Yorik

В.С. Гребенников "Письма к внуку" (Письмо 24-е, АШИКИ) "...В большом ходу у нас были дзыги — самодельные же волчки размером с рюмку — цилиндрики с заостренным концом. Сделать дзыгу было нелегко: при вращении она должна была стоять как влитая и не испытывать биений. Запускалась она кнутиком: его длинная кожица наматывалась на волчок; отведешь кнут в стороны — дзыга закрутится, завоет. Через некоторое время подхлестнешь ее кнутом — вращение ускорится, звук станет выше. Таким манером ее можно было разогнать до невероятной скорости, когда в определенный момент, вслед за особо громким и сухим хлопаньем бича по ее боку, наступала полнейшая тишина и дзыга крутилась "молча"; лишь через десяток секунд к ней возвращался звеняще-воющий звук; сначала тонкий, а затем постепенно переходящий в более низкие тона. Мастеров "беззвучного" вращения дзыг на улицах было немного; я так и не научился этому мастерству, хотя мои дзыги отличались от других неоспоримым преимуществом и безукоризненной центровкой: я точил их на отцовском токарном станке. Куда же пропадал звук вращающейся деревяшки? Возможно, он и не пропадал, а превращался в ультразвук, недоступный нашему слуху — ведь при особо быстрых ударах конец кнута движется со сверхзвуковой скоростью ("выстрелы" бича циркачей или пастухов), которая сообщалась и волчку. Допускаю также, что при сверхзвуковом вращении предмет, теряя в весе (что известно из физики), мог воспарить над поверхностью тротуара и стать почти невесомым — либо под ним образовывалось нечто вроде уплотненной воздушной подушки. Кстати, от быстро вращающихся дзыг исходило явное тепло (или иллюзия тепла), а если наклонишь к такому волчку голову — резко кислило во рту, как от батарейки, а перед глазами бежали разноцветные узоры — фосфены. Если станешь физиком — очень советую смоделировать это нехитрое устройство и изучить его "аномальные" свойства доскональней. Тем более, что кое у кого из ребят — "мастеров высшего класса" — иногда получалось нечто совершенно невероятное (существовало уличное название этой "фазы" движения, но я его забыл). Разогнанная бичом (кожа его в основании толще, к концу же — тонким жгутиком) до бесшумности и "дальше", дзыга как-то мгновенно превращалась на глазах у изумленной ребятни в овальный, реже круглый тонкий мутноватый диск, размером со среднее блюдце, сквозь который просвечивал — даже в центре — тротуар. Диск этот секунды две-три висел на высоте сантиметров пяти-семи над тротуаром, совершенно не касаясь его, иногда медленно и бесшумно плыл в сторону, затем моментально "материализовался" в бесшумно вращающийся волчок, а уж затем снова слышался звук. Такое мне довелось видеть четыре раза..."

Знаменитые литераторы XVIII века Расточительность Однажды Фонтенель, которому было уже 80 лет, подал молодой и красивой даме оброненный ею веер. Дама приняла веер с таким высокомерным видом, что Фонтенель воскликнул: "Ах, сударыня! Как вы расточительны в своей суровости!" Кто Он? Романист и драматург Мармонтель (1723-1799) в молодости любил бывать в обществе уже пожилого драматурга Никола Буэндена (1676-1751). Однажды Буэнден предложил Мармонтелю встретиться в известном и популярном у литераторов парижском кафе у Прокопа. Мармонтель, зная, что там бывает много шпиков, возразил: "Но там же нельзя говорить о философских материях". Буэнден возразил: "Нет, можно, если придумать условный язык, нечто вроде арго". Они тут же составили для себя словарик: душу назвали Марго; религию - Жавотта; свободу - Жаннетон; Всевышнего - господин де Бог. Сидя в кафе, они отлично понимали друг друга, но тут в их беседу неожиданно вмешался некто в черном и спросил: "Нельзя ли узнать, сударь, кто этот господин де Бог, который ведет себя так дурно и которым вы так недовольны?" Буэнден под громовой хохот всего кафе ответил: "Сударь, он - полицейский шпион". Вергилия - в епископы! Некто прослушал "Георгики" Веригилия в переводе аббата Делиля (1738-1813) и сказал поэту: "Перевод превосходен. Не сомневаюсь, что как только автора назначат епископом, первый же свободный бенефиций - за вами". Я - болтун Однажды аббату Делилю предстояло читать свои стихи в Академии по случаю вступления в нее одного из его друзей, и он сказал по этому поводу: "Мне хочется, чтобы о чтении не знали заранее, но я боюсь, что сам же о нем и разболтаю". Монтескье и "дух законов" Когда барон де Монтескье (1689-1755), автор знаменитого трактата "О духе законов", узнал, что некий господин