Yorik

Тресковые войны :) Я долго думал, как можно понятно и нескучно рассказать о великой (без кавычек) победе крохотной Исландии над Британской империей в так называемой «Тресковой войне». И не придумал ничего лучше, чем описать все 18 лет войны в ролях. Пардон, но с матом, без него никак. Очень поучительная история… Итак, Тресковые войны. Действующие лица: Британская империя — население около 51 миллиона человек, ядерное государство. Исландия — население около 300 тысяч человек, армия отсутствует. НАТО — альянс, в котором состоят и Британия, и Исландия. Другие страны — СССР, ФРГ, США и прочие. Акт первый. 1958 год. Исландия. Мне нужна треска. Другие страны. У тебя есть 4 мили вокруг твоего, хм, островка, вот и лови себе там. Исландия: Мне нужно больше трески. (*Исландия заявляет, что теперь ей принадлежит вся морская территория на 12 миль вокруг острова*) Другие страны (хором). Ни хрена себе! Исландия (нежно). Треска, трескулечка, трескушечка моя... Британия. Слышь, ты... Исландия (поправляет). Вы. Британия. Слышь, вы. Я как ловила у тебя рыбу, так и буду ловить. Намёк понятен? Исландия. Уебу. Британия (в шоке): Что?! Исландия: У-е-бу. Британия: У меня ядерное оружие. Исландия. Ты в меня не попадёшь. Британия. У меня флот. Исландия. Скоро ты будешь вспоминать, как приятно было говорить о своём флоте в настоящем времени. Британия. У тебя населения меньше, чем у меня матросов на флоте! Исландия. Ничего. Треска станет жирнее на английском мясе. Британия. Ах ты... (*Британские рыбаки продолжают ловить треску в водах Исландии*) Исландия (задумчиво). Уебу. (*Исландская береговая охрана окружает британские корабли и обрезает им тралы*) Британия (поперхнувшись чаем с молоком). Да вы охуели!.. Исландия (довольным голосом). О, наконец-то Британия говорит с Исландией на "вы". Британия. Мне нужна треска! Исландия. Нет. Треска нужна Исландии и Советскому Союзу. Эй, Союз, хочешь немного рыбки? СССР (издалека). Рыбка? Союз хочет рыбки! Британия. Блядь... (*Британия выводит своих рыбаков и признаёт права Исландии на 12-мильную зону*) Акт второй. 1972 год. Исландия. Мне нужна треска. Британия. Опять?! Исландия. Мне. Нужна. Треска. (*Исландия заявляет, что теперь её исключительные права распространяются на 50 миль вокруг острова*) Другие страны (хором). Да ты охуела! Исландия (поправляет). Вы. Британия. Ты меня достала, мелкая паскуда. Германия. И меня. Мне, может, тоже треска нужна! (*Британия и Германия продолжают ловить рыбу в водах Исландии, приставив к рыбакам фрегаты военно-морского флота*) Исландия (задумчиво). Уебу. Обеих. (*Исландская береговая охрана пытается обрезать тралы у английских рыбаков, но нарывается на предупредительный огонь военного флота*) Исландия (меланхолично). Не я уебу — так другие уебут... (поднимает трубку) Алло, США? Исландия беспокоит. Нет, не Ирландия, а Исландия. Нет, это разные страны. Уебу. Что? Нет, это пока не вам. У нас тут ваша военная база была, помните? В смысле — "до сих пор стоит"? Сейчас уберем, раз стоит. А то нас тут обижают, а от вашей базы никакого толку. Мы другую базу поставим, красную. С медведем и кнопкой. И русскими. Что значит "не надо"? А, "решите вопрос"? Ну хорошо, решайте побыстрее. Чао. (вешает трубку) СССР. Меня кто-то звал? Исландия. Нет, тебе послышалось. СССР. А треска ещё есть? Исландия. Нет. Она утонула. СССР. Жаль. США. Эй, вы там, которые в исландских водах! Британия и Германия (хором). Что? США. Идите оттуда нахуй, пожалуйста. Британия. Но треска... США. От трески изжога. Британия (обречённо). Блядь... (*Британия и Германия покидают исландские воды*) Исландия. Уебу в следующий раз. Акт третий. 1975 год. Исландия. Мне нужна треска. Британия и Германия (оглянувшись, тихим шёпотом). Пошла нахуй. Исландия. Мне. Нужна. Треска. (*Исландия заявляет, что теперь ей принадлежат воды на 200 миль вокруг острова*) Другие страны. Исландия, да ты... то есть вы... Исландия (перебивает). Уебу. Германия (меланхолично). Уебёт. Британия. Смотрите и учитесь, сосунки. (*Британия снова вводит военный флот для защиты рыбаков в исландских водах*) Исландия (задумчиво). У меня семь кораблей. У Британии около сотни. (потирая руки) Это будет великая победа, достойная наших предков-викингов! Германия (шёпотом). Исландия ёбнулась, звоните психиатрам. Исландия. Выпускайте береговую охрану! (*из бухты с трудом выходит старый фрегат "Тор", перегораживает дорогу сразу трём английским военным кораблям и вступает с ними в бой*) Другие страны (хором). Исландия ёбнулась! Исландия (с дьявольским хохотом). Нас ожидают чертоги Вальхаллы, где мы будем вечно пировать с Праотцом Одином за длинным столом!.. Другие страны (шёпотом). Пиздец. (*исландские и английские корабли гоняются друг за другом по морю, устраивая перестрелки*) США. Блядь. Вы, оба... Исландия (не слушая). Сражайтесь, английские крысы! Ваше место - в сером Нифльхейме, под пятой великой Хель! Узрите же знамя ворона! С нами Тор! США (в панике). Вы же оба члены НАТО! Исландия (не оборачиваясь). Уже нет. США (впадая в хтонический ужас). Как это нет?! Исландия. Мы не будем сражаться плечом к плечу с трусливыми английскими крысами. Мы выходим из НАТО. Другие страны (хором). Охуеть!.. США (бледнея). Но ведь у вас единственная база НАТО в северных морях! СССР (подкрадываясь). А вот с этого места поподробнее... США. Блядь! Британия! Можно тебя на два слова? Британия (нехотя). Ну что ещё?! США. Свали оттуда! Британия. Это вопрос принципа! США. Уебу! Исландия. США, отвали, это я её первая заметила! США. Да ты охуела! Исландия (помахивая треской). А знаете, медведи очень любят сырую рыбу. Исторический факт. СССР. Ры-ы-ы-ыба-а-а-а... США. Блядь! Британия! Британия (разочарованно). Да что ж за хуйня... (*Британия отзывает свои корабли и вслед за всеми странами Европы признаёт право Исландии на 200-мильную зону вокруг острова*) Исландия (грустно). Великий Один остался без жертвоприношения... И веселье так быстро закончилось… (оглядываясь по сторонам и замечая вулкан Эйяфьядлайёкюдль) Хотя всё ещё можно поправить! Все страны мира (хором). Блядь... Занавес.

Веселым человеком был царь Иван Грозный (прозванный, как известно, за свою жестокость Васильевичем). Вот в 1571 году после разгрома русских войск под Москвой к Грозному прибыли гонцы от крымского хана и потребовали у него дань. Грозный же "нарядился в сермягу, бусырь да в шубу боранью, и бояря, и послом отказал:"Видишь же меня, в чем я? Тка-де меня царь [т.е. крымский хан] зделал! Все-де мое царство выпленил и казну пожег, дати мне нечего царю!" В другой раз Васильевич решил поиздеваться над литовскими послами. Он надел литовскую шапку на своего шута и велел по-литовски преклонить колено. Когда шут не сумел сделать это надлежащим образом, Грозный сам преклонил колено и воскликнул: "Гойда, гойда!" Исаак Масса писал о Грозном: "Когда он одевал красное - он проливал кровь, черное - тогда бедствие и горе преследовали всех: бросали в воду, душили и грабили людей; а когда он был в белом - повсюду веселились, но не так, как подобает честным христианам". Часто в своих посланиях Грозный принимал по отношению к адресатам униженный тон. В послании к Стафану Баторию от 1 октября 1571 года он издевается над неродовитостью и незнатностью Батория, над его притязаниями, но пишет к нему со "смирением". Он заявляет, что как "Иезекия писал Синахериму: "се раб твой, господи, Иезекия", тако же и к тебе к Стефану вещаю:"Се раб твой, господи, Иван! Се раб твой, господи, Иван! Се аз раб твой, господи Иван!" Уже ли есмя тебя утешил покорением?" В 1574 году Иван Васильевич "произволил" и посадил царем на Москве Симеона Бекбулатовича и царским венцом его венчал, а сам назвался Иваном Московским и вышел из Кремля, жил на Петровке. Весь свой чин царский отдал Симеону, а сам "ездил просто", как боярин, в оглоблях, и как приедет к царю Симеону, осаживается от царева места далеко, вместе с боярами. 30 октября 1575 года он пишет униженную челобитную: "Государю великому князю Симеону Бекбулатовичу всея Руси Иванец Васильев со своими детишками с Иванцом и с Федорцом, челом бьют..." Он употребляет здесь все уничижительные самоназвания и выражения, принятые в челобитных царю: "А показал бы ты, государь, милость..." "Окажи милость, государь, пожалуй нас!" Употребляются все соответствующие уменьшительные слова: "вотчинишки", "поместьишки", "хлебишко", "деньжонки", "рухлядишко" и т.д., но главным содержанием челобитной служит "просьба" Иванца о разрешении ему "перебрать людишек". [Т.е. совершить массовые казни.] Такие вот шутки были у него! Высмеивая противника, Грозный стремился уничтожить его духовно. Но такие игры в смирение Грозный никогда особенно не затягивал. Он наслаждался контрастом между тоном посланий и своей неограниченной властью. Никита Казаринов Голохватов постригся с сыном в монахи и принял схиму ("ангельский чин"). Это его не спасло. Грозный его казнил, а Андрею Курбскому сказал при этом: "Он... ангел: подобает ему на небо взлетети".

