат отправился в дом сановника и вначале дал 25 рублей швейцару, чтобы выяснить, берёт или не берёт его хозяин. Ответ был получен довольно туманный, но не безнадёжный. Делегат был препровождён в гостиную, куда вскоре влетел разъярённый сановник и, увидев знакомого надоедливого посетителя, закричал: "Опять вы здесь? Сейчас же вон!" Купец оробел, но всё же шёпотом спросил: "Ваше превосходительство, смилуйтесь, скажите, сколько Вам надлежит выразить благодарности?" Тут сановник сразу же успокоился и благосклонно сказал: "Садитесь". Они быстро сошлись на трёх с половиной тысячах рублей серебром. Железка пришла в Кострому Дорогу начали строить в мае 1886 года от Ярославля через Нерехту. Станция была построена за Волгой, и движение было торжественно открыто 17 декабря 1897 года. Зимой до станции добирались по льду, а летом переправлялись на пароме, который буксировался небольшим пароходом под названием "Братья Бычковы". В ледоход и в ледостав переправа через Волгу на несколько дней прекращалась. Извозчики Общественного транспорта в городе, кроме извозчиков, не было. Большинство извозчиков имело старые дребезжащие пролетки на железном ходу. Только в начале XX века стали появляться пролётки на резиновом ходу, а, примерно, с 1910 года появилось несколько извозчиков на дутых шинах, но это были уже лихачи, стоявшие обычно в самом центральном и бойком месте - на Русиной улице против Старого двора. В городе было некоторое количество булыжных мостовых, но большинство улиц не были мощены, так что передвижение по ним в малейшую распутицу было сложным делом. Зато зимой пассажиры в легких санках носились по всему городу и по Волге с намного большей скоростью, чем летом на пролётках. Все извозчики были одеты по установленному образцу: в извозчичьих кафтанах и шляпах с полями, а зимой на голову надевали шапки на вате, отороченные каким-то мехом. Под кафтан для солидности фигуры всегда поддевался стёганый ватник, который не снимался даже в сильную жару. Сенная площадь Торговля сеном обычно происходила на Сенной площади на Павловской улице, где для взвешивания возов стояли весы, установленные городом, а за взвешивание взималась плата. Здесь же торговали и дровами, которые окрестные крестьяне зимой привозили на розвальнях. На этой же площади проходили и конские ярмарки, на которые собиралось множество лошадятников и любителей, осматривавших и щупавших лошадей. Здесь же вертелось много подозрительных барышников и цыган, умевших сбыть всякую заваль чуть ли не за рысаков. Торговля лошадьми сопровождалась страшным криком, руганью и клятвами. Продавец и покупатель изо всех сил били друг друга по ладоням, называя каждый свою цену. Когда приемлемая цена была установлена, молились Богу, сняв картузы, а затем конец уздечки, обязательно обёрнутый полой кафтана, передавался из рук в руки. Бывало, что цыгане уводили лошадь из-под носа зазевавшегося продавца и очень ловко потом скрывались от преследования.

Как вариант кинжал был женский. Еще мысль мелькнула о пороховнице/натруске (но в них я не силен).

Эти события произошли 46 лет назад, в марте 1969 года. Две самые мощные на тот момент социалистические державы — СССР и КНР — едва не начали полномасштабную войну из-за клочка земли под названием остров Даманский. В нашем фоторассказе мы попытались восстановить хронологию событий. Островок Даманский на реке Уссури входил в состав Пожарского района Приморского края и имел площадь 0,74 км². Располагался он чуть ближе к китайскому берегу, чем к нашему. Однако граница проходила не по середине реки, а, в соответствии с пекинским трактатом 1860 года, по китайскому берегу. Конфликт на Даманском произошел спустя 20 лет после образования Китайской Народной Республики. До 1950-х годов Китай представлял из себя слабую страну с нищим населением. При помощи СССР Поднебесная не только смогла объединиться, но стала стремительно развиваться, укрепляя армию и создавая условия, необходимые для модернизации экономики. Однако после смерти Сталина начался период охлаждения в советско-китайских отношениях. Мао Цзэдун претендовал теперь чуть ли не на роль ведущего мирового лидера коммунистического движения, с чем никак не мог согласиться Никита Хрущев. В то же время политика проводимой Цзэдуном Культурной революции постоянно требовала держать общество в напряжении, создавать все новые образы врага как внутри страны, так и вне ее, а процесс «десталинизации» в СССР вообще ставил под угрозу культ самого «великого Мао», который постепенно складывался в Китае. В результате в 1960 году КПК официально объявила о «неправильном» курсе КПСС, отношения между странами обострились до предела и на границе протяженностью более чем 7,5 тысячи километров часто стали случаться конфликты. В ночь на 2 марта 1969 года около 300 китайских солдат переправились на Даманский. Несколько часов они оставались незамеченными, советские пограничники получили сигнал о вооруженной группе людей до 30 человек лишь в 10:32 утра. На место событий выехали 32 пограничника под командованием начальника заставы «Нижне-Михайловская» старшего лейтенанта Ивана Стрельникова. Приблизившись к китайским военным, Стрельников потребовал от них покинуть советскую территорию, но в ответ был открыт огонь из стрелкового оружия. Старший лейтенант Стрельников и следовавшие за ним пограничники погибли, удалось выжить лишь одному солдату. Так начался знаменитый Даманский конфликт, о котором долгое время нигде не писали, но о котором все знали. Стрельба была услышана на соседней заставе «Кулебякины сопки». Старший лейтенант Виталий Бубенин выехал на помощь с 20 пограничниками и с одним БТР. Китайцы активно атаковали, но через несколько часов отступили. На помощь раненым пришли жители соседней деревни Нижнемихайловка. В тот день погиб 31 советский пограничник, еще 14 военнослужащих получили ранения. По данным комиссии КГБ, потери китайской стороны составили 248 человек. 3 марта в Пекине прошла демонстрация около советского посольства, 7 марта уже посольство КНР в Москве подверглось пикетированию. Захваченное у китайцев оружие Утром 15 марта китайцы вновь перешли в наступление. Они довели численность своих сил до пехотной дивизии, усиленной резервистами. Атаки методом «людских волн» продолжались в течение часа. После ожесточенного боя китайцам удалось потеснить советских солдат. Тогда для поддержки оборонявшихся в контратаку двинулся танковый взвод во главе с начальником Иманского погранотряда, в который как раз и входили заставы «Нижне-Михайловская» и «Кулебякины сопки», полковником Леоновым. Но, как оказалось, китайцы были подготовлены к такому повороту событий и располагали достаточным количеством противотанковых средств. Из-за их плотного огня наша контратака потерпела неудачу. Неудача контратаки и потеря новейшей боевой машины Т-62 с секретной аппаратурой убедили наконец советское командование в том, что введенных в бой сил недостаточно для победы над китайской стороной, которая подготовлена весьма серьезно. Тогда в дело вступили силы развернутой вдоль реки 135-й мотострелковой дивизии, командование которой отдало приказ своей артиллерии, в том числе отдельному дивизиону БМ-21 «Град», открыть огонь по позициям китайцев на острове. Это был первый случай применения в бою ракетных установок «Град», удар которых решил исход сражения. Советские войска отошли на свой берег, а китайская сторона не предпринимала больше враждебных действий. Всего в ходе столкновений советские войска потеряли убитыми и умершими от ран 58 солдат и 4 офицеров, ранеными 94 солдата и 9 офицеров. Потери китайской стороны до сих пор являются закрытой информацией и составляют, по разным оценкам, от 100—150 до 800 и даже 3000 человек. За проявленный героизм четверо военнослужащих получили звание Героя Советского Союза: полковник Д. Леонов и старший лейтенант И. Стрельников (посмертно), старший лейтенант В. Бубенин и младший сержант Ю. Бабанский. На фото на первом плане: полковник Д. Леонов, лейтенанты В. Бубенин, И. Стрельников, В. Шорохов; на втором плане: личный состав первой погранзаставы. 1968 г.