Дюпен намерен выпустить свой критический труд "Замечания о "Духе законов", и книга уже напечатана, он прибег к помощи маркизы де Пампадур. Та приказала доставить к ней типографа вместе со всем тиражом издания, которое тут же пошло под нож. Удалось спасти лишь пять экземпляров этой книги. Достижение Дидро как-то спросили, что за человек господин д'Эпине, муж писательницы и хозяйки известного литературного салона Луизы-Флоранс д'Эпине (1726-1783). Он ответил: "Это человек, который умудрился спустить два миллиона, не сказав ни одного умного слова и не сделав ни одного доброго дела". Успех из-за дров Драматург Антуан-Марен Лемьер (1723-1793) написал трагедию "Малабарская вдова", действие которой происходит в Индии. Ее героиня, следуя древнему обычаю, должна предать себя самосожжению на погребальном костре своего мужа. Постановка трагедии в 1770 году закончилась провалом, но возобновленная в 1780 году пользовалась большим успехом. Лемьер удачно сострил, что между этими постановками такая же разница, как между вязанкой и возом дров. Ведь успех новой постановке пьесы принес именно удачно устроенный на сцене костер. Не напоминайте! Одна девяностолетняя старуха сказала Фонтенелю, которому уже было девяносто пять лет: "Смерть забыла о нас". Фонтенель приложил палец к губам: "Тс-с!"

Деятельность императора Николая Павловича чаще всего изображают в негативном свете, опираясь на несколько основных моментов, вызывающих негативную реакцию: поражение в Крымской войне, удушение революционных выступлений в Европе в 1848-49 годах, расправу с декабристами и польское восстание 1830 года. Однако были в деятельности этого императора и светлые моменты, о которых я и постараюсь рассказать в этом выпуске. Большую часть своего царствования император Николай Павлович вовсе не был оголтелым гонителем литературы и печати. Если какие-либо государственные учреждения или отдельные сановники считали себя оклеветанными или оскорблёнными в печати, а приводимые примеры - ложными, то император предлагал им опровергать подобные произведения литературным же образом, но, разумеется, без пустой брани. Да и А.С. Пушкин, вероятно, был доволен, что его цензором является сам император, а не какой-нибудь чинуша-перестраховщик, готовый увидеть крамолу чуть ли не в каждой запятой. Часто бывало так, что цензор-император рекомендовал Пушкину переделать то или иное место в рукописи, а поэт отвечал, что не может этого сделать; и это сходило ему в рук, и текст оставался в прежнем виде. Трудно представить, сколько сил ушло бы у Пушкина на борьбу с обычными цензорами, и сколько его произведений так и не было бы создано. Сам Пушкин в своём дневнике за 1834 год под 28 февраля сделал такую запись: "Государь позволил мне печатать Пугачева; мне возвращена рукопись с его замечаниями (очень дельными)". Во всё время царствования Николая Павловича велись разговоры о необходимости судебной реформы в стране, которая, правда, была осуществлена только при Александре II в 1864 году. Однако для проведения подобной реформы требовались квалифицированные юридические кадры, и по инициативе принца Петра Георгиевича Ольденбургского (1812-1881) в 1835 году было открыто Училище правоведения "для образования благородного юношества на службу по судебной части". Вот из этого училища и вышло большинство людей, осуществлявших судебную реформу. Кроме того, при Николае I проводилась большая работа по редактированию гражданских и уголовных законов и их кодификация. Во время посещения различных городов Империи император Николай Павлович обязательно навещал местные учебные заведения. Например, при посещении Одессы в 1837 году он посетил Ришельевский лицей, Девичий институт и училище для евреев. Но самое большое внимание Николай Павлович уделял развитию и улучшению военного образования. Он увеличил количество кадетских корпусов и военных училищ, отдавая предпочтение специальным военным училищам. Император учредил кадетский корпус для подготовки кадров в кавалерийские юнкера (позже названный Николаевским), а также Школу гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров, позднее известное как Николаевское кавалерийское училище. Николай Павлович также основал Николаевское инженерное училище, Топографическое училище и Академию Генерального штаба. Так что к 1851 году в Российской Империи имелись три военные академии, семь военных училищ и двадцать один кадетский корпус. Неплохо обстояли в Империи дела и с высшими учебными заведениями