Васильчиков в 1871 году, то есть через 30 лет после роковой дуэли, так описывал происходившее: "Мы отмерили с Глебовым тридцать шагов; последний барьер поставили на десяти и, разведя противников на крайние дистанции, положили им сходиться каждому на десять шагов по команде "марш". Зарядили пистолеты. Глебов подал один Мартынову, я другой Лермонтову, и скомандовали: "Сходись!" Лермонтов остался неподвижен и, взведя курок, поднял пистолет дулом вверх, заслоняясь рукой и локтем по всем правилам опытного дуэлиста. В эту минуту, и в последний раз, я взглянул на него и никогда не забуду того спокойного, почти весёлого выражения, которое играло на лице поэта перед дулом пистолета, уже направленного на него. Мартынов быстрыми шагами подошёл к барьеру и выстрелил. Лермонтов упал, как будто его скосило на месте, не сделав движения ни взад, ни вперёд, не успев даже захватить больное место, как это обыкновенно делают люди раненые или ушибленные. Мы подбежали. В правом боку дымилась рана, в левом — сочилась кровь, пуля пробила сердце и лёгкие". Мартынов с места дуэли сразу же отправился к коменданту Ильяшенкову заявить о дуэли, а Васильчиков поскакал за доктором. Два медика категорически отказались вечером под дождём ехать на место дуэли и сказали, что придут на квартиру, когда туда привезут покойника. С тем Васильчиков и вернулся к товарищам: "Когда я возвратился, Лермонтов уже мёртвый лежал на том же месте, где упал; около него Столыпин, Глебов и Трубецкой. Мартынов уехал прямо к коменданту объявить о дуэли... Столыпин и Глебов уехали в Пятигорск, чтобы распорядиться перевозкой тела, а меня с Трубецким оставили при убитом... Наконец, часов в одиннадцать ночи, явились товарищи с извозчиком, наряженным, если не ошибаюсь, от полиции. Покойника уложили на дроги, и мы проводили его все вместе до общей нашей квартиры". Несколько иначе и подробнее вечер 15 июля описывает Н.П. Раевский: "А мы дома с шампанским ждём. Видим, едут Мартынов и князь Васильчиков. Мы к ним навстречу бросились. Николай Соломонович никому ни слова не сказал и, темнее ночи, к себе в комнату прошёл, а после прямо отправился к коменданту Ильяшенко и всё рассказал ему. Мы с расспросами к князю, а он только и сказал: "Убит!" — и заплакал... Приехал Глебов, сказал, что покрыл тело шинелью своею, а сам под дождём больше ждать не мог. А дождь, перестав было, опять беспрерывный заморосил. Отправили мы извозчика биржевого за телом, так он с полудороги вернулся: колеса вязнут, ехать невозможно. И пришлось нам телегу нанять. А послать кого с телегой – и не знаем, потому что все мы никуда не годились, и никто своих слёз удержать не мог. Ну, и попросили полковника Зельмица. Дал я ему своего Николая, и столыпинский грузин с ними отправился. А грузин, что Лермонтову служил, так так убивался, так причитал, что его и с места сдвинуть нельзя было... Когда тело привезли, мы убрали рабочую комнату Михаила Юрьевича, заняли у Зельмица большой стол и накрыли его скатертью. Когда пришлось обмывать тело, сюртука невозможно было снять, руки совсем закоченели. Правая рука как держала пистолет, так и осталась. Нужно было сюртук на спине распороть, и тут все мы видели, что навылет пуля проскочила..." Однако Раевский тоже не упоминает среди секундантов ни Трубецкого, ни Столыпина. Следует заметить, что воспоминания Раевского совсем иначе рисуют картину ссоры и преддуэльных событий в Пятигорске в июле 1841 года. Но к ним я вернусь немного позже. При похоронах Лермонтова его друзьям пришлось столкнуться с большими трудностями, так как православная церковь приравнивает дуэлянтов к самоубийцам и не разрешает хоронить их на кладбищах. С большим трудом удалось уговорить священника с помощью административного ресурса и веских аргументов в виде 200 рублей и богато украшенной иконы похоронить Лермонтова на кладбище. Да ещё пришлось сослаться на пример с А.С. Пушкиным. Однако на похороны батюшка пришёл с опозданием, поэтому вначале вызвались провести заупокойную службу католический ксёндз и лютеранский священник. Только после этого к своим обязанностям приступил и подошедший православный батюшка. В апреле 1842 года бабушка поэта, Е.А. Арсеньева добилась у императора разрешения перезахоронить прах Михаила Юрьевича в родовом селе Лермонтовых Тарханы, что в Пензенской губернии. Вернёмся, однако, в Пятигорск. Мартынов и Глебов были арестованы Ильяшенковым ещё вечером 15 июля, а утром 16 июля был арестован и Васильчиков. В тот же день Ильяшенков информировал Граббе о произошедшей дуэли и назначил Следственную комиссию под председательством плац-майора Пятигорска подполковника Ф.Ф. Унтилова. По настоянию Траскина в состав Следственной комиссии был включён жандармский подполковник А.