«Да, измельчали современные мужички, – говорят женщины. – Нет больше благородных рыцарей, готовых бросить к женским ногам весь мир, сразиться ради прекрасной дамы сердца с десятком великанов и любить ее беззаветно всю жизнь. Но повстречай современная женщина на своем пути настоящего рыцаря, поверьте, она была бы в ужасе от этой встречи. Созданный женским воображением и подкрепленный романтическими рассказами образ сильного, красивого и добродетельного рыцаря, беззаветно преданного своей возлюбленной, не имеет ничего общего с реальностью… «Рыцарские доспехи весили непомерно много, и рыцарь в них не мог самостоятельно залезть на лошадь». Миф берёт свои корни от турнирных доспехов, которые действительно со временем всё больше утяжелялись, так как усиливались требования к безопасности. Но они нигде, кроме турнира, и не использовались. Боевые доспехи же были относительно лёгкие (в районе двадцати килограммов). И позволяли комфортно носить их в течение довольно продолжительного времени (до пары суток, естественно, при условии что такие элементы, как шлем, рукавицы/перчатки и голени по возможности снимались). "Принц Уэльский в доспехах". Антонис Ван Дейк. 1637 Так как доспехи имели грамотную систему крепления и распределения веса, тренированный человек практически не испытывал неудобств при обращении с ними и мог не только залезать и слезать с коня без помощи пажа, но и спокойно вести манёвренный пеший бой. Между прочим, испытывая перед покупкой боевой доспех, рыцарь нередко пробовал в нем довольно смелые вещи: например, ходил колесом или танцевал с дамой. А что, - в бою потом всякое может приключиться. Также беспочвенен и миф о том, что упавший с седла рыцарь не мог сам встать. Вставал, как миленький, если не терял сознание от повреждений. Исключение — опять же, турниры, где рыцарь действительно был запаян в броню с ног до головы, но на турнире быстро вставать после падения было и не нужно, так как падение одного из рыцарей с коня, как правило, было финальной точкой поединка. Впрочем, правила различались от турнира к турниру, иногда и мечами махались до полной отключки. «Рыцари дрались насмерть и гибли сотнями» vs «Рыцари были неуязвимы в доспехах». Противоположный по форме и одинаковый по содержанию бред, проистекающий из двух различных веток рыцарских романов — «боевой» и «гламурной». По существу вопроса, как отмечалось выше, хороший доспех стоил больше, чем крестьянин видел за жизнь; наверное, если бы он не работал, черта с два кто бы раскошелился. Летальность турнирного боя со временем снижалась, пока не стала стремиться к нулю. С полевыми сражениями интереснее. Длительное время (приблизительно до пятнадцатого века) убить рыцаря в качественном доспехе было весьма непросто. Отсюда популярность не фэнтэзийных мечей, но всевозможных палиц, моргенштернов, дубинок, копий, алебард и подобного: вместо малопродуктивного прорубания доспеха оглушить носителя грубой силой. “Глушеная рыба” шла на рынке, точнее, за выкуп, не то чтобы на вес золота, но в сравнимых порядках. Поэтому для распоследнего ратника передать подраненного противника сюзерену на предмет заработать (поскольку самому простолюдину получить с рыцаря выкуп не светило) означало шанс к хорошей жизни. Надобно заметить что сдаться в плен не рыцарю, а обычному крестьянину для рыцаря было стыдно. Не то чтобы было запрещено, просто сдавшийся потом становился всеобщим посмешищем: приятели — забудут, враги — будут насмехаться, а благородные дамы отвернутся. Всего этого можно было избежать …посвятив берущего в плен не-рыцаря в рыцари. Впрочем рыцари сдаваться в плен крестьянам всё же не спешили, а обычно старались дождаться появления кого-нибудь более-менее благородного на вид, и только затем выкрикнуть пожелание сдаться (если прошедший фэйс-контроль оказывался не-рыцарем, то его так и быть посвящали в рыцари). Так что взять рыцаря в плен для простолюдина было большой удачей но счастливчики, которым повезло, всё же находились. Через это подавляющее большинство боевых потерь рыцарства проходило по категориям раненых и плененных, а основной причиной смерти оказывался не вражеский клинок, а воспоследовавшая гангрена (ибо до концепции антисептики в медицине оставалось протянуть буквально пару сотен лет; тот самый Львиное Сердце, каких-то десять дней агонии — и все). С другой стороны, некоторые войны (чем особенно славились религиозно замешанные, вроде Альбигойских, и базировавшиеся на перезрелой взаимной ненависти, как например постоянно получалось у англичан с французами) велись совсем уже на другой планете не только от соображений рыцарства, но и от вполне денежной выгоды. В таких случаях ВНЕЗАПНО обнаруживалось, что если плененных и оглушенных добивать, то рыцарям следует очень “meminisse mori”. Ну, а с постепенным распространением сначала мощных луков и арбалетов, успешно пробивавших доспехи (битва при Пуатье до сих пор считается среди историков образцовым примером), а затем и огнестрельного оружия, выживаемость рыцарей действительно стала приближаться к таковой, что в свою очередь, и привело к закату всей темы. Стоит отметить, что появившиеся в позднее Средневековье швейцарские баталии пленных не брали в принципе (это было прямо запрещено уставом), что вело к дикому баттхерту благородных донов, когда ополчение конфедеративно-демократического государства из грязного мужичья невозбранно вырезало цвет нации. Но это уже совсем другая история и совсем другое время. «Меч — вот оружие, достойное рыцаря». Распиаренное клише, чьи корни теряются в веках, а именно в истории кельтов, которые поклонялись оружию. Их римско-греческие соседи главной фишкой считали копье. Меч и его разновидности — это фетиш даже не Средневековья, а в большей степени Древнего мира. Предки демократов из ЕС пару тысяч лет назад бегали по лесам и полям с этими самыми “ковырялами” наперевес и очень любили отрубать друг другу головы. Ибо доспехи в те суровые времена мог себе позволить даже не каждый саксонский или франкский вождь, а от закованных в железо легионеров проще было бежать куда угодно, покуда цел. Руки-ноги у всех врагов почти голые — отрубай не хочу. А вот как раз в отрубании славному “ковыряльнику” с тяжёлым клинком равных нету. То же сохранилось и в Раннее Средневековье. Трешевые скандинавские саги полны упоминаний безногих и безруких. Надо понимать, что наравне со многим другим, металлургия — наука, получившая настоящее развитие лишь в новое время. Длинный и плоский лист металла в древности мог быть либо мягким, либо хрупким, либо не совсем то и другое, но астрономически дорогим. Так любимая профессионалами оружейного дела «дамасская сталь», получалась сложением единожды прокованного листа пополам и повторной ковкой, - процесс повторяли несколько раз, что собственно несло огромные трудозатраты в производстве и соответствующую стоимость готового изделия. Про булат и говорить нечего, сплавление и легирование в закрытых тиглях без точного технологического процесса по КПД сравнимо с шаманскими плясками (что не отменяет отменного качества удачных изделий). Отсюда и легенды о древних мечах, которым сражался ещё пра-пра-прадед владельца, а то и вовсе какое-нибудь ктулху — меч был не самым эффективным, а самым дорогим и понтовым оружием. Ими не столько рубились, сколько потрясали на всяких пирушках. Меч отлично рубит небронированную чернь, которая составляет отряды копейщиков и прочих рядовых. Им можно замечательно фехтовать, да и вообще, именно с мечом легче всего показать превосходство в скорости и мастерстве. Хороший меч даже достаточно эффективен против доспехов “эконом-класса” (так называемый «айзенпанцер», который немецкие юзеры заслуженно переименовали в «шайзенпанцер»). К сожалению, против соперника в миланских латах подавляющее большинство мечей работают чуть хуже лома, так как весят меньше. Логичный выход — утяжелить меч, так мы получаем сначала клеймор, коим храбрые горцы рубились не одну сотню лет, а затем и расовый цвайхендер (двуручник, он же эспадон), коими вооружают грязных бородатых ландскнехтов, — им одинаково хорошо прорубается как стена копий швейцарской баталии, так и полный доспех благородных рыцарей. Некий сумрачный средневековый хакер додумался вместо наращивания силы удара уменьшить площадь соприкосновения — так родился фламберг, меч с волнообразным лезвием. Стоил он чуть больше, чем все обмундирование, зато хорошо пробивал доспехи, почти в них не застревал, а при вытаскивании устраивал хирургический кошмар из-за нарезания краёв раны тонкими ломтиками аки зубьями пилы, что гарантировало смерть либо сразу от кровопотери либо попозже от гангрены. Вскоре фламберг был проклят церковью как негуманное даже по меркам тех времён оружие, а попадание в плен с такой штуковиной вело к немедленной казни. В качестве альтернативы, дубины, палицы, булавы, моргенштерны, шестоперы, боевые молоты и кистени совсем чуть-чуть неудобнее для бойни (не так удобно блокировать, парировать и делать прочие фехтовальные трюки), но качественно иначе работают против доспехов: вместо мало осмысленной рубки железа, наносят ударные повреждения сквозь обмундирование прямо в тело. «Труп выглядит как живой», что называется. А клевцы, чеканы и прочие боевые топоры и секиры вообще произошли от инструмента для рубки дров, то есть изначально предназначены для концентрации максимума удара на минимальной поверхности. Что очень печалило мародеров, поскольку доспехи с дырками уходили барыгам со скидкой. К тому же, всё вышеперечисленное технологически представляет собою кусок металла, не важно какого качества, просто набитого на деревянную рукоятку. И если щербина на мече для ремонта требовала наличия кузнеца и кузни (хотя бы походной), то о сохранности булавы в походе можно было не волноваться, что сделало её обязательным вторым оружием у каждого крестоносца. Вообще, историческое значение меча есть предмет постоянных споров между разнообразными историками, реконструкторами и примкнувшими к ним читателями фэнтези. Характерно, что где-то в совсем хорошо наблюдаемом и изученном 17+ веке, после исчезновения доспехов на поле боя (по описанным в предыдущем пункте причинам), мечи у офицеров быстро сменились на предельно облегчённые шпаги (кавалеристы, впрочем, так и остались с саблями, ибо на скаку лучше разрубить, чем проколоть, меньше шансов, что оружие застрянет в трупе). В итоге легко заметить, что по доспехам — булава, без них — шпага, без денег — копье (в отличие от всего вышеописанного не выходившее из моды вообще никогда), а меч — некий гибрид первого и второго без малейшего внимания к третьему, если не считать польский кончар или французский эсток — полутораметровую кавалерийскую шпагу. Ну, и в итоге это непонятное орудие сомнительной полезности имеет в литературе и культуре распространение куда большее, чем в истории. «Рыцари были жуткими грязнулями». Рыцари были не чище и не грязнее остальных людей в тогдашней Европе. Другое дело, что по меркам просвещённого двадцать первого века «жуткими грязнулями» тогда были вообще все. Гадить под себя, тем не менее, было не принято. Средневековые одежда и доспехи максимально облегчали процедуру справления малой и большой нужды. В то время не было штанов в классическом их понимании, а носили так называемые шоссы, представляющие из себя суконные чулки, которые подвязывались к нижнему поясу, а в пятнадцатом веке стали сшивными и заимели брагет — клапан спереди (дабы не усложнять процедуру). Функцию защиты чресел от окружающего воздуха выполняли средневековые панцу, называемые «бре», которые имеют дальнего правнука, известного сейчас как “семейки”. Они зачастую имели длинные штанины (если это можно так назвать), которые заправлялись в шоссы. Чтоб не поддувало. Даже будучи одетым в доспех, облегчиться — дело минуты, так как доспех всегда был открыт снизу. Но это мы отвлеклись. Суть в том, что рыцари хоть и грязнули, но понимали, что такие вещи как дефекация и мочеиспускание в бре влекут к очень малоприятным последствиям для кожи и общего здоровья. А мнение о вони рыцарей происходило от несколько других причин - нацепи на себя плотный свитер-поддоспешник и активно помаши длинным трёх-четырёхкилограммовым ломом с полчаса под жарким палестинским солнцем. Чуешь, чем пахнет? «Рыцари не стирали одежду подолгу». Этот миф верен, но лишь отчасти. Дело в том, что в средневековье не стиралась только верхняя одежда. Нижняя, которая представляла из себя камизу (рубаха) и бре (трусы-семейки), стиралась по возможности часто. К тому же в рыцарской среде был популярен институт обетов — эдаких священных клятв, которые рыцарь, раз уж дал, то обязан был держать оговорённый срок и никак иначе. Разумеется, рыцари отнюдь не давали фундаментальных обетов за редким исключением, чаще всего клялись определённое время или до определённого события носить какое-нибудь пафосное прозвище, не бриться, не стричь ногти, не мыть тело, не бухать винцо, короче, всячески стеснять себя, но не глобально. «У рыцарей была железная дисциплина». Мы все помним из учебника по истории, что у рыцарства не было чётких прописных уставов и не было единой организации, которая бы за ними следила. Зато было понятие равенства и сюзеренства. Равенство изначально подразумевало, что все рыцари равны между собой, а правит ими только достойнейший из равных. Сюзеренство представляло из себя иерархию подчинения, известную нам со школы: «вассал моего вассала не мой вассал». Первое и второе привносило в обычную жизнь рыцарства такие весёлые дебаты на тему что, кто и как должен делать, что порой походный лагерь превращался в знатнейший балаган. Рыцарь олицетворял собой идеал средневекового понимания мужественности, то есть ходил “петух петухом”, играл мышцой перед бабцами, раздувал ноздри и опять же играл мышцой перед мужиками. Такой рыцарь не мог ни в коем случае позволить себя затмевать тем, кто по рангу был ниже его хоть на полмиллиметра, он всегда хотел быть самым-самым отчего часто распалялся при угрозе своим иллюзиям. По этой причине сборы феодальных лордов, имеющих под командованием большие армии для определения, кто же поведёт всю эту ораву гордого мужичья в железе, превращались в конкурсы, в которых аргументом порой становился меч и были реальные жертвы, отчего страдала политическая успешность предприятия (не все хорошие генералы — хорошие фехтовальщики, и наоборот). Одна из причин, кстати, почему многие рыцари предпочитали молиться Деве Марии — она не мужик, перед госпожой не ущербно на коленях стоять, в то время как перед самим Богом некоторые “железнолобые” чувствовали себя неуютно. Стоит также добавить, что для решения проблем с дисциплиной и были созданы рыцарские ордена. «Рыцари странствовали и воевали в одиночку». Не будем об оруженосце (одном или нескольких), без которого рыцарь — как современный гендиректор без секретарши. Нормальный рыцарь поставлялся в комплекте с так называемым «рыцарским копьём». Куда входили он, оруженосцы, пажи и от пары-тройки до нескольких десятков конных и пеших, лучников и бойцов, с конным сержантом во главе. Количество исходило из финансовых возможностей рыцаря, так как одевал, вооружал и платил им денежку начальник из своего кармана. Образ странствующего рыцаря-одиночки был весьма любим авторами рыцарских романов (в том числе, средневековыми). Причины видимо те же, что и «копья» — простолюдины за людей не считались и «в одиночку» на самом деле означало, что благородного рыцаря не сопровождал никто из дворян, и даже оруженосец и тот был не эсквайер, а смерд. Благо, что ситуация когда путешествующий «в одиночку» рыцарь вдруг что-то приказывает своему слуге отнюдь не редка. Да и публика в те времена ещё имела возможность наглядно убедиться в том, что герой рыцарского романа отличается от обычного рыцаря так же, как Индиана Джонс — от среднестатистического археолога. Сегодня же образ из рыцарских романов для обывателя является чуть ли не единственным источником сведений о сабже, а вот культурно-исторические нюансы потерялись, из-за чего и появился данный миф. Разумеется, рыцари-одиночки без «копья» и вообще без ничего, кроме доспеха и лошади, — вполне себе реальная историческая фигура в определенные периоды в определенной местности. Но они обычно предпочитали если и странствовать, то собравшись ватагой, порой весьма немаленькой, ибо заниматься основным источником пропитания в путешествии в одиночку — как-то совсем “не в кассу”. «Засилье рыцарей и тысячные армии рыцарей» Количество рыцарей по отношению к остальному населению было ничтожно («Аванта», например, приводит число в 2750 рыцарей на всю Францию и Англию вместе взятых, по состоянию на тринадцатый век). Многотысячные армии тех самых рыцарей присутствуют только в больном воображении людей, насмотревшихся “Властелина колец”. Даже в такой величайшей битве того времени, как битва при Азенкуре, при численности французского войска в более десяти тысяч “лягушатников” количество рыцарей не тянуло и на полторы тысячи благородных лиц. И это ещё по смелым оценкам. И пусть в войске их был мизер, рыцари являли собою тузы в колоде, самый мощный род войск — бронированную тяжёлую кавалерию, вместе с сержантами составлявшую основу любой средневековой армии. Гораздо более многочисленная пехота — “простолюдинные” кнехты, как ближнего боя, так и стрелки — в полевом сражении была вспомогательной силой, зато оказывалась очень полезной при штурме повсеместных тогда замков. Но удар разогнавшегося клина рыцарской кавалерии был самым страшным видом уничтожения вплоть до изобретения огнестрельного оружия и тактики пехотинцев держаться твёрдым строем с выставленными пиками. Несмотря на то, что фаланга была придумана ещё древними греками и усовершенствована чуть менее древними римлянами, в Тёмные Века недисциплинированные варвары её успешно позабыли (по сути, стена щитов в более-менее приемлемом виде сохранилась только у тех народов Европы, у которых конная дружина так и не смогла окончательно вынести с поля боя пеших ополченцев — на Руси, в Скандинавии и т. п.). Восстановлена была пикинерская тактика только у шотландцев к четырнадцатому веку. Хитрые чехи в то же время использовали ещё более лобовой вариант — ставить мобильные стенки из телег, нагруженных всяким хламом, снабжённых бойницами для пальбы и скованных цепями. Кавалерийский набег был вынужден распихать своими тушами вагенбург, чтобы добраться до подлой черни. Известно большое количество битв, где гибло только простонародье. Нет, рыцари тоже рубились, но у этих было не всегда принято убивать друг друга (плохой тон, однако, потрошить собрата, благородного дона), всё больше старались либо оглушать врага, либо брать в плен. Чернь тем более старалась рыцарей не убивать. Пленников, как упоминалась ранее, не брали только уж в совсем непримиримых холиварах, в случае народных восстаний, да и, в частности, себе-на-уме швейцарцы, не имевшие своих рыцарей и вообще не слишком богатые, чтоб ещё пленных кормить (швейцарский законодательно [!] закреплённый обычай не брать пленных послужил причиной обоюдной взаимной ненависти с рыцарями, а потом и с другими элитными видами войск позднего средневековья). Ещё одним фактором, сдерживавшим рост количества рыцарей, было крайне низкое количество лошадей, достаточно сильных и выносливых для рыцарских утех. В отличие от железяк, которые могли быть подобраны с трупа либо достаться по наследству, лошадь приходилось растить самому либо покупать за серьезные деньги. При этом служила она недолго (попробуй потаскай на горбу железного человека да побегай с ним галопом), легко ранилась, ни для каких других дел не годилась. Не случайно путешествовали рыцари обычно на рядовых конягах, а боевой конь отдыхал под попоной. Последний, но далеко не самый маловажный фактор — социальный. Ближе к веку двенадцатому—тринадцатому благородные доны осознали свою элитарность и кого попало в свои ряды пускать перестали. Да и землицы свободной в Европе уже на всех не хватало, попытки же отобрать её у соседей редко кончались хорошо. Правда, в Испании был распространен особый вид “дворян-нищебродов” — идальго, у которых кроме чувства собственной важности за душой не было совсем ничего. Несколько позднее выпуск их “лицензионных копий” — шляхтичей — наладили и в Польше. «Крепостной, ставший рыцарем, получит вольную». В целом, это действительно правда. Но только не при Первом Рейхе (Хайлигеc Рёмишеc Райх, прозванный Наполеоном «не-Священная не-Римская и не-Империя»), там он и дальше оставался крепостным, даже получив заветную приставку «фон», герб и прочие дворянские атрибуты, юридически считаясь крепостным своего сюзерена, и вливаясь в особое странное сословие именуемое Ministeriales — это как примерно мамлюксие султаны и эмиры Египта и Сирии, юридически остававшиеся рабами, даже ставши полноправными монархами. «Порох положил конец рыцарству». Очень распространённый миф, который распространялся аж самим дедушкой Энгельсом (желающие читают, например, статьи «Армия» и «Пехота» из пятого тома собрания сочинений). Как и остальные, не имеет с реальностью ничего общего. Первый «звоночек» прозвенел для рыцарей во времена Столетней войны, когда призывная армия английских йоменов довольно удачно нашпиговывала стрелами французскую элиту. Второй — гуситские войны, когда набравшую разбег кавалерию тормозили стачкой из крестьянских телег (кстати, именно в них огнестрельное оружие впервые нашло широкое применение). Окончательно рыцарству как наиболее мощной ударной силе положила конец швейцарская братва, освоившая построение пикинёров, быстро распространившееся по всей Европе. Именно с этого времени в армиях начинают прибегать к услугам разнообразных наемников — от уже опоминавшихся швейцарцев до ландскнехтов. Ручное огнестрельное оружие того времени (гаковница и пищаль) отличалось от арбалета в лучшую сторону только дешевизной производства и простотой освоения, но никак не пробивной силой — дорогие образцы доспехов пробивались лишь по нормали и с расстояния в несколько десятков шагов, — и к тому же заметно проигрывало по точности. Право первой ночи У рыцарей и прочих феодалов существовала интересная традиция. Если у кого-либо из его вассалов происходила свадьба, он мог невозбранно поиметь невесту в первую брачную ночь. Существует много теорий — делалось ли это просто ради процесса, либо из каких-то практических соображений. Одной из самых достоверных является теория, согласно которой, так как феодал обычно являлся самым сильным и умным, либо происходил из знатного рода, соответственно являлся носителем самых лучших генов, и, таким образом, разбавлял благородной кровью “бесчисленные ряды быдла”, что препятствовало его полному вырождению. Василий Поленов “Право господина” Впрочем, вырождались-то как раз знатные роды, поскольку со временем все они стали друг другу довольно близкими родственниками. У простого народа же против вырождения были свои традиции, как, например, девок в жёны брать из другой деревни, но никак не из своей. По другой теории, истоки «права первой ночи» находятся ещё в первобытном обществе, в котором существовало поверье, что девственная кровь приносит зло и болезни. Поэтому девушек лишал девственности специально обученный человек, который может противостоять злу такой крови — жрец или шаман. Поскольку церковному пастору, несмотря на его желание, было вытворять подобное невозможно, то оставались рыцари, которых, если что, не жалко и сглазить, ну а со временем этот обычай превратился в привилегию. Право первой ночи часто использовалось в раннем средневековье. В XII—XIII веках оно встречалось, но реже: обычно его заменяли денежным откупом. В XV—XVI Право первой ночи стало почти анахронизмом, хотя некоторые им ещё пользовались. И даже в XVIII веке встречались единичные случаи, хотя почти везде оно было запрещено. Но коррупция сейчас тоже запрещена, так что верьте, девочки, верьте…