в гражданских областях. В России уже насчитывалось семь университетов: в Петербурге, Москве, Казани, Варшаве, Дерпте, Киеве и Харькове. Появилось также множество специальных учебных заведений: К высшим учебным заведениям также относились уже упоминавшееся Училище правоведения, Лазаревский институт восточных языков, Петербургское и Московское рисовальные училища, Константиновский межевой институт, Институт сельского хозяйства и лесоводства в Александрии, Горе-Горецкий земледельческий институт, Московский Коммерческий институт. Кроме того, в Петербурге были Лесной институт, Технологический институт, Горный институт, Институт путей сообщения, Институт гражданских инженеров (строительный). Высшими учебными заведениями являлись и лицеи: императорский Александровский лицей (так стал называться Царскосельский лицей после переезда в Петербург), Демидовский лицей, Ришельевский лицей и Нежинский лицей князя А.А. Безбородко. Не следует забывать и о высших духовных учебных заведениях, коих в Империи было семь: три православных духовных Академии в Петербурге, Москве и Киеве; две римско-католические духовные Академии в Варшаве и Вильно, а также Училища раввинов в Вильно и Житомире. Известен был Николай Павлович и своей благотворительностью, особенно по отношению к деятелям искусства. Когда умер Николай Алексеевич Полевой (1796-1846), император назначил его вдове ежегодную пенсию в 1000 рублей. Когда же скончался известный актёр и переводчик Василий Андреевич Каратыгин (1802-1853), Николай Павлович пожаловал его вдове Александре Михайловне Колосовой (1802-1880) из собственных средств ежегодное содержание в три тысячи рублей, и это в дополнение к содержанию, выделенному дирекцией Александринского театра. Вскоре это ежегодное содержание император увеличил до шести тысяч рублей. С именем В.А. Каратыгина связан один интересный случай, о котором рассказала А.М. Колосова. Когда шла подготовка к бенефису В.А. Каратыгина, переводчик пьесы Шиллера «Вильгельм Телль» А.Г. Рутчев уговаривал актёра выбрать именно эту пьесу. Каратыгин отказывался, так как пьесе была запрещена цензурой, но переводчик нажимал на то, что император очень благоволит к Каратыгину и даст разрешение на постановку пьесы в бенефис любимого актёра. Каратыгин подал прошение графу Бенкендорфу и получил разрешение на постановку «Вильгельма Телля». Каратыгин стал готовиться к новому спектаклю, но за три дня до бенефиса получил сообщение о том, что пьесу представлять запрещено. Каратыгину предложили выбрать для бенефиса какую-нибудь другую роль, но актёр заупрямился и заявил, что за такой короткий срок он не успеет подготовиться к новой пьесе. Через пару часов министр двора князь Пётр Михайлович Волконский (1776-1852) сообщил грустившему актёру, что император не желает огорчать и затруднять Каратыгина отменой спектакля, а посему разрешает ему взять для своего бенефиса запрещённую трагедию «Вильгельм Телль». А.М. Колосова написала по этому поводу: "Подобного знака монаршего благоволения ни до тех пор, ни после того, никогда не был удостоен ни один артист". А.М. Колосова также сообщает, что император Николай Павлович вообще не любил переводных пьес и предпочитал отечественные, и однажды обратился к В.А. Каратыгину с такими словами: “Я бы чаще ездил тебя смотреть, если бы вы не играли таких чудовищных мелодрам. Скажи мне: сколько раз в нынешнем году тебе приходилось душить или резать жену свою на сцене?” Николай Павлович поддерживал некоторых художников, в том числе с подачи великого князя Михаила Павловича (1798-1849) он сразу же оценил талант Павла Андреевича Федотова (1815-1852), а позже высоко оценил его "Сватовство майора". Император посоветовал Федотову выйти в отставку [тот служил в лейб-гвардии Финляндском полку] и целиком посвятить себя живописи, обещая в этом случае материальную поддержку. Когда же через некоторое время Федотов вышел в отставку, ему было выделено ежемесячное содержание всего в 100 рублей ассигнациями, что для художника, вынужденного поддерживать многочисленных родственников, было явно недостаточно. Более дружеские отношения сложились у Николая Павловича с графом Фёдором Петровичем Толстым (1783-1873), вице-президентом и профессором Академии художеств, который был известен своей рассеянностью. Вот несколько зарисовок из истории их отношений. Однажды Николай Павлович посетил выставку в Академии художеств и попросил графа Толстого сопровождать его, чтобы тот помог императору советами