Н. Кушинников, который осуществлял секретный надзор за офицерами на водах во время летнего сезона 1841 года. Хотя комиссия сразу же приступила к работе и были допрошены Глебов и Васильчиков, Траскин время от времени вмешивался в работу комиссии, сам допрашивал подследственных и даже корректировал их ответы. Надо отметить, что арестованные не были изолированы друг от друга, так как Глебов и Васильчиков находились на городской гауптвахте и свободно общались друг с другом, а Мартынов, сидевший в городской тюрьме, мог беспрепятственно с ними переписываться. Так что у всех подследственных была возможность скоординировать свои показания, чем они и воспользовались, так как на вопросы, представленные им Следственной комиссией 17 июля, они дали достаточно согласованные показания. В своих ответах подследственные умышленно отклонялись от истины, о многом вообще умалчивали и всячески старались приуменьшить свою вину и облегчить свою участь, но Следственная комиссия удовлетворилась их ответами, которые не подвергла детальной проверке. Следственная комиссия справилась со своей задачей довольно быстро и уже 30 июля завершила свою работу, передав дело Ильяшенкову, который 11 августа отправил дело главе гражданской администрации на Северном Кавказе И.П. Хомутову. Вскоре Хомутов вернул дело Ильяшенкову, указав, что материалы в отношении Мартынова и Васильчикова следует передать в Пятигорский окружной суд, так как эти лица проходят по гражданскому ведомству. [Мартынов ещё в феврале 1841 года подал в отставку]. В конце августа Ильяшенков передал дела Мартынова и Васильчикова в окружной суд, а все материалы следствия отправил генералу Граббе, чтобы тот решил судьбу Глебова. Пятигорский окружной суд начал рассматривать дела Мартынова и Васильчикова в сентябре, и вскоре им были переданы новые опросные листы. В частности, суд заинтересовался вопросом, а не было ли в данном случае нарушения правил проведения дуэлей? Неизвестно, чем бы закончились труды местных судей, но тут из Петербурга пришло распоряжение Николая I о немедленной передаче всех троих подследственных военному суду "с тем, чтобы судное дело было окончено немедленно и представлено на конфирмацию установленным порядком". Военный суд, начавшийся 27 сентября, работал быстро и не стал копаться в показаниях свидетелей, удовлетворившись материалами и выводами Следственной комиссии, так что уже 30 сентября был оглашён приговор: Мартынов был признан виновным в участии в дуэли, приведшей к смерти Лермонтова, а Васильчиков и Глебов признаны виновными в том, что были секундантами на дуэли и не донесли о ней. Все трое были приговорены к "лишению чинов и прав состояния". Им был зачитан приговор, и дело ушло по инстанциям на Высочайшее утверждение, а подсудимые пока остались на свободе. В Петербурге генерал-аудитор Военного министерства А.И. Ноинский составил подробный доклад обо всех обстоятельствах этого дела, объективно охарактеризовав всех участников дуэли, отметив, что острот и шуток Лермонтова, оскорбивших Мартынова, никто не слышал. Доклад Ноинского поступил к Николаю I 3 января 1842 году, который в тот же день вынес очень мягкий приговор с формулировкой, которую я уже приводил в начале этого очерка. Мартынов П.К. Мартьянов был одним из первых исследователей последней дуэли Лермонтова. Он записал свидетельства многих современников и участников тех событий. Вот как он характеризует Мартынова: "Отставной майор Гребенского казачьего полка Н.С. Мартынов, "счастливый несчастливец", как метко охарактеризовал его Лермонтов В.И. Чиляеву, был красивый и статный мужчина, выделявшийся из круга молодежи теми физическими достоинствами, которые так нравятся женщинам, а именно: высоким ростом, выразительными чертами лица и стройностью фигуры... Он одевался чрезвычайно оригинально и разнообразно... Одно в нём не изменялось: это то, что рукава его черкески для придания фигуре особого молодечества были всегда засучены, да за поясом торчал кинжал. Все это проделывалось с целью нравиться женщинам. Женщины были его кумиром, и для них он занимался собою, по целым часам просиживая перед зеркалом, бреясь, подстригаясь, холя свои ногти или придавая физиономии более чарующий вид разными косметическими средствами... Его заедало самолюбие и чванство. Эгоистический и обидчивый до щепетильности, он считал себя по своим светским успехам стоящим выше других и раздражался на каждого, кто не гладил его по головке". Первый биограф Лермонтова П.А. Висковатый так характеризует Мартынова: "В сущности, добродушный человек, он, при огромном самолюбии, особенно, когда оно было уязвлено, мог доходить до величайшего озлобления. Уязвить же самолюбие его было очень нетрудно. Он приехал на Кавказ, будучи офицером Кавалергардского полка, и был уверен, что всех удивит своею храбростью, что сделает блестящую карьеру. Он только и думал о блестящих наградах". Но, увы, военная карьера Мартынова не так удалась, как ему хотелось, хотя он и дослужился до майора, а Лермонтов был всего лишь поручиком. Не следует считать Мартынова глупым или слишком ограниченным человеком. Нет, он был неплохо образован, обладал определёнными литературными способностями и писал стихи "не хуже лермонтовских". По свидетельству декабриста Н.И. Лорера, Мартынов имел прекрасное светское образование.