Зубная паста — продукт с удивительными свойствами. Она очень быстро высыхает, при этом притягивая влагу из окружающей среды. В состав зубной пасты часто входят эфирные масла, вытяжки из мяты и эвкалипта, отбеливающие вещества. Это делает обычную пасту для чистки зубов по-настоящему полезной в разных ситуациях — применять ее можно как угодно и при этом всегда получать отменный результат. Убедись на собственном опыте! Советы довольно странные, но работают безотказно. 1. Потускневшее серебро будет сиять как новое, если потереть его зубной пастой. Идеальная полироль, которая всегда имеется в доме! 2. Почисти с помощью зубной пасты фары. Блеск тебя порадует! 3. Клавиши фортепиано также нуждаются в чистке, не забывай об этом. Паста обновит их и заставит сверкать! 4. Обувь с белой подошвой и другими светлыми деталями прекрасно чистится с помощью зубной пасты. Старая зубная щетка тоже весьма удобна для ухода за обувью! 5. Чтобы очки для ныряния не запотевали под водой, смажь их тонким слоем зубной пасты изнутри. 6. Пятна от воды на деревянных поверхностях удаляются за пару минут — нужно всего лишь немножечко зубной пасты. 7. Чернильное пятно удаляется, если смазать его сверху зубной пастой, дать высохнуть и постирать ткань через некоторое время. 8. Если при окрашивании волос краска случайно попала на кожу и окрасила ее, это не беда. Зубная паста удалит въевшуюся краску! 9. Комары наступают! Зубная паста снимет раздражение, сделает укусы менее заметными, предотвратит отек. Не забудь ее нанести на укусы, и ты забудешь о неприятном зуде и покраснении. 10. Прыщи, смазанные зубной пастой, исчезают к утру. Подсушивающее и противовоспалительное действие этого средства сложно переоценить! 11. Утюг будет идеально чист, если потереть подошву зубной пастой. 12. Экран мобильного телефона хорошо очищается пастой, без повреждений и царапин. 13. Пятна на ковре легко вывести, используя кашицу из зубной пасты с отбеливающим эффектом. 14. Сделай ноготки безукоризненными! Мелкие частички лака, оставшиеся после его удаления на ногтевой пластине, и мутная поверхность ногтей смотрятся неопрятно. Протри ногти пастой, используя щеточку. 15. Зубная паста — хорошее моющее средство для рук. 16. Дезинфекция термоса, банок и прочей затхлой посуды возможна при помощи зубной пасты. Свежесть и чистота гарантированы! 17. Избавься от царапин на старом компакт-диске — протри его зубной пастой. Как бы странно это ни звучало, зубная паста — универсальная помощница во многих бытовых делах. Начни использовать это ценное средство не только для чистки зубов, и жизнь станет немного проще! Особенно мне запомнились советы про очки для подводного плавания и утюг! А что понравилось тебе? Расскажи друзьям о том, как функциональна зубная паста на самом деле.

Да, кинжальчик был дорогой. Где найдено? Что в сопутке? Мне видятся татары или что-то схожее. восток одним словом.

Когда деревянная труба спектроскопа пришла в негодность, Вуд решил построить новую трубу под землей из керамических канализационных труб. Работу он поручил каменщику и специалисту по прокладке труб по имени Банз. С ним он подружился после истории с купелью. Когда Вуды ремонтировали свой дом в Ист Хэмптоне, Банз устраивал там выгребную яму. Однажды Вуду понадобилось съездить в город, но его автомобиль сломался, и они поехали на тележке Банза, с гремевшими сзади ведрами и бочками. Когда они проезжали через деревню, к ним подошел пастор церкви в Амагансетте и сказал: "Доброе утро, мистер Банз. Я надеюсь, мистер Банз, что Вы помните ваше обещание, при первой возможности приехать в Амагансетт и построить в нашей церкви купель". Банз невозмутимо ответил: "Правильно, док, я построю вашу купель, как только будет время, но прежде мне надо доделать выгребную яму у профессора". Этот ответ очень понравился Вуду, и они подружились, так что не было ничего удивительного в том, что новую трубу спектроскопа Вуд поручил делать именно Банзу. Главная трудность была в том, чтобы сделать туннель из керамических труб неравной толщины совершенно прямым и гладким внутри. С такой проблемой Банз еще не сталкивался, но на помощь ему пришел Вуд. Он установил в колодце у конца более чем сорокафутовой траншеи гелиостат (зеркало с часовым механизмом), который отражал горизонтальный пучок солнечных лучей диаметром в три дюйма над самым дном траншеи. Вуд велел Банзу укладывать каждую из труб так, чтобы круглое пятно света приходилось как раз посередине белого листа бумаги, приложенного к ее концу. Когда все сооружение было закончено, то снаружи оно было похоже на огромную скрюченную змею, которая пыталась выпрямиться, но не смогла. Банз с грустью произнес: "Это - моя худшая работа за всю жизнь". Вуд попросил его заглянуть внутрь. Банз заглянул и воскликнул: "Черт возьми!" Внутри труба была совершенно прямая, как ствол ружья. В 1910 году Вуды прибыли в Стогкольм, где их поразило то обстоятельство, что там негде было принять ванну, хотя было множество бань. Там вас ставили в голом виде на доску, и какая-нибудь мускулистая шведка терла вас щеткой, как щенка. Американский консул рассказал, что у них в доме все-таки установили ванну, но водопроводчик разместил краны холодной и горячей воды в другом помещении за стеной. Когда недоумевающий консул выразил свой протест - ведь для каждого поворота крана надо было вылезать из ванны - водопроводчик хладнокровно заявил: "Вы можете позвонить и позвать горничную". В мае 1911 года, когда Вуд находился в Лондоне и был гостем Королевского общества, там же читал лекцию Маркони. В конце своей лекции он должен был продемонстрировать прием трансатлантических сигналов из Глас-Бэй в Новой Шотландии (США). Огромный лекционный стол был загроможден очень большим количеством разнообразного оборудования, в числе которого был большой мраморный распределительный щит с амперметрами, вольтметрами, реостатами, предохранителями и прочими прибамбасами, а также несколько таинственных ящиков красного дерева с медными клеммами и пластинками. Перед лекцией два молодых ассистента Маркони забрались на крышу института, откуда запустили двойной змей с приемной антенной, и стали настраивать аппаратуру. Маркони монотонно читал свою лекцию и не показывал никаких экспериментов. Вуда, сопровождавшего любое свое выступление большим количеством интересных демонстраций, это несколько раздражало. Ближе к концу своей лекции Маркони сказал: "Я установил здесь аппарат для передачи сигналов, и вы услышите звук искрового разряда в этом ящике, когда я нажму на ключ". Он продемонстрировал, нажимая на ключ, звуки подобные тем, которые должны были услышать присутствующие на лекции. Раздались звуки типа: "Бэз-бэззз". В это время Вуд заметил, что ассистенты Маркони нервничают. Он подошел к ним и поинтересовался, в чем дело. Ему объяснили, что трансатлантические сигналы проходят отлично, но ветер стихает, и змеи скоро сядут на землю. Вуд предложил, чтобы Маркони сейчас продемонстрировал сигналы, а потом закончил свою лекцию. Ассистенты только покачали головами: "Это невозможно. Сигналы обязательно должны идти под конец. Он придет в ярость, если мы прервем его". Вуду тоже не разрешили прервать Маркони. Наконец, Маркони закончил свою монотонную лекцию: "Теперь мы услышим сигналы, перелетевшие Атлантический океан". Тут один из ассистентов сообщил ему: "Змеи опустились". Маркони пришлось объяснять зрителям, что отсутствие ветра сделало его демонстрацию невозможной. По пути домой лорд Рэлей сказал Вуду: "Мне кажется, что если бы вам или мне нужно было для лекции приспособление, которое делает "бэзз-бэззз", то мы обошлись бы прибором попроще, и "бэзз-бэззз" у нас все-таки получилось бы". Рождество 1911 года Вуды встречали в Санкт-Морице. Летом этого года Вуд наблюдал в Париже полеты французского летчика Пегу, который делал мертвые петли и четверть мили летел вниз головой. Для рождественского бала Вуд и решил себе сделать карнавальный костюм в виде Пегу на аэроплане вниз головой. Сам Вуд так рассказывал о своем будущем костюме: "Моя голова и плечи будут закрыты картонным фюзеляжем. Спереди будет мотор и пропеллер, крылья на вытянутых руках, белые перчатки на ногах и огромная голова француза в шлеме и очках, с бородой - крепко привязана к заду". Такой костюм он и сделал с помощью жены и дочери. На рождественском балу его костюм имел оглушительный успех, и Вуду присудили первый приз за карнавальный костюм. Но на следующее утро жена Вуда, Гертруда, услышала разговор двух дам: "Действительно, дорогая леди Мэри, не понимаю, за что дали приз этому Пегу - ведь это был не сам Пегу, и костюм совсем не красивый!"