при покупке картин. Граф Толстой был в то время простужен и поэтому часто доставал из кармана носовой платок, чтобы вытереть себе нос. Император улыбался при каждом извлечении графом носового платка, граф Толстой заметил это и стал нервничать. Николай Павлович увидел раздражение графа, так что при следующем доставании платка он схватил Толстого за руку, поднёс её к глазам графа и шутливо поинтересовался: “Толстой, скажи мне на милость, какой это у тебя флаг? Я что-то не разберу?” Оказалось, что по-рассеянности граф Толстой положил в карман вместо носового платка тряпочку, которой он вытирал свои кисти. На шутку императора граф стал извиняться за свой промах, но Николай Павлович обнял Толстого за плечо и ласково сказал: “Ах, ты, мой художник!” Эту историю рассказала Мария Фёдоровна Каменская (1817-1898), дочь Ф.П. Толстого и сама известная писательница. Графу Ф.П. Толстому однажды сообщили, что император Николай Павлович собирается посетить Академию художеств. Толстой вместе со своей семьёй жил в здании Академии художеств, и поэтому он быстро переоделся в парадный мундир и приготовился к встрече Его Величества. Но так как император ещё не выезжал из дворца, то граф решил пока заняться своими гравюрами к книге Ипполита Фёдоровича Богдановича (1744-1803) «Душенька». Он достал одну из медных досок, посыпал её мелом и стал внимательно рассматривать изображение, не заметив, что испачкал мелом свой мундир. Вскоре графу сообщили, что Николай Павлович уже поднимается по лестнице Академии, и он быстро отправился в зал для встречи императора. Едва Толстой вошёл в зал, как там же появился и Николай Павлович, который увидел испачканный мелом мундир художника и улыбнулся. Подав руку Толстому, император пошутил: “Здравствуй, Толстой! Скажи мне, пожалуйста, давно ли ты у меня в мельники пошел?” Граф высочайшую шутку не понял и начал дуться, так что пришлось императору сначала показать на запачканный мелом мундир Толстого, а потом доставать свой платок и стряхивать им мел с мундира художника.

Получив такие послания, все немецкие князья дружно заверили Фридриха II в своей преданности и любви, даже те из них, кто ещё совсем недавно поддерживал германского короля. Генрих VII оказался практически в полном одиночестве перед гневом императора, а тут ещё и папа добавил своим посланием к духовным князьям, которых он просил вернуть Генриха VII "с ложной стези преступления умно и действенно на путь справедливости, устранив все преграды и препятствия". Кроме того, папа объявил: "Поистине Мы решили, дабы усилить воздействие нашей просьбы, тех, кто связан с названным правителем [королём Генрихом VII] принесёнными клятвами, освободить от них, поскольку Мы объявляем их несуществующими". Поэтому не стоит удивляться тому, что Фридрих II в мае 1235 года отправился в Германию из Фоджии с небольшим отрядом воинов, но в сопровождении великолепной и пышно разодетой свиты. В Чивидале императора уже ожидали многие немецкие князья, которые прибыли туда, чтобы засвидетельствовать свою преданность Фридриху II. Как представители Генриха VII прибыли в Чивидале архиепископ Майнца и епископ Бамберга, но, обласканные императором, они тут же переменили свои политические взгляды и получили от него богатые дары за "верность". После Чивидале свита императора пополнилась многими немецкими князьями, но австрийского герцога Фридриха II Бабенберга (1211-1246) по прозвищу "Воинственный" среди них не было. Герцог считался верным союзником Генриха VII и соглашался пропустить императора через свои владения только за 2000 марок серебром. Фридрих II проигнорировал это предложения, объехал Австрию и в начале июня прибыл в Регенсбург. Швабский монах Эберсбах в своей хронике так описывает продвижение Фридриха II по Германии: "Как подобает императорскому Величеству, он ехал со множеством повозок, груженных золотом и серебром, тонким льном и пурпуром, самоцветами и драгоценностями. Он вёл за собой верблюдов, мулов, дромадеров, обезьян и леопардов, а также сарацин и эфиопов, понимающих толк в некоторых искусствах и охраняющих его богатства. Так, в окружении большого числа князей и воинов, он дошел до Вимпфена". В Регенсбурге Фридрих II встретился с баварским герцогом Оттоном II Светлейшим и договорился с ним о помолвке между своим семилетним сыном Конрадом [будущий германский король Конрад IV (1228-1254)] и дочерью герцога Елизаветой фон Виттельсбах (1227-1272). Но официальная церемония помолвки произошла только