Благодарите Станиславского! Во время одного из представлений "Чайки" в антракте к Антону Павловичу подошёл Владимир Александрович Поссе (1864-1940) и сказал: “Антон Павлович, хочется вас поблагодарить за ту смелость, с какой вы решились крупного писателя, почти равного Тургеневу, вывести таким пошляком, как Тригорин”. Антон Павлович побледнел и резко ответил: “Благодарите за это не меня, а Станиславского, который действительно сделал из Тригорина пошляка. Я его пошляком не создавал”. Советы литераторам Интересны советы, которые давал Антон Павлович начинающим литераторам: “Избегайте вы всяких терминов, особенно скоропроходящих. Некоторые слова через пять-шесть лет совсем уничтожаются и потом звучат в рассказе или в пьесе ужасно дико. Вы знаете, не так давно, в Воронеже, я смотрел свой водевиль “Медведь” и от слова “турнюр” пришел в ужас. Теперь это слово уже не существует, и в новом издании я его вычеркнул”. Или такой: “Печатать можно и немного, но писать следует как можно больше. К тридцати годам обязательно нужно определиться... Знаете, как нужно писать, чтобы вышла хорошая повесть? В ней не должно быть ничего лишнего. Вот как на военном корабле на палубе: там нет ничего лишнего, - так следует делать и в рассказе”. Чехов о Гаршине “Большим талантом его назвать нельзя. “Четыре дня” и “Записки рядового Иванова” - это вещи хорошие, а всё остальное наивно... Гаршин был чудесный человек и писал в очень выгодное для беллетриста время, - после войны. Книги всегда имеют огромный сбыт и читаются особенно охотно после окончания больших народных бедствий”. [Всеволод Михайлович Гаршин (1855-1888).] О браке Антон Павлович говорил так: “Счастливы или несчастливы данные муж и жена - этого сказать никто не может. Это тайна, которую знают трое: Бог, он и она”. О Достоевском Антон Павлович говорил следующее: “Да, его жизнь была ужасна... Талант он, несомненно, очень большой, но иногда у него недоставало чутья. Ах, как он испортил “Карамазовых” этими речами прокурора и защитника, - это совсем, совсем лишнее”. Мопассан О таланте своего любимого Мопассана Антон Павлович говорил: “Таланту подражать нельзя, потому что каждый настоящий талант есть нечто совершенно своеобразное. Золота искусственным путем не сделаешь. Поэтому никто и никогда не мог подражать Мопассану. Как бы об этом ни говорили, будет то, да не то...” Когда у Антона Павловича спросили, как можно определить талант, он ответил: “А никак. Талант есть талант и больше ничего”. О современных ему писательницах-женщинах Антон Павлович отзывался довольно резко: “Лучше я прочту что-нибудь из физики или по электротехнике, чем женское писание. Вот госпожи такая-то и такая-то пишут, пишут, а когда умрут, ничего от них не останется”. Однажды Антон Павлович в разговоре о Лермонтове сказал: “Вы знаете, как женщины относились к Лермонтову, пока он был жив? Считали его шелопаем и хлыщом”. Чехов=Пушкин? Борис Александрович Лазаревский (1871-1936) вспоминал о своем разговоре с Л.Н. Толстым о творчестве Чехова. Толстой будто бы сказал: “Чехов - это Пушкин в прозе. Вот как в стихах Пушкина каждый может найти отклик на свое личное переживание, такой же отклик каждый может найти и в повестях Чехова. Некоторые вещи положительно замечательны... Вы знаете, я выбрал все его наиболее понравившиеся мне рассказы и переплёл их в одну книгу, которую читаю всегда с огромным удовольствием”. Позднее и Николай Дмитриевич Телешов (1867-1957) повторил в своих записках сравнение Чехова с Пушкиным. И.А. Бунин, читая Телешова, возмутился и написал: “Когда, кому он это говорил? И сравнение-то глупое”. Переводы Рассуждал Антон Павлович и о мастерстве переводчиков: “А вот мне трудно было бы переводить. Я так привязан к нашей, русской, жизни, что, если бы речь зашла о лондонском полисмене, я непременно думал бы о московском городовом. Знаете, как один немец перевел эпиграф к роману “Анна Каренина”? Вместо:“Мне отмщение и аз воздам,” – у него получилось: “Меня подсиживают, и я иду с туза”. По-немецки: “Ас” – туз”. О поэзии О современной ему поэзии Антон Павлович отзывался с изрядной долей скепсиса и говорил, связывая её с процессом творчества вообще: “Я плохо разбираюсь в современных направлениях в поэзии. Дело, видите ли, не в символизме и декадентстве и не в реализме, а в живом ощущении действительности и в том, что, когда вы пишете, нужно, чтобы слова лились из души. Никакая форма и вычурные выражения не спасут, если автор не прочувствует задуманного произведения. Тем сколько угодно. Могу продать вам