Сотрудников "Русских ведомостей" А.П. называл "морожеными сигами". В селе Краскове близ Малаховки на реке Пехоре в глубоком омуте водились огромные налимы, поймать которых удавалось только местному хромому крестьянину Никите Пантюхину. Все рыболовные снасти тот делал сам, а для грузил использовал гайки, которые отвинчивал от рельсов в местах их стыков. Чехов узнал об этом и довольно долго беседовал с Никитой, записывал какие-то его выражения и словечки, и объяснял, что гайки отвинчивать нельзя, так как из-за этого может произойти крушение поезда. Доводы А.П. не произвели на Никиту никакого впечатления, он только пожимал плечами и возражал: "Нешто я все гайки-то отвинчиваю? В одном месте одну, в другом - другую... Нешто мы не понимаем, что льзя, что нельзя?" Выяснилось также, что Никиту уже приводили к уряднику, но все обошлось. Вот вам настоящий "Злоумышленник". Пьеса "Иванов" ставилась в бенефис актера Светлова. Незадолго до спектакля в буфете он ругал пьесу: "Какая это пьеса для бенефиса? Одно название чего стоит - "Иванов" Кому интересен какой-то Иванов? Никто и не придет". Актер Градов-Соколов ему возражал: "Нет, брат, ошибаешься, Во-первых, автор - талантливый писатель, а во-вторых, название самое бенефисное: "ИванОв" или "ИвАнов". Каждому "ИванОву" и "ИвАнову" будет интересно узнать, что такое про него Чехов написал. И если только одни Ивановы придут - у тебя уж полный сбор обеспечен..." Градов-Соколов оказался прав: пьеса имела успех, а на разъезде после спектакля только и слышалось: "Кучер полковника ИвАнова!" "Карету ИванОва!" - и т.д., и т.п. Однажды в Великий пост Чехов с Гиляровским ехали к последнему пить чай на какой-то ужасной кляче. По дороге они купили в овощной лавке Авдеева соленый арбуз, завернутый в толстую серую бумагу. Вначале арбуз держал А.П., потом Гиляй, но ехали они очень медленно, бумага быстро стала намокать, руки мерзли, а положить арбуз было некуда, и это им так надоело, что Гиляй решил арбуз выбросить. А.П. возразил: "Зачем бросать? Вот городовой стоит, отдай ему, он съест". Гиляй согласился и, подозвав городового, стал говорить ему: "На, держи, только осторожнее..." Он хотел закончить словами "он течет", но тут вмешался А.П.: "Осторожнее, это бомба. Неси ее в участок, мы тебя там подождем". После этого друзья укатили пить чай, забыв о своем подарке. Продолжение же этой истории они узнали на следующий день. Городовой отнес сверток ближайшему дворнику, а сам побежал и доложил околоточному, что два агента охранного отделения велели ему отнести "бомбу" в участок. Околоточный доложил приставу, а тот позвонил в охранное отделение и вызвал агентов, чтобы они разобрались с "бомбой". Агенты прибыли, но сами ничего делать не стали, поджидая офицера, специализировавшегося на взрывчатых веществах. Тем временем дворник сообщил своим знакомым о "бомбе", слух моментально полетел по городу, и вскоре около участка собралась огромная толпа. Трудно сказать, чем бы закончилось это дело, но тут мимо проезжали пожарные, среди которых был старый донской казак Беспалов, служивший брандмейстером. Он вошел в дежурку и сорвал бумагу с "бомбы". Увидев полосатого земляка, Беспалов произнес: "Наш, донской, полосатый. Давно такого не едал", - и, невзирая на протесты пристава, унес "вещественное доказательство с собой. Так закончилась одна из чеховских шуток. Когда Чехов жил на Большой Якиманке, у него однажды вечером разболелся живот. Он перевязал живот шарфом, но это помогло мало, и А.П. решил лечиться кардинально. Он велел служившему у него мальчику: "Бабакин, сходи в аптеку и купи касторки в капсюлях". Тогда так говорили, в капсюлях, а не в капсулах. Аптека была рядом, и вскоре Бабакин принес сверток, в котором оказались две огромные капсулы. А.П. написал не свертке: "Я не лошадь". Вскоре Бабакин принес шесть нормальных капсул в коробочке, а аптекарь получил автограф Чехова, который он давно хотел иметь. В чеховском имении Мелихово постоянно было множество гостей. Когда же наезжало слишком много представителей "женского сословия", А.П. с друзьями переселялся в так называемую "баню". Помимо собственно бани, там было еще несколько хорошо обставленных комнат с диванами и кроватями, в которых мужчины прекрасно проводили время, попивая не только чай, и ведя задушевные беседы. Однажды в Мелихове Гиляровский гулял с Чеховым по усадьбе. Через некоторое время А.П., дурачась, сел в тачку и сказал: "Гиляй, я устал, покатай меня на тачке!" В тачку еще уселся Михаил Чехов, бывший тогда гимназистом, и Гиляй покатил их к дому. Там к ним присоединились Иван Павлович Чехов и двоюродный брат А.П., Алеша Чехов. Так их всех и сфотографировали. Уже в Ялте Чехов часто говорил: "Полицейская Москва меня признает за доктора, а не за писателя, значит - я доктор. Во "Всей Москве" напечатано:"Чехов Антон Павлович. Малая Дмитровка. Дом Шешкова. Практикующий врач". Так и написано, не писатель, а врач, - значит, верь!" Сидят в Ялте на воздухе А.П. с Гиляем, беседуют, и тут походит служивший у Чехова Бабакай: "Антон Павлович, какие-то бабы из города в шляпках приходили, я сказал, что вас нет". А.П. повеселел: "Это он городских дам называет бабами, отбою от них нет". Тут Гиляй выдал: "Судьба твоя такая, Антоша, без "баб" тебе, видно, не суждено. Ты подумай, сам говоришь:"От баб отбою нет". Служит у тебя Бабакай... Под Новым Иерусалимом ты жил в Бабкине, и мальчик у тебя был Бабакин. И сапоги мы с тобой покупали у Бабурина..." Чехов рассмеялся: "Да, я и не подумал об этом, все "баб", "баб", "баб" кругом!" Гиляй же не унимался: "Нет, еще не совсем кругом, а только что в начале "баб". А чтоб завершить круг, ты вот на этой самой клумбе, которую копает Бабакай, посади баобаб". Смеясь, Чехов вынул из кармана две запонки для манжет: "Вот тебе за это гонорар, на память о баобабе. Обязательно посажу баобаб и выпишу его через Бабельмандебский пролив". Объясняя В.Г. Короленко, как он пишет свои маленькие рассказы, А.П. оглядел свой письменный стол и взял в руки первую попавшуюся вещь, которая оказалась пепельницей. Он поставил ее перед собой и сказал: "Хотите - завтра будет рассказ. Заглавие - "Пепельница"". Беседуя с Короленко о своих творческих планах. А.П. говорил: "Я действительно пишу и непременно напишу драму, "Иван Иванович Иванов". Понимаете? Ивановых тысячи, обыкновеннейший человек, совсем не герой. И это именно очень трудно. Бывает ли у вас так: во время работы, между двумя эпизодами, которые видишь ясно в воображении, - вдруг пустота". Короленко согласился: "Через которую приходится строить мостки уже не воображением, а логикой? Да, бывает, но я тогда бросаю работу и жду". А.П. погрустнел: "А вот в драме без этих мостков не обойдешься". Вскоре после выхода в свет своего сборника рассказов "В сумерках" А.П. был сильно огорчен, узнав, что много лет назад в Петербурге был издан сборник стихотворений Минаева с точно таким же названием. У Чехова была довольно большая библиотека, которую он начал собирать, покупая книги на Сухаревке. Все книги имели читаный вид. Собраний сочинений почти не было, так как они дорого стоили. Многие книги подавали А.П. сюжеты для его рассказов. Так случилось и с книгой под названием "Толкователь слов разных и терминов иностранных, в российском флоте употребляемых". Отсюда родился отставной контр-адмирал Ревунов-Караваев в рассказе "Свадьба с генералом". Будучи приглашенным почетным гостем на свадьбу он всех довел до белого каления своим толкованием различных морских терминов. Позднее в качестве отставного капитана 2-го ранга он вошел в знаменитую пьесу "Свадьба".

Средиземное море - это очень большой водоем, почти океан, но оно соединяется с Океаном только через Гибралтарский пролив. Древние греки называли этот пролив Гракловыми столпами, а карфагеняне - Столпами Мелькарта. Но в сохранившихся обрывках древних текстов часто возникает путаница, так как в те же древние времена и еще раньше Столпами Геракла древние греки называли также и Дарданеллы. Через них можно было попасть в Черное море (Понт Эвксинский), а там и в холодную Меотиду (Азовское море), а также в несколько крупных рек: Дунай, Днепр, Дон и т.д. Любопытные греческие торговцы давно разведывали эти пути, так что вполне возможно, что так они сумели через Западную Двину попасть и в Балтийское море, откуда поставляли на рынки Средиземноморья янтарь. Некоторые историки полагают, что и Аргонавты вернулись на родину подобным путем: они через Балтику вышли в Северное море, обогнули Европу с запада и через Гибралтар вернулись в Средиземное море. Но это только догадки ученых. Греки пытались попасть в Океан и через западные Столпы Геракла (возможно, что уже в VII веке до Р.Х.), якобы, случайно; штормом, мол, занесло. А на юго-западном побережье Пиренейского полуострова уже давно существовало государство Тартес, и тартесийцы приветствовали появление греков, что сулило расширение внешних рынков. У древних греков существовали легенды о несметных богатствах этого царства. Да, тартесийцы добывали в рудниках и золото, и серебро, которого в тех краях было значительно больше [некоторые путешественники договорились до того, что сообщали о серебряных якорях на кораблях из Тартеса], но, главное, они добывали олово, без которого невозможно выплавить ценную бронзу. Когда же олова стало не хватать, тартесийцам повезло, и они открыли оловянные запасы на полуострове Корноуолл, в Великобритании. Греки потом назвали эти далекие острова Кассетеридами. Но когда греки добрались до Тартеса, Карфаген также был уже в полном расцвете своего могущества и вел борьбу с Тартесом. А тут эти хитрые греки! Власти государства Карфаген забеспокоились, что это там в Океане вынюхивают коварные греки? Пунийцы (так называли карфагенян греки и римляне) снарядили пару экспедиций за Столпы Мелькарта. Ганнон отправился на юг и по некоторым оценкам достиг вулкана Камерун, но ничего особо интересного на Западном берегу Африки он не нашел. Плиний Старший приводит довольно любопытные сведения об экспедиции Ганнона: "Существовали комментарии карфагенского вождя Ганнона, который в период расцвета пунического государства получил приказание разведать очертания берегов Африки. Его сопровождали греческие и многие наши писатели. Среди прочих сказок они рассказывали и о том, что Ганнон основал много городов, из которых ни один не оставил ни памяти, ни следа своего существования". Гимилькон же отплыл на север, плавал там месяца четыре, нашел оловянные рудники на Кассетеридах и вернулся в Карфаген с грузом этого металла, который ценился не меньше золота. Из этих экспедиций был сделан вывод о том, что нечего пускать конкурентов к столь лакомому кусочку. От выводов пунийцы немедленно перешли к решительным действиям, разгромили государство тартесийцев, причем так, что ученые до сих пор не могут найти то место, где стоял этот славный город Тартес. Возможно, что это место теперь находится под водой, а подводная археология - очень сложная и дорогая штука. После этого пунийцы установили блокаду Столпов Мелькарта, примерно в 520 году до Р.Х., причем настолько эффективную, что за двести лет ни одно судно без их разрешения не могло даже приблизиться к проливу - оно немедленно и беспощадно топилось. [Исключение было сделано только один раз для посольства персидского царя, причем послы должны были поклясться, что не будут заниматься торговлей и выведыванием торговых путей.] Рассмотрение того, как пунийцы смогли осуществить эту блокаду, выходит за рамки нашей истории. Греки кусали локти от досады, но сделать ничего не могли. Им оставалась только сухопутная торговля оловом. Наиболее легкий путь нашли массалиоты (жители фокейской колонии Массалия, на месте нынешнего Марселя): руда с Кассетерид морем доставлялась в Галлию, а далее, - где на вьючном транспорте, где на судах по рекам (Луаре, Роне), - руда доставлялась в Средиземноморье. Но много руды так не привезешь. Так продолжалось лет двести. Но вот на востоке Средиземноморья Александр Великий повел силы объединенной Греции на Персию, а оттуда и до Индии, открывая новые торговые пути для греков. Возможно, что именно эти события встряхнули жителей Массалии, и они организовали экспедицию для нахождения путей к источникам олова и янтаря, но, скорее всего, греки давно мечтали добраться морем до месторождений олова и янтаря. Сведения об этой экспедиции, которую, скорее всего, возглавлял ученый Пифей, дошли до наших дней в таких ничтожных отрывках древних авторов, что очень трудно составить сколько-нибудь полное представление об этом путешествии. Нам неизвестны ни даты этого плавания, ни его маршрут, ни состав экспедиции. Предполагается, что Пифей совершил свое плавание между 350 и 320 годами до Р.Х. Более точные датировки плавания Пифея некоторых исследователей не имеют под собой никаких веских оснований. Но главная загадка плавания Пифея не в дате плавания, а в тех сведениях о землях и водах Западной и Северной Европы, которые сообщал Пифей. Они, эти сведения, были так поразительны и неправдоподобны для древних людей, что Пифею очень многие просто не поверили, а с легкой руки Страбона [о, это величайший ученый древности, который сам разок сплавал в Александрию, но дальше Александрии нигде не был] за ним закрепилась репутация величайшего Лжеца. Да, так и писали Лжец с большой буквы и подразумевали под этим названием только Пифея. Читая Страбона, так и видишь, как передергивало почтеннейшего ученого, когда он бывал вынужден упоминать имя этого горе-путешественника, Пифея. Правда, сам Страбон трудов Пифея не читал (как это многим знакомо - сам я "Доктора Живаго" не читал, но книгу осуждаю и требую выслать отщепенца... и т.д.), но вполне разделял негативное отношение Полибия к трудам нашего путешественника. Полибий жил намного раньше, чем Страбон, и, возможно, читал труды Пифея. До нас дошли отрицательные отзывы Полибия о Пифее, но, опять же, только в изложении Страбона, т.к. соответствующая часть труда Полибия не сохранилась. Так что если у Полибия и были положительные отзывы о путешествии и сведениях Пифея, то Страбон их проигнорировал. Справедливости ради следует заметить, что далеко не все ученые древности разделяли оценку Страбона. Такие авторитеты, как Эратосфен и Плиний Старший с доверием отнеслись к свидетельствам Пифея и обильно цитировали его труды, но, к сожалению, от трудов Эратосфена и Плиния (в интересующей нас части) до нашего времени дошли только незначительные отрывки, а вот труд Страбона сохранился почти полностью, что и закрепило за Пифеем почти на 2000 лет репутацию великого лжеца и обманщика, который и путешествий-то никаких не совершал. Чтобы разобраться в том, почему же Страбон так хулил Пифея, постараемся просмотреть все сохранившиеся свидетельства древних авторов о Пифее, причем современников Пифея среди них не будет. Кому-то эта работа покажется очень скучной, но в данном случае без нее не обойтись, иначе мы также рисуем оказаться в море беспочвенных фантазий. Вначале послушаем ссылки Страбона на Полибия. Вот первый пересказ Страбоном Полибия: "В описании стран Европы Полибий заявляет, что он умалчивает о древних географах, но рассматривает взгляды Дикеарха и Эратосфена, которые критиковали их (последний написал новейший труд по географии), а также Пифея, который многих ввел в заблуждение. Ведь Пифей заявил, что прошел всю доступную для путешественников Бреттанию, он сообщил, что береговая линия острова составляет 40 000 стадий, и прибавил рассказ о Туле и об областях, где нет более ни земли в собственном смысле, ни моря, ни воздуха, а некое вещество, сгустившееся из всех этих элементов, похожее на морское легкое [так назывался в древности один вид медузы]; в нем, говорит Пифей, висят земля, море и все элементы, и это вещество является как бы связью целого: по нему невозможно ни пройти, ни проплыть на корабле. Что касается этого, похожего на легкое вещества, то он утверждал, что видел его сам, обо всем же остальном он рассказывает по слухам. Таков рассказ Пифея; он добавляет еще, что при возвращении из тех мест он посетил всю береговую линию Европы от Гадир до Танаиса". К ней примыкает другая ссылка на Полибия: "Но не правдоподобно и то уже, замечает Полибий, чтобы частный человек, к тому же бедняк, прошел водою и сухим путем столь большие расстояния. Однако Эратосфен, вообще с недоверием относящийся к известиям Пифея, принимает с доверием его показания о Бриттании, Гадейрах и Иберии. Гораздо скорее, продолжает Полибий, можно доверят мессенцу [Эвгемеру], нежели Пифею, тот, по крайней мере, говорит об одной только стране, которую он посещал, о Панхае [придуманный Эвгемером остров], а этот уверяет, что своими глазами видел всю северную часть Европы до пределов мира, что невероятно было бы для самого Гермеса. Тот самый Эратосфен... верит, однако, Пифею, хотя не верил ему даже Дикеарх". Упоминание о Гермесе, это также скрытый упрек Страбона доверчивому Эратосфену и намек на его несохранившуюся до наших дней ученую поэму, в которой именно Гермес излагал учение о строении неба, светил и гармонии сфер.