через восемь лет. Посредником между Фридрихом II и Генрихом VII выступал великий магистр Тевтонского ордена Герман фон Зальца (1179-1239), который был доверенным лицом императора. Именно фон Зальца убедил германского короля, что тому не следует слишком опасаться гнева императора, так что в Вимпфене смирившийся со своей неудачей Генрих VII уже ожидал отца, который, оказывается, твёрдо решил покарать сына за государственную измену. А такое преступление, между прочим, каралось смертной казнью. Чтобы частично смыть свои прегрешения, Генрих VII должен был сдать императору остававшиеся ему верными крепости и замки, после чего Фридрих II приказал доставить сына в Вормс, где тот содержался под арестом. В дни перед судом только Ландольф, епископ Вормса, пытался заступиться за Генриха VII, чем вызвал резкое неудовольствие Фридриха II. 4 июля 1235 года состоялся имперский суд над Генрихом VII. На собрании немецких князей и епископов председательствовал император Фридрих II. Чтобы спасти свою жизнь, Генрих должен был на коленях просить прощения, как у императора, так и у всех князей, перечислить всех своих сторонников, отказаться от германской королевской короны и от всех своих владений. Только на таких жёстких условиях Генриху была дарована жизнь. Но не свобода. Правда, замок Трифельс, где хранились королевские инсигнии, всё ещё не открывал свои ворота императору, но к концу года все города и замки, сохранявшие верность Генриху, перешли под контроль Фридриха II. К большинству сторонников Генриха VII император отнёсся весьма милостиво, даже Ландольф, епископ Вормса, сохранил свои владения, но к сыну Фридрих II был чрезвычайно жесток. Первое время после суда Генрих содержался под строгим контролем в Вормсе, затем под присмотром герцога Баварии (ещё одно унижение!) его перевели сначала в Гейдельберг, а потом – в Альтгейм. Но и здесь Генрих не задержался, так как императору стало известно о том, что австрийский герцог Фридрих II Бабенберг готовится к освобождению низложенного короля. В конце 1235 года Генриха перевезли от греха подальше – в Апулию, чтобы он был всегда под рукой у императора, но подальше от своих бывших союзников. Но и в Апулии Генриха несколько раз переводили в новые места заключения, и содержали его в тюрьмах довольно строго, так что перед очередным переводом узника Фридрих II был вынужден написать кастеляну крепости: "Нам стало известно, что Наш сын Генрих, пребывающий в Рокка Сан-Феличе, одет не так, как должно. Поэтому Мы вверяем твоей верности, по требованию и распоряжению советника юстиции, Нашего верного Томаса, ... изготовить Нашему сыну подобающую одежду". Неудобно стало императору перевозить своего сына в лохмотьях. Надежды не только на освобождение, но даже на смягчение условий содержания в тюрьмах, у Генриха через несколько лет такой жизни не осталось совершенно. В начале февраля 1242 года (о точной дате этого события историки спорят до сих пор) при очередном переезде к новому месту заключения несчастный Генрих Гогенштауфен свалился вместе со своим конём в пропасть между Никастро и Мартирано. Хронист Роландино Патавини уклончиво написал об этом сенсационном событии: "Некоторые рассказывают, что он бросился с высоты горы в пропасть вместе с конём, дабы избыть смертью отцовское наказание, другие утверждают – он скончался в мрачной темнице". Похоронили Генриха в соборе города Козенца, где в кафедральном соборе его гробница сохранилась до наших дней. Только после смерти сына Фридрих II написал: "Мы глубоко оплакиваем судьбу Нашего перворожденного сына Генриха, и природа исторгает поток слёз из Нашей души, в которой до сих пор находились боль обиды и твердость справедливости. Вероятно, отцы удивятся, как Цезарь, не побеждённый явными врагами, может быть побеждён семейной болью... Но ведь Мы не первые и не последние, кто страдает от нападений сыновей и, тем не менее, плачет на их могиле". Насколько искренними были эти слова Фридриха II, судите сами, уважаемые читатели. Но мне пришлось немного забежать вперёд, чтобы закончить рассказ о судьбе несчастного и непонятого отцом Генриха VII. В Вормсе Фридрих II не только судил своего сына, нет, он ещё готовился к своей третьей свадьбе, так как его вторая жена, Иоланта Иерусалимская умерла ещё в 1228 году после родов Конрада. Конрад теперь стал единственным законным наследником Фридриха II, и император собирался пойти под венец в третий раз. Следует сказать, что Фридрих II предвидел исход