по пятачку за пару”. Тема для рассказа Однажды, сидя в ресторане, Антон Павлович предложил своим собеседникам тему для рассказа, которая в приблизительной передаче звучит так: “Вот обратите внимание, слева сидит пожилой, облезлый скрипач. Он рассеянно перевернул ноты и, видимо, сфальшивил. Я ничего не смыслю в бемолях, терциях и прочих крючкообразных существах, населяющих музыкальный мир. В данном случае я сужу по злому взгляду режиссёра и по резким движениям палочки, направленной в сторону скрипача. Вот опять! С скрипачом что-то случилось. Вы, как поэт, предполагаете, что он страдает за униженное искусство: божественного Моцарта преподносят, как приправу к кушаньям. Я думаю проще: у него зубная боль или сбежала жена. В довершение всяких бед, возможно, его сегодня же выгонят из оркестра. Дома - нужда, клопы, и когда он разучивает мелодии, под окном воет дворовая собака. Подставьте под свои наблюдения определенные величины, и вот вам готов рассказ или поэма, - это уж как вам Бог на душу положит”. Кто лучше знает театр? При встрече в Москве Горький спросил у Антона Павловича, когда же состоится первое представление “Вишневого сада”. Антон Павлович ответил: “Не знаю, пока всё время спорим с Станиславским. Он уверяет, что моя пьеса - лирическая драма. Это же неверно. Я написал фарс, самый веселый фарс!” Чехов помолчал немного и добавил: “А, пожалуй, Станиславский прав. Когда я бываю на репетициях, я испытываю одно страдание: Станиславский на моих же глазах безжалостно сокращает сцены”. Тогда Горький предложил Чехову печатать пьесу в сборнике “Знание” без сокращений, но Антон Павлович стал отказываться: “Нет, нет, печатайте с режиссёрской правкой. Иначе это внесёт путаницу при постановке другими театрами. Что ни говорите, Станиславский знает театр лучше нас с вами”. И тут же Антон Павлович добавил: “А вот “Мнимого больного” Мольера я не позволю ему ставить. Это будет моя режиссура. Я же доктор”. Я – доктор! Незадолго до своей смерти, уже смертельно больной, сидел Чехов в своей комнате в Ялте. Вошла Марья Павловна и сказала ему, что заболела кухарка, лежит, у неё сильная головная боль. Антон Павлович вначале не обратил внимания на её слова, но потом встал со словами: “Ах, я и забыл. Ведь я доктор. Как же, я ведь доктор. Пойду, посмотрю, что с ней”. И пошёл на кухню. В одном из своих писем Чехов отметил, что его перевели на датский язык, и забавно добавлял: "Теперь я спокоен за Данию". В одном из писем к Марку Алданову (1886-1957) Бунин писал: “Я только что прочел книгу В. Ермилова. Очень способный и ловкий ... так обработал Чехова, столько сделал выписок из его произведений и писем, что Чехов оказался совершеннейший большевик и даже "буревестник", не хуже Горького, только другого склада...” [Советский критик Владимир Владимирович Ермилов (1904-1965) в 1946 году издал в серии ЖЗЛ книгу "Чехов".] Юбилей Незадолго до сорокалетия Чехова кто-то из знакомых напомнил ему: "Да, Антон Павлович, вот скоро и юбилей ваш будем праздновать!" Чехов скептически ответил: "Знаю-с я эти юбилеи. Бранят человека двадцать пять лет на все корки, а потом дарят гусиное перо из алюминия и целый день несут над ним, со слезами и поцелуями, восторженную ахинею!" В усадьбе Чехова Станиславский в своих мемуарах вспоминает о днях, проведённых в чеховской усадьбе: "Приезжали и уезжали. Кончался один завтрак, подавался другой. Марья Павловна разрывалась на части, а Ольга Леонардовна, как верная подруга, или как будущая хозяйка дома, с засученными рукавами деятельно помогала по хозяйству. В одном углу литературный спор, в саду, как школьники, занимались тем, кто дальше бросит камень, в третьей кучке И.А. Бунин с необыкновенным талантом представляет что-то, а там, где Бунин, непременно стоит и Антон Павлович и хохочет, помирая от смеха. Никто не умел смешить Антона Павловича, как И.А. Бунин, когда он был в хорошем настроении". Несколько цитат из высказываний А.П. Чехова "Я помню, в Александринском театре ставили мою "Чайку". Под суфлера! Боже мой, что только они там говорили!.." "Ну, какой же Леонид Андреев писатель? Это просто помощник присяжного поверенного, который ужасно любит говорить..." "Студенты бунтуют, чтобы прослыть героями и легче ухаживать за барышнями". "До чего мы ленивый народ. Даже природу заразили ленью. Вы поглядите только на эту речку, до чего же ей лень двигаться! Вон, она какие колена загибает, а всё от лени. И вся наша пресловутая "психология", вся эта достоевщина тоже ведь от этого. Лень работать, ну, вот и выдумывают".