Боевой рыцарский конь назывался дестриером. Это были красивые животные, но у них был один, правда, очень серьезный недостаток - быстрая утомляемость. Поэтому рыцарь в походе никогда не ехал на боевом коне, а пересаживался на него только непосредственно перед самым боем или турнирной схваткой. Дестриер же следовал за рыцарем налегке в сопровождении специального слуги. Поэтому когда вы в фильме видите, как рыцарь, проскакав несколько миль на своем коне, сразу же бросается в бой, знайте, что это полная лажа. В реальности такого быть просто не могло. Отвлечемся немного от изложения сухих сведений и послушаем пару довольно типичных рыцарских историй, которые приводил Фруассар в своем знаменитом труде. История из Фруассара #1 Во время Столетней войны англичане как-то осаждали город Ренн. Французский рыцарь Оливье де Мони заметил однажды, что один англичанин с помощью своего сокола добыл уже 6 куропаток и решил отнять их, чтобы преподнести своим дамам: ведь в осажденном городе с деликатесами было неважно. Он в полном легком вооружении [т.е. не в латах] переплыл крепостной ров и захватил в плен не только куропаток, но и самого английского рыцаря. Во время поединка Оливье де Мони получил тяжелое ранение и понял, что не сможет переплыть ров еще раз. Тогда он вернул своему пленнику свободу в обмен на пропуск в английский лагерь для излечения. В лагере он был даже принят герцогом Иоанном (Джоном) Ланкастерским, который с интересом ознакомился с историей рыцаря, а при возвращении рыцаря к своим одарил его богатыми подарками и напутствовал его словами: "Мони, передайте, пожалуйста, мой привет вашим дамам и девицам и скажите, что мы часто и от души желаем им куропаток". Оливье де Мони был восторженно встречен в Ренне, а местные дамы очень веселились, выслушивая историю его приключений. История из Фруассара #2 Английский король Эдуард III (1312-1377) был известен как хороший и доблестный воин. Он отправился на войну с Францией как король, но в сражениях участвовал под знаменем Готье де Мони. Однажды он выбрал себе в противники известного своей силой и смелостью рыцаря Эсташа де Рибмон. Два раза Эдуард повергал своего соперника на землю, но тот поднимался и возобновлял бой. На третий раз де Рибмон прокричал своему противнику, имени которого он не знал: "Рыцарь, я сдаюсь вам пленником!" Де Рибмон не знал имени своего противника до тех пор, пока ему не принесли в дар от короля новую одежду и пригласили на ужин в Кале, который уже был занят англичанами. За ужином де Рибмону прислуживал принц Уэльский, так пожелал сам король, а на прощание Эдуард III сказал своему противнику: "Сир Эсташ, я дарю вам эту нитку жемчуга, как лучшему бойцу сегодняшнего дня, и прошу ее носить из любви ко мне. Я хорошо знаю, что вы веселый и влюбчивый рыцарь, охотно вращающийся в обществе дам и девиц. Так говорите же всюду, куда вы пойдете, что я подарил вам этот жемчуг". У Фруассара множество подобных историй разбросано по всей книге, но не всем им следует так уж слепо верить - многие истории он просто высосал из пальца. Ведь даже в приводимой им битве Тридцати, о которой я уже писал, французы победили только с помощью совсем не благородной проделки одного из своих участников, севшего на коня вопреки условиям поединка. А избиение Генрихом V (1387-1422) в большом количестве знатных французских пленников во время битвы при Азенкуре и вовсе не укладывается в понятия рыцарской чести и благородства. Так что в реальной жизни было все не так красиво, как в книгах, в том числе и у Фруассара. Вернемся, однако, к нашим бара... Я хотел сказать - рыцарям. Обязательными отличительными рыцарскими атрибутами были перевязь, пояс и шпоры (считалось, что они золотые, но обычно - позолоченные). Щит, седло и латы рыцаря были лишены герба до тех пор, пока он (рыцарь) не покрывал себя славой. Король Кастилии и Леона Альфонс X Мудрый (1221-1284) даже писал: "В прежние времена рыцарский орден [здесь подразумевается все сословие рыцарей] окружали таким почтением, что, только став рыцарями, императоры и короли могли быть коронованы и облечены полнотой власти". Рыцарство, как считалось, было цветом войска, но уже при описании сражения при Бремюле в 1119 г. Сугерий пишет, что английский король Генрих I (1068-1135) "чтобы рыцари сражались с большей отвагой, ссаживает их с коней и обращает в пехотинцев". Видим, что рыцари начали спешиваться значительно раньше, чем считают широкие круги общественности, правда, речь опять идет об англичанах. Конечно, это явление еще не носило массового характера, но уже в 1243 г. папа Иннокентий IV (1195-1254) пишет кардиналу Рейнеру, что "рыцарство, видимо, не так необходимо для защиты государства, пехотинцы же, как известно, более полезны". Вот так-то, уважаемые дамы и господа! Дети рыцарей для обучения воинскому искусству чаще всего отсылались ко двору какого-нибудь высокопоставленного лица: графа, герцога, короля и т.д. Иногда они поступали в оруженосцы к другому рыцарю, на службе у которого и набирались нужного опыта. Чему же они учились? В XI веке испанец Петр Альфонси противопоставил семи свободным искусствам ученых семь рыцарских искусств: верховая езда, плавание, стрельба из лука, кулачный бой, соколиная охота, игра в шахматы и сложение стихов. В другом сочинении упоминается даже о таком искусстве, необходимом молодому рыцарю, как подавание блюд и прислуживание за столом. Многие историки просто поражаются тому, что в этих сочинениях даже не упоминается искусство фехтования. Некоторые исследователи считают этот пропуск недостатком авторов сочинения и удивляются, как это они умудрились пропустить столь важное искусство. Я же полагаю, что искусство владения любым холодным оружием было также естественно для рыцаря, как для простого человека естественно умение ходить или жевать пищу. Семью перечисленными искусствами рыцарь должен владеть, но без искусства владения оружием просто нет рыцаря. Одним из первых прообразов рыцарских турниров можно считать военные игры, устроенные в 842 г. в Страсбурге Людовиком Немецким и Карлом Лысым на торжествах в честь заключенного между ними договора. Отряды вооруженных всадников атаковали друг друга в конном строю и потрясали оружием, но никаких ударов не наносили. Позднее стали наносить удары и уколы тупым оружием, чтобы выбить противника из седла, но даже и в таком виде рыцари часто получали на турнирах тяжелые увечья, а то и гибли. По одной из средневековых версий турниры в том виде, как мы их знаем, придумал французский рыцарь Готфрид де Прельи, погибший в 1066 г. (в бою, а не на турнире), и они сразу же получили широкое распространение среди знати. Церковь же всегда решительно выступала против турниров, осуждая бесполезную гибель рыцарей, и уже в 1131 г. Реймсский собор издал указ о запрещении турниров под угрозой отлучения участников от церкви. Рыцарство в целом проигнорировало церковные нападки и запреты, считая турниры самым явным проявлением своего сословного духа. Именно на турнирах рыцарь должен был проявлять свое умение владеть оружием и не пугаться опасностей. Поэтому со временем правила проведения турниров стали допускать применение и боевого оружия, иногда специально ослабленного, а часто и просто боевого. Бывали случаи, когда на турнирах в смертельных поединках сходились непримиримые враги. Да и просто в демонстрациях молодецкой удали иногда гибли десятки рыцарей. Жители городов также любили турниры и упражнялись для участия в них. Императоры и короли не жаловали подобные развлечения горожан, а в 1230 г. император Фридрих II Гогенштауфен (1194-1250) даже запретил жителям Любека устраивать у себя турниры, но не из-за человеческих жертв, а из-за возникающих беспорядков и многочисленных случаев насилия над дамами и девицами. Знать не приветствовала развлечения горожан, которые не только помогали им владеть оружием, но и производили несанкционированное ими расширение числа рыцарей из презренного простонародья (хотя и зажиточного). Например, в Шеффенской хронике говорится о том, что в 1270 г. жители Магдебурга пригласили на турнир всех купцов, которые "желали быть посвященными в рыцарство".

Художники в СССР. Из воспоминаний Владимира Лемпорта. Музей подарков Сталину В 1949 году в Москве были закрыты Музей нового западного искусства и музей изобразительных искусств. Последний был превращен в Музей подарков товарищу Сталину, созданный к семидесятилетию великого Друга и Вождя. Из приличных музеев оставалась лишь Третьяковка. Да и та была наполовину завалена подарками Великому Сталину. В музее подарков товарищу Сталину было торжественно от красного бархата. Огромная фигура Сталина из мрамора возглавляла строй фигур поменьше. Всего было 250 фигур великого вождя в гражданском и военном, сделанных в мраморе, граните и бронзе. Бюстов было около 500. Залы музея украшали около 800 ковров со сценами из жизни вождя. Там было огромное количество ваз с портретами вождя и словами благодарности за счастливую жизнь, а медалям и барельефам из бронзы, чугуна, стали и других металлов не было счета. Музей подарков Сталину разобрали только после смерти великого вождя в 1953 году. Герасимов-56 В 1956 году Герасимов уже мог себе позволить сказать, что он любит Гогена, перед импрессионистами преклоняется, а своего ровесника Пикассо, с которым встречался в Париже, он не понимает. Молодым художникам он в это время объяснял, что "искусство - это политика. И большая политика. И наша борьба против формализма и других "измов" абсолютно соотвествовала борьбе великого Сталина против всяких партийных фракций". Далее он сказал, что после дела Рютина "...нас, руководителей Союзов, собрали у него в кабинете, где Сталин со своей беспощадной логикой доказал нам необходимость искоренения всех инакомыслящих. Во имя сохранения революционных завоеваний". Любитель искусства Следует напомнить, что многие из экспонатов Музея нового западного искусства: картины, гравюры и редкие книги по искусству оказались в руках Берии. Позднее Хрущев прямо указал на Лаврентия Павловича, как на похитителя многих ценных полотен Матисса, Моне, Пюви де Шаванна и других художников. Награда за бюст Скульптору Олегу Иконникову во время визита Кастро в СССР удалось подарить тому его мраморный бюст. В награду Фидель пригласил Иконникова на Кубу в свою резиденцию и предоставил в его распоряжение пять красивейших кубинок из своих президентских фондов, за которыми Олег победно ухаживал. Эрзя в СССР После войны из Буэнос-Айреса прибыл в СССР на двух трансатлантических теплоходах всемирно известный скульптор Эрзя. На одном прибыли его скульптуры, на другом стволы красного каменного дерева. На Западе за его собрание предлагали несколько миллионов долларов, но Эрзе нужна была слава в Союзе. Слава КПСС. Он оказался в Москве на Песчаной, но не ощутил ни уважения, ни поклонения соплеменников. Да, к нему приходили посетители и шумно выражали свой восторг, но ему было нужно совсем другое. Где музей его имени, как у Коненкова? Где выставки во всех городах Советского Союза? Где, наконец, закупки, заказ на какой-нибудь величественный монумент? Ничего этого не было. В Аргентине Эрзе предлагали гранитную скалу, доминирующую над буэнос-Айресом, для вырубки фигуры Иисуса Христа, но ему был не нужен католический заказчик. Вот бы на родине найти православного! Но на родине ему ничего не предлагали. Лысый начальник Главизо Сысоев пришел в мастерскую Эрзи, осмотрел ее и сказал: "Не наше! Нам такого не нужно!" Сысоев понял, что один Эрзя может пошатнуть весь стиль социалистического реализма. И однажды Эрзю нашли мертвым в его мастерской. У него был пробит череп, выбит один глаз и сломаны ребра, но официально было заявлено, что Эрзя влез на два стула, ввертывая лампочку, и упал. Инсульт. Свидетелей не было. Прессы тоже. Почти все его скульптуры отправили подальше от соблазна в Саранск. Три богатыря Почти одновременно в Москве оказались тогда три крупных скульптора: Эрзя, Коненков и Цаплин, - которые ужасно не любили друг друга. Эрзя и Цаплин были к тому же однокашниками. Цаплин считал Эрзю салонным, а Коненкова слабым. Эрзя считал Цаплина автором неинтересных каменных ящиков, а Коненкова подхалимом и лизоблюдом. Еще бы! Ведь тот, в отличие от Эрзи, вернувшись из эмиграции, получил при жизни музей-мастерскую на улице Горького, все высшие звания, которые только существовали в СССР для художников, а также заказ украсить театр в Петрозаводске. Коненков же говорил, что он не знает никаких Эрзей и Цаплиных. Цаплин при жизни так и не смог обнародовать своего творчество, хотя его мастерская располагалась в подвале на улице 25-го Октября. После его смерти в этом подвале разместили какой-то склад, а сотни его скульптур свалили где-то в запасниках. Жерар Филипп в Москве В заключение еще один сюжет тех лет. В 1956 году Москву посетил французский актер Жерар Филипп. Он скупил там предметы женского туалета и сделал выставку в Париже. Там были лифчики, закрывавшие женское тело от шеи до пупка. Широкие, как галифе, панталоны из синего бумажного трикотажа длиной до колен. На эти панталоны одевался жесткий пояс, от которого шли мятые розовые резинки, зацеплявшие простые чулки, доходившие чуть выше колен. Жерар Филипп писал, что с такой могучей чувственностью русские непобедимы. Угадать в таких доспехах женщину и возжелать ее могут только сверхмужчины!