противостояния с сыном и готовился к новому браку заранее и весьма обстоятельно. Официально невесту для императора выбирал папа Григорий IX, но при этом он учитывал интересы самого Фридриха II, который присмотрел себе в жёны красотку из Англии, Изабеллу Плантагенет (1214-1241), дочь короля Иоанна Безземельного (1167-1216) и сестру короля Генриха III Английского (1207-1272). Эта принцесса в своё время предназначалась в жёны Генриху VII, но Фридрих II тогда заблокировал такой брак, а теперь забирал красну девицу себе. Эти события происходили до осуждения Генриха VII. На пути к третьему браку Фридриху II пришлось преодолеть несколько препятствий, главным из которых было родство жениха и невесты, но папа Григорий IX специальным постановлением дал разрешение на такой брак. Короля Франции император успокоил специальным письмом, в котором он заверял Людовика IX, что предстоящий брачный союз никоим образом не направлен против Франции. В феврале 1235 года специальные посланцы Фридриха II вручили королю Англии послание, в котором император просил руки Изабеллы, сестры короля Англии, хотя все условия брачного договора были утверждены ещё 15 ноября 1234 года. После того как Генрих III обсудил со своим окружением брачное предложение императора, и оно было официально одобрено, посланникам Фридриха II представили невесту. Вот как это событие описывает Роджер из Вендовера: "Когда же посланники попросили позволения увидеть принцессу, король послал доверенных людей в башню в Лондоне к своей сестре... Они с благоговением доставили её в Вестминстер и в присутствии короля представили императорским посланникам находящуюся на двадцать первом году жизни прекрасную принцессу во всей красе девственности и украшенную королевскими одеждами и обхождением. Затем, усладив лицезрением принцессы свой взор, они скрепили от имени императора будущий союз клятвой и поднесли ей обручальное кольцо от имени императора; и после того как они надели его на палец, приветствовали её как императрицу Священной Римской империи, воскликнув в один голос:"Да здравствует императрица! Да здравствует!"

Почти все современники отмечали, что между Мартыновым и Лермонтовым существовали довольно длительные дружеские отношения, а его дальняя родственница Е.Г. Быховец писала 5 августа 1841 года, что в своё время Лермонтов рекомендовал ей Мартынова как товарища и друга. Слуги Мартынова и Лермонтова тоже показали, что никаких ссор или стычек между ними никогда не было. Ладно, оставим Мартынова, ведь напоследок я хотел ещё раз обратиться к воспоминаниям Н.П. Раевского. Воспоминания Н.П. Раевского о Лермонтове написаны очень благожелательно к памяти покойного. Как и ко всем воспоминаниям, записанным значительно позже описываемых событий, к ним следует относиться с определённой осторожностью. Однако летом 1841 года Раевский жил рядом с Лермонтовым, был в самой гуще тех событий и многое видел своими глазами. Да, он не слышал обидных шуток Лермонтова в адрес Мартынова, но их практически никто и не слышал; он не был на дуэли, но может это и к лучшему, так как в его воспоминаниях есть ряд любопытных деталей, которые отсутствуют в других источниках. Кстати, Раевский заранее, ещё до описания ссоры между Мартыновым и Лермонтовым, деликатно утверждает, что Трубецкого в те летние дни в Пятигорске совсем не было. Очень трогательно, но противоречит показаниям других современников. Раевский утверждает, что ссора между Лермонтовым и Мартыновым произошла в доме Верзилиных, но не 13 июля, а недели за три до дуэли. Дело было так. Все готовились танцевать французскую кадриль, но одной барышне не хватало кавалера, а Лермонтов почти никогда не танцевал. "А тут вдруг Николай Соломонович, poignard наш, жалует. Запоздал, потому франт! Как пойдёт ноготки полировать да душиться, - часы так и бегут. Вошёл. Ну, просто сияет. Бешметик беленький, черкеска верблюжьего тонкого сукна без галунчика, а только чёрной тесёмкой обшита, и серебряный кинжал чуть не до полу. Как он вошёл, ему и крикнул кто-то из нас:"Poignard! Вот дама. Становитесь в пару, сейчас начнём". Он - будто и не слыхал, поморщился слегка и прошёл в диванную, где сидели Марья Ивановна Верзилина и её старшая дочь Эмилия Александровна Клингенберг. Уж очень ему этим poignard'ом надоедали". Всё, может, и обошлось бы, но обойдённая барышня оказалась из разряда "бедненьких", и Лермонтов очень рассердился из-за этого. "Когда кадриль закончилась, и Мартынов вошёл в залу, Лермонтов и