Когда Генрих VII приближался к Аквилее, в Чивидале он получил приказ отца оставаться на месте до его дальнейших распоряжений. Это было сильным унижением для самолюбивого Генриха VII: получалось, что он прибыл на рейхстаг не как германский король, а как нерадивый сын, получивший отцовскую взбучку. Генрих VII сдержал свою обиду и стал терпеливо дожидаться дальнейшего развития событий, расположившись в Чивидале. На Пасху 1232 года в Аквилее начался рейхстаг, на котором Фридрих II вынужден был уже на уровне имперского законодательства подтвердить все те уступки в пользу расширения прав и привилегий германских князей, которые сделал в Вормсе Генрих VII. Затем рейхстаг переехал в Чивидале, где Фридрих II после одиннадцати лет разлуки наконец встретился со своим сыном. Теперь Генрих VII в присутствии всех князей вынужден был ещё раз клятвенно пообещать соблюдать имперский устав, только что утверждённый его отцом. Он был вынужден просить князей обращаться с ним как с бунтовщиком, если он нарушит свои обещания, а папа должен был отлучить Генриха от церкви, если он нарушит свои клятвы. Большее унижение сану германского короля трудно было нанести. Пострадал и престиж императора в Германии, так как он теперь не мог без разрешения князей строить новые крепости, закладывать города, устраивать новые рынки в ущерб существующим, и даже не имел права прокладывать новые дороги, которые ущемляли интересы жителей на старых дорогах. О едином немецком государстве теперь не приходилось и думать, а все эти жертвы были принесены для ожидаемой победы в Ломбардии. Фридрих II был теперь уверен, что он навёл порядок в Германии и может рассчитывать на поддержку немецких князей, но он недооценил своего сына. Генрих VII был Гогенштауфеном в полном смысле этого слова, как и его отец! Вернувшись в Германию, он немедленно продолжил свои заигрывания с городами и предпринимал попытки расколоть партию князей. Свободные епископские вакансии в Вормсе, Аугсбурге, Шпейере и Вюрцбурге он передал мелким дворянам из числа своих верных швабов. Был отстранён архиепископ Зальцбурга, а его место занял аббат из Санкт-Галлена. В Бремене и Метце Генрих VII поддержал горожан в их борьбе со своими епископами, а в Страсбурге король сумел переманить на свою сторону не только горожан, но и епископа. Немецкие князья пока проявляли терпение, а епископ Регенсбургский вёл себя очень сдержанно и уговаривал своих коллег сохранять спокойствие. Генрих VII тем временем стал собирать свои силы и перешёл в наступление. С армией, в которой было около 600 рыцарей, он неожиданно в 1233 году напал на Баварию и захватил в плен её герцога Оттона II Светлейшего (1206-1253). После этого король атаковал маркграфа Германа V Баденского (1190-1243), верного союзника императора, который быстро признал своё поражение и выдал королю в заложники своего малолетнего сына. Особое недовольство Фридриха II вызвало нападение Генриха VII на братьев фон Гогенлоэ, Генриха (1217-1249) и Готфрида (1219-1254). Братья были рыцарями Тевтонского ордена, который всегда оказывал поддержку Фридриху II, и император не забывал об этом. Планы у Генриха VII были обширные: он намеревался присоединить к королевскому домену Баварию и Баден, как исчерпанные лены, а в перспективе маячило и присоединение Австрии, где вымирал род Бабенбергов (в 1246 году он действительно вымер), в качестве наследства королевы Маргариты. Имея такие обширные владения, германский король уже мог бы задуматься и о создании единой Германии. Вскоре Генрих VII совершил ещё одно деяние, которое сильно повысило его авторитет в Германии, где в то время зверствовал папский инквизитор Конрад фон Марбург. В Вормских анналах говорится, что он со своими помощниками действовал по принципу: "Мы готовы сжечь сотню невинных, если среди них есть хотя бы один виновный". Вот этот инквизитор Конрад обвинил в ереси графа Генриха III фон Сайна (1202-1246). Процесс по делу графа фон Сайна проходил в королевском суде в Майнце, где Конрад фон Марбург мог выступать только в роли обвинителя, а не судьи. Графу фон Сайну удалось очиститься от всех обвинений, и при окончании процесса архиепископ Трирский произнёс: "Мой господин Король желает отложить рассмотрение дела. Граф Сайн уходит отсюда добрым католиком, ни в чём не уличённым". Теперь уже Конраду фон Марбургу пришлось оправдываться перед королевским судом за свои неоправданные обвинения. Через некоторое время, проезжая через земли Сайнов, он был убит несколькими рыцарями из свиты графа Генриха III. Папа Григорий IX был очень недоволен решением королевского суда, но всё же подтвердил его решение и полностью оправдал Генриха фон Сайна от обвинений в ереси. Решение королевского суда поддержали ещё три немецких архиепископа, а авторитет Генриха VII в Германии вырос необычайно, так что стало казаться, будто при росте популярности германского короля в рядах немецких князей наметился раскол. Фридрих II был очень недоволен таким поведением своего сына – ведь он недавно ужесточил законодательство именно против еретиков на всей территории Империи, и получалось, что его сын выступает против воли отца. Тут подоспели жалобы императору от маркграфа Баденского и братьев фон Гогенлоэ на действия германского короля. Фридрих