Лот «Топор 10 век скандинавец с клеймом» В определении некий Pacha1 выдал: Фото двух топоров прилагаю.

Митральеза - предшественница пулемета http://www.rumbur.ru/history/1735-mitraleza-predshestvennica-pulemeta

Еще немного

Танковые маски (первая британского варианта)

Итальянцы

Вроде австро-венгры

С древних времен человек пытался защитить себя от стрелы, меча, дротика. Броня много раз приходила и уходила, различные варианты кирас, панцирей, кольчуг и доспехов сменяли одна другую. Огнестрельное оружие сильно подорвало позиции брони. Носить на себе кусок железа стало почти бессмысленно. Однако изобретатели не спешили опустить руки. Армия Кромвеля использовала многослойные кирасы – пуля, пробив первый слой, нередко не проходила дальше. Японцы изобрели бронежилеты из многослойного шелка. Существуют записи от 1847-го года от американской фирмы Cork Examiner, в которой, судя по всему, велись разработки жилета. Однако до бронежилета как такового было еще далеко. Начало Один из прообразов современного жилета изобрели … корейцы. Myeonje Baegab (면제 배갑,绵制背甲), первый мягкий бронежилет. После вторжения французских сил в 1866 году жители королевства Чосон обнаружили, что западные винтовки превосходят все, что у них есть на данный момент. Правитель государства приказал срочно что-то предпринять. К 1871 году, к началу военной интервенции США, у корейцев был первый бронежилет. Он состоял из многослойной хлочатобужаной ткани (слоев было от 13 до 30), был крайне неудобен, в нем было жарко воевать. Но, пожалуй, самой большой проблемой было отсутствие огнестойкости – выстрел из пушки заставил пылать сразу нескольких корейских солдат, в которых попали осколки. Один из экземпляров Myeonje Baegab был захвачен американцами и доставлен в Смитсоновский институт, где он до сих пор находится в экспозиции местного музея. Однако все же первыми бронежилеты стали использовать американцы. Прелюдия Эта реклама появилась в Harper's Weekly 15 марта 1862 года. Солдатский Пуленепробиваемый Жилет неоднократно и тщательно протестирован. Он защищает от пистолетных пуль с 10 шагов, и от винтовочных – с 40 родов (примечание: что не очень хорошо, так как это примерно 200 метров). Многие офицеры заявляют, что носят эти жилеты. Он простой, легкий, и является истинной мерой экономией жизни – он спасет тысячи. Броня также будет удвоит возможности солдат, и каждый человек в армии имеет право на его защиту. Номера 1, 2 и 3 отражают размеры носящего, и № 2 подходит почти всем. Цена за жилет рядового - $ 5. За офицерский - $ 7. Они будут отправлены на любой адрес, оптовой или розничной торговли. Продавец Эллиот, № 231 Broadway, New York. Требуются агенты по продажам Цена была относительно приемлема – позволить себе такую покупку могло большинство солдат, и хотя он и не был официально принят на вооружение, жилет покупали. Впрочем, действительно широкого распространения The Soldier's Bullet Proof Vest так и не получил. Офицеры отмечали, что от пуль он не так уж и спасал, однако был полезен как идентификатор: бойцы маркировали жилеты своими именами, и опознать тело становилось значительно легче. Кроме того, неофициально бронежилет стал «жилеткой труса». Полковник армии США так писал жене: «Я собирался носить этот жилет, но постыдился. У нас он считается символом трусости». Такая причина сильно сократила количество приобретающих ноу-хау, и тема с бронежилетами утихла до следующих войн. Первый Люди не оставляли попыток защититься от огнестрела. Одним из самых занятных прообразов бронежилета стала броня Неда Келли, австралийского бандита. В 1880-м году Британская корона предлагала за главаря шайки 8000 фунтов – эквивалент 2 миллионов долларов сегодня. Нед и его братия были одеты в самолично выкованную броню. Весила она 44 кг. Пули буквально отскакивали от нее. Один маленький минус – руки и ноги были не защищены. Он то и подвел банду Келли. Тем временем, в начале 1880-х, в Аризоне, доктор Джордж Эмери Гудфелоу (George Emery Goodfellow), один из пионеров современной судебной медицины, при вскрытии трупа обнаружил, что пуля, попавшая в сложенный шелковый платок, застряла в ткани, и в тело не вошла. Он описал этот случай, и, впоследствии, заметками врача воспользовался человек, которого по праву можно считать изобретателем современного бронежилета - Казимир Зеглен. Джордж Эмери Гудфелоу У Казимира была странная для изобретателя пуленепробиваемого жилета профессия. Он не был ни торговцем, ни обычным изобретателем, ни военным. Зеглен был католическим священником. Изобретатель жилета родился в Польше. В 1890 году Казимир, в 21-летнем возрасте, и уехал в Америку. Попал в Чикаго, там возглавил приход, в котором было около 4000 прихожан – преимущественно, поляков. В 1893-м году мэра Чикаго, Картера Харрисона, застрелил классический «разочарованный» убийца - Патрик Юджин Прендергаст (он рассчитывал после очередной победы мэра получить хороший пост и был крайне расстроен отказом. Казимир и раньше задался вопросом — как можно спасти человека от пули? После убийства мэра он возобновил свои юношеские попытки создать тканевую броню. Казимир Зеглен Несколько лет священник экспериментировал с различными материалами: металлические стружки, конский волос, мох и многое другое было отринуто, пока , наконец, он не наткнулся на заметки аризонского доктора. Они открыли ему великолепные свойства шелка. Материал был найден. Осталось найти способ соткать нужный жилет. Он посетил фабрики в Германии и Австрии, славившиеся своими прогрессивными технологиями и, наконец, нужный метод был найден. Жилет Зеглена Многослойный шелк конструкции Зеглена мог растягиваться и гасить энергию пули. В газетах того времени отмечается, что зегленовские пуленепробиваемые жилеты и покрытия успешно противостоит в близи обычным свинцовым пулям, а издалека - стальным, а также пулям дум-дум. . Чтобы развеять все сомнения, Зеглен устроил публичную демонстрацию. В 1901-м году его польский приятель Борзиковский выстрелил в упор из пистолета в своего слугу. Потом и сам Зеглен продемонстрировал публике свое изобретение. По нему стреляли с расстояния восьми шагов, и ни одна пуля его не достала. Фотография, сделанная на испытания пуленепробиваемого жилете Зеглена в 1901 году Изделия были довольно дорогими – 800 долларов, пользовались ими, в основном, люди знатные: к примеру, клиентами Казимира Зеглена стали королевские особы Европы. Ян Чепаник - известный польский изобретатель. Именно он помог священнику открыть фабрику по производству бронежилетов Впрочем, жилет не спас эрцгерцога Франца-Фердинанда в момент покушения в Сараево. Националист Никола Принцип выстрелил венценосной особе в шею. А ведь стреляй он в грудь, история могла повернуться совсем иначе. Однако все это было чуть позже. Пока же – 20 век только начался. О защите от пуль задумались и в России. Панцирь Черемзина Россия приходила в себя после поражения от Японии. Армии нужно было обновляться. Одной из тем, которую стали разрабатывать, были панцири. По информации ряда источников, Россией у французов, в ходе Русско-японской войны была заказана партия противопульных кирас– 100 тысяч штук, однако кирасы оказались негодными. Также не сработала идея с противопулевыми щитами. Однако работы по защите солдат не были остановлены. Российская кираса 1915-го года "Каталог панцирей, изобретенных подполковником А. А. Чемерзиным" — так называется брошюра, изданная типографским способом и вшитая в одно из дел, хранящихся в Центральном государственном военно-историческом архиве. В ней приводятся такие сведения: "Вес панцирей: самые легкие 11/2 фунта (фунт — 409,5 г), самые тяжелые 8 фунтов. Под одеждой незаметны. Панцири против ружейных пуль, не пробиваемые 3-линейной военной винтовкой, имеют вес 8 фунтов. Панцири закрывают: сердце, легкие, живот, оба бока, позвоночный столб и спину против легких и сердца. Непробиваемость каждого панциря проверяется стрельбой в присутствии покупателя". Один из российских нагрудников и противопульных щитов В "Каталоге" приведено несколько актов испытаний панцирей, проведенных в 1905—1907 гг. В одном из них сообщалось: "В присутствии ЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА ГОСУДАРЯ ИМПЕРАТОРА 11 июня 1905 года в г. Ораниенбауме производилась стрельба пулеметной ротой. Стреляли из 8 пулеметов по панцирю из сплава, изобретенного подполковником Чемерзиным, с дистанции 300 шагов. В панцирь попало 36 пуль. Панцирь не был пробит, и трещин не оказалось. При испытании присутствовал весь переменный состав стрелковой школы". Панцири также испытывались в резерве Московской столичной полиции, по заказу которой они и были изготовлены. Стрельба по ним велась на расстоянии 15 шагов. Панцири, как отмечалось в акте, "оказались непробиваемыми, и пули осколков не дали. Первая партия оказалась изготовленной вполне удовлетворительно". Газета "Русь" (N69,1907 г.): "Вчера я видел чудо. Молодой человек лет тридцати, в военной форме, стоял неподвижно в комнате. В полшаге расстояния на него был наведен браунинг — страшный браунинг. Целили прямо в грудь против сердца. Молодой человек ждал, улыбаясь. Раздался выстрел. Пуля отскочила... — Ну вот, видите, — сказал военный.— Почти ничего и не почувствовал". "Новое время" (27 февраля 1908 г.): "Непробиваемые панцири и новая кираса, это замечательное изобретение нашего века, превосходили прочностью рыцарские арматуры былых времен. Чешуйчатая система осталась как в древнем панцире, но сплав металла другой. Он — секрет изобретателя. А. А. Чемерзин нашел возможность объяснить мне лишь основную идею своего открытия. А. А. Чемерзин — подполковник инженерных войск. Окончив математический факультет и инженерное училище, он преподавал математику, занимался химией, и ряд опытов натолкнул его на мысль о заполнении пор хромоникелевой стали. Сплав производился при большой температуре и гидравлическом давлении. В обыкновенный рецепт стали добавлять благородные металлы — платину, серебро, иридий, ванадий и многие другие. При заполнении пор получилась большая тягучесть и твердость металла, который крепче стали в 3,5 раза. В результате полумиллиметровую пластину сплава пуля Маузера не пробивала на три шага расстояния. Явились панцири и кирасы, непроницаемые для револьверных и ружейных пуль, которые деформировались, но не давали осколков. Была устранена опасность контузий и рикошетного поражения. Цена панцирей А. А. Чемерзина довольно дорога, но жизнь стоит дороже. Надев пятифунтовый панцирь, закрывавший грудь и спину, я не нашел его тяжелым. Под сюртуком он был совершенно не заметен. 7000 панцирей, шлемов и щитов А. А. Чемерзина были отправлены в действующую армию на Дальний Восток, к сожалению, слишком поздно..." Стоимость самых лучших панцирей, непробиваемых любыми револьверами и осколками бомб, составляла от 1500 до 1900 рублей. Аналогичные панцири, сделанные по точной мерке с фигуры (для чего был необходим гипсовый слепок), стоили от 5000 до 8000 рублей. Цена же бронирования мотора (автомобиля) от осколков бомб и от пуль любых револьверов составляла 15000, а кареты 20000 рублей». Юрий Минкин Как мы видим, в России пошли немного по другому пути, чем в Соединенных Штатах. И на тот момент это было логичным решение – бронежилеты из шелка держали, преимущественно, пистолетные пули, причем определенного калибра, массовое производство было крайне тяжело наладить. Кирасы стала активно использовать полиция разных стран. Частным лицам кирасы делались по индивидуальным гипсовым слепкам. Но звездный час такого бронежилета настал с началом Первой мировой войны. Бронежилет на Первой мировой Стоит отметить, что Первая мировая полностью переминала само понятие войны, ее правила. Траншейная, позиционная война. Колючая проволока. Пулеметы. Мощная дальнобойная артиллерия. Авиация. Танки. Полководцам приходилось срочно менять стратегию и тактику боевых действий. Один из вариантов тяжелой противопульной брони Сразу стало понятно, что солдатам необходима защита от новых орудий. Шрапнель и осколки выкашивали воинов враждующих армий, а нормальной защиты – в том числе и касок – не было. В той или иной степени броню начали разрабатывать все страны. Но более всех в оснащении своих солдат преуспели немцы. Немецкие солдаты в панцирях Grabenpanzer М16 (он же Sappenpanzer) появился в войсках в 1916-м году. Броня немецкой армии была предназначена для защиты от легкого стрелкового оружия и шрапнели. В производстве был использована недавно появившаяся никель-кремниевая (броневая) сталь. Броня состояла из нагрудника, с 3 наслаивающимися защитными секциями для живота и паха. 2 плечевые пластины зафиксированы 3 заклепками с каждой стороны Отдельные пластины были соединены с 2 лямки ремней, которые крепились к внутренней части брони, начиная с груди. Солдаты после боя, панцири сложены в траншее Прямоугольные войлочные прокладки из конского волоса находились между секциями и должны были снизить уровень шума при перемещении . Толщина брони составляла ок. 3,25 мм, в ряде случаев возрастая до 25 мм. Отличия зачастую были связаны с тем, что не менее семи отдельных предприятий были заняты в производстве. Схема панциря Броня была выпущена в различных моделях, но в основном 2 типа могут быть найдены при поиске фотографий и оригинальных элементов. Первая броня – оригинального типа, 1916-го года выпуска. Немецкий нагрудный панцирь Результаты испытаний немецкого нагрудного панциря Она минималистична, на ней почти нет выступов. На второй распространённой модели имеется 2 дополнительных крючка для вспомогательного оборудования на. Вес, в зависимости от производителя, составлял от 8 до 10 кг, поставлялся в 2 или 3 разных размеров. Во всех случаях, доспех был малоудобен, и мог использоваться преимущественно в стационарном положении. Основными потребителями данного доспеха были снайперы, часовые, бойцы передовых частей. В ряде случаев кирасу надевали на спину – грудь была прикрыта окопом. О распространённости данного предмета можно судить по большому количеству фотографий союзников, облачавшихся в нагрудник для памятных фотографий. Американские солдаты в трофейных немецких панцирях Канадский солдат в трофейном немецком панцире Также существует версия об использовании трофейных бронекирас на фронте. Всего было выпущено более 500000 таких доспехов. Британцы в трофейных нагрудниках Защита стран Тройственного союза К сожалению, найти снимков нагрудников Черемизина на фронтах Первой мировой или каких либо упоминаний о них мне не удалось. По всей видимости, защита в российской армии на тот момент использовалась либо мало, либо не использовалась вообще. Наступление итальянских подразделений На иллюстрации в защитных жилетах - немцы, французы, британцы Союзники имели панцири в меньших количествах. Чаще всего встречаются панцири итальянцев. Их кирасы имел ярко выраженные наплечники, и прикрывали грудь только до пояса. Боец итальянского штурмового батальона Американцы, вступившие в войну позже остальных, в 1917-м разродились Brewster Body Shield, очень похожей на броню Неда Келли (австралийского налетчика). Броня была на удивление неплоха, выдерживала попадание пули от пулемета Льюиса, весила 18 кг в тяжелой версии + 5 кг подкладка, и использовалась до конца войны преимущественно снайперами. Видов брони у Штатов было несколько, однако броня Брюстера получилась самой запоминающейся. Броня Брюстера, 1917 год Впрочем, ближе к концу войны у американцев появились пусть менее креативные, зато более подходящие обычным пехотинцам варианты. Менее креативный вариант американской брони Франция использовала старые, кавалерийские кирасы в самом начале Первой мировой. Как показала практика, для современного боя они оказались не пригодны. Французские кирасы Первой мировой Один из видов французских панцирей Французская тяжелая броня На поздних этапах войны новые панцири и нагрудники у французов появились. Но – в достаточно ограниченных количествах, и упоминания о них редки. Британцы были наиболее экипированы бронежилетами из всех союзников. При этом бронежилеты массово в армию не поставлялись - их покупали за свои деньги. Часто за жилет платили обеспокоенные родственники, которых нервировали сводки с фронта. И, стоит отметить, бронежилеты нередко спасали бойцам жизни. Британские солдаты в бронежилетах Основными владельцами жилетов были офицеры – именно они могли позволить приобрести себе этот достаточно дорогой предмет. Реклама зачастую была рассчитана именно на них. Всего в Соединенном Королевстве было более 18 фирм, производивших пуленепробиваемые костюмы различных видов. Реклама офицерского жилета тех лет. Гарантируется защита от пистолетных пуль Этикетка с бронежилета Всего было три основных вида защитных жилетов. Жесткая броня(часто состоящая из металлических пластин, зажатых между тканью и носимых как жилет); Промежуточные брони (различные формы небольшой площади металлические пластины прикреплённые к ткани); мягкая броня (из слоев шелка/ хлопка / льняной ткани). Все три вида брони имели свои проблемы. Жесткая броня была тяжелой и, таким образом неудобно и не практично носить в атаку. Промежуточные кольчугообразные доспехи не рассеивали, в достаточной степени, удар пули или осколка. Тканевые жилеты, хотя и бывали иногда эффективны, были фактически бесполезными в сырую погоду. Один из видов бронежилетов, выпускавшихся в то время Одним из наиболее удачных оказался DAYFIELD DAY SHIELD' BODY ARMOUR. Он был сделан из плотной ткани цвета хаки, а в четырех отделениях помещались специальные металлические пластины. Винтовочную пулю этот жилет не останавливал, однако против осколков, шрапнели и пистолетных выстрелов он был неплох. Кроме того, у англичан было важное преимущество – жилет был удобным. Один из наиболее удачных бронежилетов того времени - DAYFIELD DAY SHIELD' BODY ARMOUR. В секциях - бронепластины. Бронежилет "с историей". К сожалению, его пластины слишком тонки, чтобы остановить винтовочный выстрел - но все же немного смягчить удар пули, или остановить осколок он мог. Принадлежал рядовому Танкесу, который был ранен в 1916 году во Франции и в последствии демобилизован в марте 1917-го года. Тем временем, Первая мировая война подходила к концу. В России произошла революция, Германия проигрывала, и мысль о том, что броня из металла – не самый подходящий вариант, все чаще начинала преследовать изобретателей «жилета жизни». 1 David McCormick, “Knights in Binding Armor,” America’s Civil War 53 (2010): 56-59. 2 ibid. 3 “Discipline in the Civil War Armies,” Civil War Home, accessed February 15, 2012, (http://www.civilwarh.../discipline.htm) 4 Lorien Foote, The Gentlemen and the Roughs (New York: NYU Press, 2010), 100. 5 “Stories of Cowardice,” Gettysburg Civil War Institute, accessed February 15, 2012, http://gettysburgcwi...henry-krausneck 6 Joseph R. Ward Jr., An Enlisted Soldier’s View of the Civil War, ed. D. Duane Cummins and Daryl Hohweiler (West Lafayette: Belle Publications, 1981), 195. 7 Ibid, 204. 8 Ned Kelly, Australia's Iron Icon 9 A Primer on Modern Body Armor 10 ru.knowledgr.com