говорит ему:"Велика важность, что poignard'ом назвали. Не след бы из-за этого неучтивости делать!" Мартынов с изменившимся лицом ответил: "Михаил Юрьевич! Я много раз просил!.. Пора бы и перестать!" После окончания того вечера и состоялся формальный вызов на дуэль, но Раевский при этом не присутствовал, а записал всё со слов Глебова. Однако в дальнейших событиях Раевский принимал активное участие. Друзья Лермонтова считали, что ссора вышла пустячная, приятели скоро помирятся и старались всячески ускорить процесс примирения. Кроме того, по словам Раевского: "Мартынов и стрелять-то совсем не умел. Раз мы стреляли все вместе, забавы ради, так Николай Соломонович метил в забор, а попал в корову. Так понятно, что мы и не беспокоились". Вот одна из причин благодушного настроения в окружении поэта накануне его гибели. На следующий день после ссоры друзья Лермонтова собрались в комнате Глебова и Раевского и стали решать, как примирить поссорившихся приятелей, чтобы не доводить дело до стрельбы. Поручик Дорохов, опытный бретёр, известный тем, что уже участвовал в 14 дуэлях, посоветовал: "В таких случаях принято противников разлучать на некоторое время. Раздражение пройдёт, а там, Бог даст, и сами помирятся". Совет был дельный, на том все и порешили. Уговаривать Лермонтова поручили Столыпину, его лучшему другу. Столыпин рассказал друзьям, что Лермонтов легко согласился по просьбе друзей на время уехать из Пятигорска на Железные воды, что в 16 верстах от города, и предупредил, что в случае дуэли он в Мартынова стрелять не будет: "Рука на него не поднимается!" Все обрадовались, отправили Лермонтова в Железноводск и пошли уговаривать Мартынова, но тот с угрюмым видом сказал: "Нет, господа, я не шучу. Я много раз его просил прежде, как друга; а теперь уж от дуэли не откажусь". Как ни старались приятели, Мартынов стоял на своём. Все решили, что так он говорит сгоряча, время всё излечит, и разошлись. Недели через полторы Мартынов повеселел, о произошедшем больше не вспоминал, и все решили, что пора Лермонтова возвращать из Железноводска, где тот безумно скучал. Собрались, стали обсуждать, как лучше это организовать, а тут пришёл Мартынов и говорит: "Что ж, господа, скоро ли ожидается благополучное возвращение из путешествия? Я уж давно дожидаюсь. Можно бы понять, что я не шучу!" Попросил Мартынов быть Васильчикова своим секундантом и ушёл, а все опять стали обсуждать, что же делать. Тут опять встрял Дорохов со своим советом: "Можно, господа, так устроить, чтобы секунданты постановили какие угодно условия". Было решено, что стреляться будут на 30 шагах, и что для уравнения шансов Лермонтов будет стоять выше Мартынова. На самом деле, это был пункт в пользу Лермонтова, так как считалось, что вверх целиться труднее. Дуэлянтам передали, чтобы никаких возражений с их стороны против выработанных условий не было, и те согласились. Как же так! А что делать с черновыми показаниями Мартынова про условия дуэли? Или Раевский, как и все, о многом умалчивает и рисует почти благостную картину? Мол, делали всё, чтобы избежать трагедии, но не получилось – какая-то случайность помешала. Да и Мартынов случайно убил Лермонтова – он же стрелять не умел. Но как точно попал! Снайпер! 15 июля после обеда Васильчиков с Мартыновым на дрожках выехали к месту дуэли, а Глебов ещё раньше уехал за Лермонтовым в Железноводск. Раевский пишет: "А мы дома пир готовим, шампанского накупили, чтобы примирение друзей отпраздновать. Так и решили, что Мартынов уж никак не попадет. Ему первому стрелять, как обиженной стороне, а Михаил Юрьевич и совсем целить не станет. Значит, и кончится ничем". На самой дуэли Раевский не присутствовал и описал её со слов одного из секундантов, скорее всего Васильчикова. К сожалению, у нас нет версий Трубецкого и Столыпина, они их не оставили, Раевский же описал события так: "Когда они все сошлись на заранее выбранном месте и противников поставили, как было условлено: Михаила Юрьевича выше Мартынова и спиной к Машуку, - Глебов отмерил 30 шагов и бросил шапку на то место, где остановился, а князь Васильчиков, - он такой тонкий, длинноногий был, - подошёл да и оттолкнул её ногой, так что шапка на много шагов ещё откатилась."