II обязал сына восстановить все разрушенные крепости и замки, освободить взятых заложников и полностью возместить жалобщикам причинённый им ущерб. Генрих VII отправил отцу письмо, в котором оправдывал свои действия борьбой за укрепление императорской власти в Германии, но "возлюбленный сын" никакого конкретного ответа так и не получил. Летом 1234 года Фридрих II с шестилетним сыном Конрадом прибыл в Риети, где папа Григорий IX укрывался от восставших римлян. Император надеялся найти новых союзников в борьбе с Ломбардской лигой, а папа, воспользовавшись удобным случаем, поручил архиепископу Трира отлучить Генриха VII от церкви за повторное неповиновение. Однако Фридриху II был необходим свободный проход в Германию, и он договорился с папой о том, что император поможет папе в борьбе с восставшими римлянами (союзниками императора, между прочим!), а папа своей властью добьётся открытия альпийских перевалов, которые контролировались ломбардскими силами. Одновременно всюду разнёсся слух о скором приезде императора в Германию для улаживания всех спорных вопросов. Столкновение между Генрихом VII и Фридрихом II становилось всё более неизбежным, так что германский король лихорадочно искал себе новых союзников, строил крепости и собирал войска. В сентябре 1234 года Генрих VII направил двух эмиссаров в Северную Италию, чтобы договориться с Ломбардской лигой (заклятым врагам Империи) о перекрытии альпийских перевалов для войск Фридриха II. В обмен на это германский король пошёл на значительные уступки: он признавал законность союза ломбардских городов, обещал освободить их от всех налогов и признавал независимость Ломбардской лиги от Империи. Генрих VII также заявил, что отныне он считает всех врагов Ломбардской лиги своими врагами, и таким образом в их число автоматически попадал Фридрих II, объявивший Ломбардскую лигу вне закона. В ответ обрадованные ломбардцы признали Генриха VII своим королём. Такой поступок германского короля был прямым предательством имперских интересов, но он настолько выходил за рамки всех правовых норм того времени, что даже папа Григорий IX не решился признать этот договор. В глазах же Фридриха II германский король с этого момента становился бунтовщиком и предателем. Папа оказался в довольно сложном положении: с одной стороны он нуждался в помощи императора при борьбе с восставшими римлянами; с другой – он не хотел терять Ломбардскую лигу, которая была мощным оружием в борьбе папства с Гогенштауфенами. Поэтому в своём письме к ломбардским городам Григорий IX хоть и осуждал их за союз с Генрихом VII, но также успокоительно написал: "Ничего не будет сделано вам во вред, поскольку Мы печёмся о вашей пользе". Одновременно Генрих VII попытался привлечь на свою сторону французского короля Людовика IX Святого (1214-1270), но опоздал, так как уже раньше посланники папы и императора добились от короля Франции согласия на нейтралитет в предстоящем внутригерманском конфликте. В Германии же позиции Генриха VII казались довольно прочными, и тем удивительнее выглядит произошедшее разрешение конфликта между отцом и сыном. Для победы над запутавшимся сыном Фридриху II даже не пришлось демонстрировать силу своих войск – я уж и не говорю о сражениях. Император был опытным дипломатом и хорошо знал силу написанных слов, поэтому для победы ему оказалось достаточным использовать только письма. Письма – это мощное оружие в умелых руках! Письма? Да, письма, которые император разослал всем немецким князьям, обращаясь преимущественно к тем из них, кто стал на сторону германского короля или ещё колебался в своём выборе, начинались с торжественного обращения: "Мы направляем призыв всем князьям, как частям нашей Империи, чья сплоченность составляет сиятельное тело Империи..." Затем, ещё погладив князей по шёрстке, Фридрих II переходил к прямому подкупу: "... каждого из вас Мы желаем отблагодарить соответствующими подарками, как Мы намеревались и намереваемся!" Только после этих слов император переходит к своему сыну, которого он в знак особого почтения к немецким князьям оставил в Германии, и которого они "единодушным выражением своей воли для Нашей чести и милости подняли на королевский трон. По праву он должен был быть обязанным обращаться с Вами со знаками особой любви... Но с болью в сердце Мы заметили: Наша надежда оказалась тщетной... После различных презрений наших приказов и Наших просьб он необдуманно обратился против преданных Нам князей, светочей и лидеров Нашего государства, последовал совету тех, кто из-за непокорности и неблагодарности лишился Нашей милости". И тут Фридрих II наносит завершающий удар: "Поскольку Нам стало известно, что он нападает на зеницу Нашего ока, а именно на князей, не вспоминая обо всех услугах, которые они когда-то великодушно оказывали Нам и ему самому, и не испытывая благодарности, Мы не можем с терпением перенести и не пойти на личную жертву, дабы прибыть в Германию... Он попытался легкомысленным образом и не убоялся, отринув гнев Божий и послушание отцу, совершать ужасные вещи, противные чести Нашего имени, беря в заложники из наших верноподданных, занимая крепости и безрассудно соблазняя людей забыть верность Нам".

Доброго дня. Это пуговица, такие чаще по югам попадаются