Составной североитальянский доспех. Место производства — Милан, приблизительно 1590 г. Одно из последних творений мастера Помпео делла Чиеза (Pompeo della Chiesa). Работал мастером-оружейником с 1571 по 1591 гг. Доспех не полный — некоторые детали не сохранились: части элементов на правом наплечнике, пластина на правом набедренном щитке и, вероятно, набедренники. Перевод с английского, возможны некоторые неточности. Все фотографии большого разрешения, кликабельны. Размеры: высота (с подставкой) 191 х ширина 68 х длина 50 см. Плотно облегающий тяжелый шлем закрытого типа с выраженным наклоном вперед. На шлеме имеется низкий гребень со следами, оставшимися от многочисленных рубящих ударов. Следы ударов имеются и на других элементах доспеха. В передней, лицевой, части шлема находится смотровая щель (визор) с центральным разделением. Следует отметить, что термин "закрытый шлем" используется только в наше время. Во времена использования шлема его называли "армэ". В районе затылка находится традиционный трубчатый держатель плюмажа (перьев), выполненный из латуни. По нижнему краю шлема проходит выпуклый желобок, в который входит выступающий край верхней пластины латного воротника (горжеты) с парами диагональных линий. Таким образом осуществляется крепление шлема на доспехе, а точнее, на горжете. На правой стороне находятся небольшие отверстия для улучшения вентиляции внутри шлема. Забрало — двойное, крепится к шлему на двух барашковых гайках и стальной застежке справа. Такое крепление позволяет шлему свободно вращаться вправо-влево на воротнике. Какой-либо зазор между шлемом и воротником при этом отсутствует, что дает высокую степень защиты от оружия противника. Такой способ крепления шлема — самый сложный в изготовлении, но и самый совершенный. Для возможности наклона головы вперед-назад латный воротник сделан сочленённым из трех пластин, с некоторой степенью свободы относительно друг друга. Кираса включает нагрудник и наспинник, которые сверху фиксируются ремнями. Вероятно, одним из владельцев доспеха был рыцарь Мальтийского ордена — на передней внутренней стороне кирасы внизу выбит мальтийский крест. Кираса заканчивается небольшой юбкой из единственной пластины, сделанной так, чтобы удобно было сидеть в седле. К юбке на четырех ремнях крепятся два набедренных щитка (тассеты), состоящие из семи пластин левый и шести пластин — правый. Из-за этого набедренные щитки выглядят асимметрично: левый заметно ниже правого. Одна из пластин на правом щитке утеряна. Наплечники также состоят из семи пластин каждый и тоже выглядят асимметрично, так как на правом была повреждена часть элементов, и в последующем из тех деталей, что остались, он был заново сформирован. Крепятся сверху к латному воротнику ремнями. Наручи полностью закрывают запястья, прикреплены к наплечникам в районе бицепсов ремнем. В локтевом сочленении используются подвижные налокотники из трех пластин сзади и сердцевидного коутера спереди. Такая конструкция позволяет относительно свободно двигать руками, и при этом обеспечивается максимальная защита. Многосоставные пальцевидные латные перчатки с колоколообразными манжетами сделаны с использованием большого количества пластин и заклепок, что не сковывает движения и одновременно отлично защищает. Следует отметить великолепную гравировку этого доспеха, сделанную с использованием позолоты. Гравировка сделана очень элегантно, без кича.