Тут вам и стоять, где она лежит", - сказал он Мартынову. Мартынов и стал, как было условлено, без возражений. Больше 30-ти шагов - не шутка! Тут хотя бы и из ружья стрелять. Пистолеты-то были Кухенрейтера, да и из них на таком расстоянии не попасть. А к тому ж ещё целый день дождь лил, так Машук весь туманом заволокло: в десяти шагах ничего не видать. Мартынов снял черкеску, а Михаил Юрьевич только сюртук расстегнул. Глебов просчитал до трёх раз, и Мартынов выстрелил. Как дымок-то рассеялся, они и видят, что Михаил Юрьевич упал. Глебов первый подбежал к нему и видит, что как раз в правый бок и, руку задевши, навылет". Фантастика! Как же Мартынов смог так точно попасть в цель на столь значительном расстоянии, да ещё и при плохой видимости? Остальное уже не так интересно: "Похороны вышли торжественные. Весь народ был в трауре. И кого только не было на этих похоронах. Когда могилу засыпали, так тут же её чуть не разобрали: все бросились на память об Лермонтове булыжников мелких с его могилы набирать. Потом долгое ещё время всем пятигорским золотых дел мастерам только и работы было, что вделывать в браслеты, серьги и брошки эти камешки. А кольца в моду вошли тогда масонские, такие, что с одной стороны Гордиев узел, как тогда называли, а с другой камень с могилы Лермонтова. После похорон был поминальный обед, на который пригодилось наше угощение, приготовленное за два дня пред тем с совсем иною целью". Заключение Вот, уважаемые читатели, и всё. Думаю, что мы так никогда и не узнаем, что же на самом деле произошло в Пятигорске летом 1841 года – ведь два самых важных свидетеля уклонились от дачи показаний. Трубецкого ещё можно понять, но вот от "лучшего друга" Лермонтова этого мало кто ожидал. Впрочем, ходили слухи, что Столыпин, пострадавший ещё во время предыдущей дуэли Лермонтова с Барантом, считал именно Лермонтова виновником произошедшего столкновения с Мартыновым. Недаром он прислал в тюрьму Мартынову записку, в которой давал заключённому советы, как облегчить свою участь. Но возможны и другие толкования поведения Столыпина. Подводя итоги, спросим, что же мы имеем в результате нашего рассмотрения ситуации вокруг дуэли между поручиком Лермонтовым и отставным майором Мартыновым? А имеем мы очень неутешительные результаты. 1. Исследователи так и не установили причину дуэли (повод для вызова), и вряд ли это удастся сделать без обнаружения новых документов и свидетельств, а надежды на это нет практически никакой. Официальный повод для вызова, которым считаются шутки и остроты Лермонтова в адрес Мартынова, все современники полагали слишком незначительным даже для обычной дуэли. А тут была дуэль смертельная. 2. По свидетельствам Мартынова и Глебова условия дуэли оказались смертельными, о чём, кроме секундантов, все окружающие даже не подозревали, а многие ожидали примирительного ужина с шампанским. Почему были выработаны такие жёсткие условия? Или причина ссоры была очень серьёзной, или что-то (кто-то?) заставляло Мартынова оставаться непреклонным. Неудивительно, что участники дуэли постарались скрыть от следствия эти условия, ведь в противном случае все они могли быть серьёзно наказаны. 3. Все рассказы очевидцев и самих секундантов о том, что они, секунданты, пытались примирить противников, являются ложью, наглой ложью. 4. Наконец, как совместить свидетельство современников о том, что Мартынов плохой стрелок, и его снайперский выстрел? У меня нет ответов на эти вопросы, но меня удивляет, даже поражает, отношение лермонтоведов к смертельным условиям дуэли и вытекающим отсюда вопросам и выводам. Указатель имён Елизавета Алексеевна Арсеньева (урожд. Столыпина, 1773-1845). Эрнест Барант (1818-1859). Екатерина Григорьевна Быховец (1820-1880). Александр Илларионович Васильчиков (1818-1887). Пётр Семёнович Верзилин (1791-1849). Мария Ивановна Верзилина (по первому мужу Клингенберг, урожд. Вишневецкая, 1798-1848). Надежда Петровна Верзилина (1826-1863). Михаил Павлович Глебов (1819-1847). Павел Христофорович Граббе (1789-1875). Руфин Иванович Дорохов (1801-1852). Антон Карлович Зельмиц (?-1849). Василий Иванович Ильяшенков (?). Эмилия Александровна Клингенберг (в замужестве Шан-Гирей, 1815-1891). Александр Николаевич Кушинников (1799-1860). Николай Иванович Лорер (1795-1873). Пётр Кузьмич Мартьянов (1827-1899). Николай Соломонович Мартынов (1815-1875). Адам Иванович Ноинский (1779-1853). Лев Сергеевич Пушкин (1805-1852). Николай Павлович Раевский (?-1889). Алексей Аркадьевич Столыпин по прозвищу “Монго” (1816-1858). Александр Семёнович Траскин (1803-1855)). Сергей Васильевич Трубецкой (1815-1859). Александр Иванович Тургенев (1784-1845). Филипп Фёдорович Унтилов (1790-1857). Василий Иванович Чиляев (1798-1873).