Вроде как ключом обзывали, по КР

Послесловие: судьба принца Ёсицунэ Ёритомо был настоящим восточным правителем с огромной жаждой власти. После истребления рода Тайра он начал избавляться от своих самых сильных и опасных соратников, включая родственников из рода Минамото. Ёсицунэ, как победитель Тайра, хоть и был его младшим братом и верным сторонником, потенциально представлял для него самую большую опасность: ведь в его распоряжении была огромная армия, которая обожала своего победоносного командующего! Рассказывают, что когда Ёритомо еще только выбирал главнокомандующего для своей западной армии, он решил испытать своих младших братьев. С этой целью он приказывал неведомо для них раскалять на огне свой рукомойник и заставлял всех братьев по очереди держать его, пока он умывает руки. Все братья, как только брали в руки раскаленный рукомойник, в ужасе бросали его; один только Ёсицунэ не выпустил его из рук. Все то время, пока его старший брат не кончил умывания, он держал раскаленный рукомойник, оставаясь совершенно спокойным и невозмутимым, совсем не меняясь в лице. Из этого Ёритомо сделал вывод, что тот все перенесет, что ему все нипочем, и с тех пор стал остерегаться и опасаться своего брата. Про Ёритомо можно сказать, что он не терпел сколько-нибудь выдающихся перед ним людей. Поэтому он с удовольствием слушал все наветы, возводимые на Ёсицунэ, про все его проступки, мнимые и действительные, разжигая в себе ненависть к брату. Ёритомо беспокоила и армия, преданная своему командующему и считающая, что именно Ёсицунэ принадлежит вся заслуга в разгроме Тайра, что Ёритомо ничего не сделал для этого, и потому всю власть следует передать их предводителю. А тут еще Ёсицунэ взял себе в жены дочь пленённого Тайра Токитада, что еще больше разожгло ненависть к нему со стороны старшего брата. Когда же у Ёритомо родился сын, то он приблизил к себе своего тестя Ходзё Токимаса, а остальных же кровных родственников он отдалил от себя, подозревая их всех и каждого по отдельности в том, что они могут (sic!) злоумышлять против него. И вот Ёсицунэ разгромил Тайра и ведет пленных в Камакура, но Ёритомо не позволил ему вступить в Камакура, и для принятия пленников прислал своего тестя. Ёсицуне оказался в ловушке в своем имении, а его армия была в столице. Напрасно Ёсицунэ слал брату письма и обращения, в которых клялся в своей верности. Он не получил ответа ни от брата, ни от кого из его приближенных. Ёритомо решил, что еще не время для устранения брата, так как это может вызвать возмущение армии, обожавшей Ёсицунэ, и привести к новой смуте. Он решил выждать. Опечаленный Ёсицунэ прибыл в столицу, а клевета на него продолжалась. В столице он к тому же обнаружил, что большинство верных ему частей за время его отсутствия выведены из столицы и распределены по различным провинциям или распущены по домам. Ёритомо приказал через посредников, чтобы Ёсицунэ уничтожил скрывавшегося в столице Юкииэ, но Ёсицунэ сказался больным и принял посредника через дверь. Это вызвало такой гнев Ёритомо, что он собрал всех своих военачальников и обратился к ним с речью, в которой перечислил все вины своего брата: "Кто возьмется ради меня сразить Куро (прозвище Ёсицунэ)? Он также, как и другие, не должен выходить из подчинения мне, но несмотря на это, он опередил меня доступом во дворец. Без доклада мне он получил чин пятого класса и звание офицера гвардии. В экипажах и одеяниях он роскошествует и хватает через край и горделиво кружит в апартаментах дворца постригшегося императора. Хотя он и пользуется расположением государя, но все же должен быть скромнее. После боя при Данноура он находился на одном и том же корабле вместе со вдовой-императрицей. Мало того, он взял еще в жены дочь пленника из рода Тайра. Таково его самомнение и самовольство, и нет иного средства, как только покарать его, стерев с лица земли. Так кто ради меня сразит Куро?" Никто не вызвался выполнить это поручение, и выбор Ёритомо пал на доверенного монаха Сёсуна. Он разъяснил монаху план действий и отправил его в столицу. Одновременно он конфисковал все угодья Ёсицунэ. Когда Сёсун прибыл в Киото, то он разместился неподалеку от Ёсицунэ, но не спешил явиться к нему с представлением. Ёсицунэ послал за монахом и стал выговаривать ему за непочтительное поведение. Сёсун оправдывался тем, что он шел на поклонение храмам в Нара, но по окончании этого он непременно хотел ему представиться. Ёсицунэ рассмеялся и в шутку сказал: "Нет! Нет! Разве же ты не злоумышляешь против меня, получив на то распоряжение брата? Я хотел, было, бросить тебя теперь в тюрьму, но потом подумал и боюсь, что люди станут говорить обо мне, что я струсил, притом же ты посланец моего старшего брата, и первый я выступать не стану!" В ответ на эти обвинения Сёсун дал письменную клятву в том, что у него нет никаких умыслов против Ёсицунэ, и возвратился к себе. У Ёсицунэ была танцовщица Сидзука, которая проследила, как уходил Сёсун, и сообщила об этом Ёсицунэ. Дело в том, что монах вел себя очень подозрительно: он все осматривал, расположение палат, а особенно внимательно он рассмотрел конюшню. Но Ёсицунэ почему-то не придал этому никакого значения. Вечером на улицах началась подозрительная суета, и Сидзука послала двух доверенных мальчиков к жилищу Сёсуна, чтобы проследить за ним, но мальчики так и не вернулись. Их нашли мертвыми у ворот жилища Сёсуна, где уже собрались вооруженные самураи числом более пятидесяти. Жилище Ёсицунэ охраняло всего семь человек, когда ночью на них напали шестьдесят всадников Сёсуна. Ёсицунэ надел доспехи, верхом на коне вместе со спутниками бросился на врагов и рассеял их. Нападавшие стали осыпать Ёсицуне стрелами с расстояния, но тут стали прибывать самураи Ёсицунэ, прибыл также и Юкииэ, так что вскоре Сёсун был разбит и бежал. Ёсицунэ прямо с места боя направился во дворец экс-императора Госиракава в утыканном стрелами шлеме и доложил ему о происшествии. Тем временем преданные Ёсицунэ монахи схватили Сёсуна и доставили его в столицу. Ёсицунэ допросил пленного монаха, который признался в том, что Ёритомо поручил ему убить своего младшего брата. Ёсицунэ хотел отпустить монаха, но тот попросил поскорее предать его казни, и его просьба была выполнена. Очевидно, монах больше опасался гнева Ёритомо за невыполненный приказ, чем просто смерти. Ёсицунэ добился от экс-императора разрешения на выступление с оружием в руках против Ёритомо, но один из слуг Ёсицунэ сбежал к Ёритомо и донес ему о принятом решении. Ёритомо тотчас же стал собирать силы, но его авангард из пятидесяти человек выступил в путь немедленно. Сам же он выступил чуть позднее, разослав воззвание, чтобы войска присоединялись к нему по дороге. Ёсицунэ добился от Госиракава указания, чтобы воины соседних провинций оказывали ему помощь, но не успел собрать достаточных сил и в третий день одиннадцатого месяца того же 1185 года бежал вместе с Юкииэ и укрылся на территории Сайкайдо. Ёритомо узнал, что его брат бежал и скрывается, и вернулся в Камакура, где стал сетовать на несправедливость экс-императора. Перепуганный Госиракава объявил по всем шестидесяти шести провинциям розыск Ёсицунэ, но того нигде не нашли. Придворные, которые принимали участие в деле издания указа об экспедиции против Ёритомо, были лишены своих званий и должностей. Многих из них сослали. В четвертом месяце 1186 года был схвачен и казнен Юкииэ. Ёсицунэ тем временем вычеркнул себя из списков фамилии Минамото и сменил имя на Ёсиаки. Вместе со своей женой из фамилии Кавагоэ и верными воинами он скрывался в провинции Муцу. Верную наложницу Сидзука, которая была беременной, он с одним из верных слуг отправил в столицу. Но по дороге "верный" слуга обобрал Сидзука и бросил ее в метель на произвол судьбы. Она была захвачена монахами, которые и доставили ее в Камакура. На допросах Сидзука крепко стояла на том, что она в положении и не знает, где теперь находится Ёсицунэ. Ее оставили под присмотром в Камакура, но Масако, жена Ёритомо, узнала о том, что Сидзука хорошо танцует и поет, и захотела посмотреть на ее выступления. Сидзука отказалась, ссылаясь на болезнь. Тогда Ёритомо с женой призвали Сидзука в храм Цуругаока (храм в честь бога войны Хатимана, который был патроном фамилии Минамото) и заставили ее петь и танцевать. Тогда она стала петь прощальную песнь разлуки, а потом сочинила еще одну песнь, в которой выказала всю свою любовь к Ёсицунэ: "Среди белых снегов Ёсинокских стремнин, Там один он изгнанником бродит; Только след на снегу остается один, Но любовь и по снегу доходит!" Все были очень растроганы и плакали, только Ёритомо разгневался: "Презренная служанка осмелилась не величать меня в песнях, и смеет еще любить бунтовщика, смутьяна!" Он хотел казнить ее, но Масако отговорила мужа. Через некоторое время Сидзука родила мальчика, которого по приказанию Ёритомо тут же убили. Сидзука же была отпущена на свободу, причем Масако щедро одарила ее. Ёсицунэ тем временем укрылся у Фудзивара Хидэхира. Ёритомо узнал об этом и подал доклад, чтобы Хидэхира вменили в вину укрывательство мятежника. Госиракава тут же издал указ с соответствующим запросом и угрозами, на что Хидэхира ответил извинениями. Вскоре после этого Хидэхира заболел и умер, но он оставил своему сыну Ясухира завещание, в котором велел поднять свои провинции Муцу и Дэва, стать под начало Ёсицунэ и бороться с Ёритомо. Тем временем Госиракава издал новый указ, в котором велел Ясухира покончить с Ёсицунэ. Ясухира колебался, не зная, что ему делать, и Ёритомо во втором месяце 1189 года стал собирать силы, чтобы покарать Ясухира, заявляя, что вина последнего такова же, как и вина самого мятежника. Ясухира перепугался и в последний день четвертого месяца 1189 года послал воинов, которые неожиданно напали на укрепление Коморагава, в котором обосновался Ёсицунэ. Вскоре все его верные соратники пали в жестоком бою. Ёсицунэ, чтобы избежать бесчестия, собственноручно умертвил свою жену и детей, а затем покончил жизнь самоубийством. Ясухира послал гонца с головой Ёсицунэ, вложенной в лакированный ящик и пропитанную крепким сакэ, в Камакура. Ёритомо с приближенными установили ее подлинность. Хотя вскоре по стране и пошли слухи о том, что Ёсицунэ жив и скрывается, но Ёритомо больше никаких розысков своего младшего брата не проводил. Подлое предательство, однако, не спасло Ясухира. Ёритомо собрал большое войско и напал на него. Ясухира сопротивлялся два месяца, но в девятый месяц 1189 года его же военачальник Кавада Дзиро убил его и явился к Ёритомо с головой Ясухира и изъявлением покорности. Ёритомо сказал ему: "Ясухира и без того был у меня, как в ладони, мне вовсе не нужно было от тебя никакого содействия. Ты же забыл оказанные тебе милости и помышлял только о выгоде. Это безнравственная измена господину и посягательство на него!" После этого Дзиро был казнен, а отрубленная голова Ясухира выставлена напоказ. Позволю себе еще несколько слов в заключение этой истории. Мать императора Антоку постриглась в монахини, прожила несколько лет в монастыре и умерла вскоре после ее посещения экс-императором Госиракава. Сам Госиракава умер в 1192 году, дожив до 66 лет. Всю свою жизнь он боролся за власть, но ему удалось сохранить только ее видимость. Реальной силы у него уже не было. В 1199 году скончался и первый сёгун Ёритомо на пятьдесят третьем году жизни. После посещения одного из храмов он упал с лошади, сильно ударился, заболел и вскоре умер. Его старший сын был неспособен к управлению страной, и между остальными детьми и внуками сёгуна началась ожесточенная борьба за власть, а Японией фактически начал править Ходзё Токимаса. Помните тестя Ёритомо? На этом, уважаемые читатели, я и хочу закончить историю о взлете и падении дома Тайра. Японцы до сих пор с уважением вспоминают о доме Тайра, почитают принца Ёсицунэ, но первый сёгун Минамото Ёритомо мало у кого вызывает добрые чувства.

Император Николай Павлович считал, что он дал "пример судебного процесса, построенного почти на представительских началах, благодаря чему перед лицом всего мира было доказано, насколько наше дело просто, ясно, священно". Брат Константин, однако, считал, что в Петербурге не было законного суда, ибо не было ни защиты, ни гласности. В управляемой им Польше такой суд был бы невозможен. Николай быстро навёл порядок в СВОЕЙ империи, которую он рассматривал как СВОЁ хозяйство. Строгая иерархия, чинопочитание, усердие... Законность? И Сперанский, ранее ревностно судивший декабристов и тем доказавший свою личную преданность императору, составляет свод законов Российской империи в сорока семи томах, изданных с 1649 года, и свод действующих законов империи в пятнадцати томах. Пусть теперь просвещённая Европа видит, что он, Николай, правит самодержавно, но по закону. Правда, исполнение этих законов могла гарантировать только воля императора, но об этом умалчивалось. Более полезную штуку выдал Бенкендорф, предложивший реорганизовать полицию. Николай предоставил ему руководство Третьим Отделением собственной Его Величества канцелярии. Он ценил Бенкендорфа и поручил ему "отирать слёзы" обездоленных российских граждан. По словам барона Корфа, шеф жандармов "имел самое поверхностное образование, ничему не учился, ничего не читал и даже никакой грамоты не знал порядочно". Но это был верный и преданный слуга, и Николай любил его. Царь хотел править настолько самодержавно, что не считался даже с законными государственными учреждениями. Васильчикову он говорил: "Да неужели же, когда я сам признаю какую-нибудь вещь полезной или благодетельной, мне непременно надо спрашивать на неё сперва согласие Совета [Государственного]?" Однажды Николай утвердил один из проектов министра финансов Канкрина, отвергнутый Государственным советом. Обиженный Васильчиков заявил государю, что необходимо ещё раз рассмотреть проект в Совете или совсем уничтожить это высшее государственное учреждение, если у него отнимают права, предоставленные законом. Царь согласился, но в день заседания члены Совета получили записку, присланную Николаем с фельдъегерем, в которой было сказано: "Желательно мне, чтобы проект был принят". Разумеется, проект был принят. При Николае развелось огромное количество комитетов, деятельность которых была, как бы законспирирована. Не каждый министр знал, чем какой комитет занимается. Как-то возникла необходимость пригласить в "комитет 6 декабря", занимавшийся вопросом о крепостном праве, министра финансов Канкрина. Император согласился на это, но при условии, что Канкрин не будет знать, где, собственно, он заседает. По вопросу об отмене крепостного права не было сделано ничего, кроме незначительного ограничения прав помещиков при продаже крестьян без земли. Зато широко применялись телесные наказания, как в армии, так и при усмирении многочисленных крестьянских бунтов. Людей часто запарывали до смерти. Но Николай считал, что так и надо, ведь его самого в детстве нещадно бил Ламсдорф, а чем остальные подданные лучше его. В армии свирепствовала бессмысленная муштра и болезни. В 1835 году из двухсот тысяч человек списочного состава армии умерло от болезней одиннадцать тысяч человек! Немыслимые цифры потерь! В такой ситуации врагам и нападать не надо: или армия вымрет, или государство разорится, выбрасывая деньги на содержание такой армии. Телесные наказания были ужасны и жестоки. При наказании кнутом осужденного клали на так называемую "кобылу", причём остальные осужденные стояли рядом и ждали своей очереди. Палач медленно наносил страшные удары, которые попросту разрубали человеческое тело. Дадим слово свидетелю такой расправы: "При казни присутствовали священник и доктор. Когда наказываемый не издавал ни стона, никакого звука, не замечалось даже признаков жизни, тогда ему развязывали руки, и доктор давал ему нюхать спирт. Когда при этом находили, что человек ещё жив, его опять привязывали к "кобыле" и продолжали наказывать. Под кнутом, сколько ни помню, ни один не умер. Помирали на второй или третий день после казни". Шпицрутены были не менее страшным наказанием. Если человека прогоняли сквозь строй в тысячу человек три-четыре раза, то смерть почти всегда была неминуема. На одном рапорте граф Пален просил назначить смертную казнь лицам, нарушившим карантинные правила. Николай на этом прошении начертал: "Виновных прогнать сквозь тысячу человек двенадцать раз. Слава Богу, смертной казни у нас не бывало и не мне её вводить". Каков лицемер! Николай доброжелательно относился к Пушкину и Гоголю. Ему объяснили, в частности В.А. Жуковский, бывший воспитателем наследника Александра, что эти писатели могут составить славу его царствования. Пушкина он вернул из ссылки и сделал камер-юнкером. Поэт расценил это как насмешку, ведь в то время такой должности удостаивались молодые люди 18-20 лет, правда, знатные, но без особых заслуг, а он был старше и знаменит. О Гоголе с императором беседовала А.О. Смирнова-Россет: "Я ему напомнила о Гоголе, он был благосклонен."У него есть много таланту драматического, но я не прощаю ему выражения и обороты слишком грубые и низкие". - "Читали вы "Мёртвые души"? - спросила я. - "Да разве они его? Я думал, что это Сологуба". Я советовала их прочесть и заметить те страницы, где выражается глубокое чувство народности и патриотизма". Николай Павлович старался, с одной стороны, казаться примерным семьянином, а с другой стороны он не очень скрывал свои многочисленные похождения. Долгие годы благосклонностью императора пользовалась Варенька Нелидова, племянница той самой Нелидовой, в которую был влюблён, многие считают, что чисто платонически, Павел. Но были ещё и баронесса Крюденер, Бутурлина, Пашкова и множество других. Уверяли даже, что многие фрейлины, прежде чем выйти замуж, пользовались особой "милостью" императора. Впрочем, отношения с Нелидовой император не очень-то и скрывал. В 1842 году графиня Нессельроде пишет: "Государь с каждым днём всё больше занят Нелидовой, у которой такое злое выражение лица. Кроме того, что он к ней ходит по нескольку раз в день, он и на балу старается всё время быть близ неё. Бедная императрица всё это видит и переносит с достоинством, но как она должна страдать".