Yorik

Анекдоты о Диогене А народ сюда ходит! Однажды Диоген ел в харчевне и позвал шедшего мимо Демосфена. Тот не обратил на приглашение никакого внимания. Тогда Диоген сказал: "Тебе стыдно зайти в харчевню, Демосфен, а между тем твой господин (т.е. народ) ходит сюда ежедневно". Спесь Однажды Диоген прибыл в Олимпию и заметил родосских юношей в богатых одеяниях. Он сказал: "Это спесь". Потом он увидел лакедемонян в поношенной и неопрятной одежде и сказал: "Это тоже спесь, но иного рода". Кому стоит жить? Однажды, когда Диоген особенно сильно мучился от болей в плече, кто-то сказал ему: "Отчего бы тебе не оставить жизнь, чтобы избавиться от страданий?" Философ ответил: "Люди, которые знают, что надо делать и говорить, должны жить. Тебе, поскольку ты не имеешь понятия об этом, самое подходящее дело - умереть. Я же, знающий, что надлежит говорить и делать, должен жить". Диоген и его учитель Основатель кинической школы Антисфен, ученик Сократа, между прочим, побуждал людей заниматься у него философией, но желающих не было. Тогда он рассердился и совсем отказался от учеников. Когда Диоген захотел стать его учеником и проявлял настойчивость, Антисфен его не допускал к себе, потом стал грозить ему палкой и даже один раз ударил его по голове. Это не отпугнуло Диогена: "Бей меня, если хочешь. Я подставлю голову, но тебе не найти достаточно крепкой палки, чтобы отвадить меня". Антисфен с тех пор взял Диогена в ученики и полюбил его. О мегарцах Намекая на то, что мегарцы больше заботятся о своем скоте, чем о детях, Диоген говорил, что предпочел бы быть бараном в хлеву мегарца, чем его сыном. Победила героя Афинянин Диоксипп, победитель на Олимпийских состязаниях, торжественно въезжал в родной город и увидел в толпе очень красивую женщину. Взглянув на неё, Диоксипп уже не спускал с неё глаз и поминутно оборачивался. Диоген по этому поводу сказал своим соседям: "Смотрите, девчонка свернула шею вашему знаменитому герою". И мышь может научить Рассказывают, что Диоген обрел ясность духа после следующего происшествия. Из-за своей бедности Диоген страдал от одиночества, а питался только листьями и хлебом. Однажды, когда он ел свой хлеб, прибежала мышка и стала подбирать упавшие на пол крошки. Понаблюдав за ней, Диоген повеселел: "Этой мышке ни к чему все афинские роскошества, ты же печалишься из-за того, что не можешь трапезничать с афинянами". Раб Диогена Когда Диоген покинул свою родину, Синопу, и переселялся в Афины, его сопровождал один только раб по имени Ман, но и тот сбежал от него. В Афинах Диогена стали уговаривать во что бы то ни стало отыскать беглеца, но философ отвечал: "Не позорно ли то, что не Ман нуждается в Диогене, а Диоген в Мане?" Ман же во время своих скитаний попал в Дельфы, где его разорвали собаки, и таким образом он понес наказание за бегство от хозяина.

В день Вознесения Христова около императорского дворца собралась большая толпа специально приглашённых людей: придворных, высших чиновников и военачальников. Неожиданно для всех из темницы появились Константин Макродука и Андроник Дука и под конвоем их повели ко дворцу. Осужденные полагали, что их ведут на суд и стали оправлять своё платье, но тут вышел Стефан Агиохристофорит, начальник охраны и один из самых преданных сторонников императора, взял большой камень и бросил его в Макродуку, призывая всех присутствующих последовать его примеру. Вначале робко, а потом всё смелее присутствующие стали бросать камни в осуждённых. Стефан же оглядывал всех присутствующих, и если замечал, что кто-то уклоняется от бросания камней, то он его осмеивал и угрожал, что того вскоре постигнет такая же судьба. После таких угроз все дружно взялись за камни и вскоре несчастные были завалены большой грудой камней. Макродука и Дука ещё дышали, когда их извлекли из груды камней и на упаковочных покрывалах отнесли в разные места: Дуку отнесли на иудейское кладбище, а Макродуку переправили через Босфор на высокий берег напротив Манганского монастыря, - там их и повесили. Вскоре приближённые обратились к Андронику I за разрешением снять тела повешенных, чтобы захоронить их. Император благосклонно отнёсся к этой просьбе, сказал, что жалеет об участи этих людей, и заплакал, добавив, что "власть и строгость законов сильнее собственных его чувств и склонностей, и решение судей сильнее его личного расположения". Да, наказание Макродука и Дука понесли жестокое, но, с точки зрения императора, вполне справедливое: ведь они в своё время поручились за Исаака Комнина (1155-1196), а тот предал императора и захватил Кипр, став деспотом острова. Через некоторое время Андроник Комнин приказал казнить на другом берегу Босфора двух братьев Севастианов, обвинив их в подготовке покушения на свою жизнь. А Исаак Комнин тем временем назначил на Кипре независимого патриарха, который вскоре короновал деспота уже как императора Кипра. Отмечу, что это был последний византийский правитель Кипра. Но кипрский Исаак (Ангел) не слишком страшил Андроника Комнина, так как он был далеко и не имел сил для захвата Константинополя. Однако приглядывать за ним следовало. Не следует думать, что Андроник занимался только репрессиями. Нет, в начале своего царствования он позиционировал себя как народный царь и попытался провести в Империи реформы для укрепления государства и облегчения положения простого народа. Начал проводить свои реформы Андроник весьма активно. Он провёл судебную реформу в пользу менее обеспеченных слоёв населения Империи, ограничил произвол откупщиков и крупных землевладельцев и опять ввёл должности преторов во всех крупных городах. Для успешного проведения своих реформ Андроник произвёл чистку государственного аппарата, назначая чиновников из преданных ему людей. Существенно были ограничены привилегии европейцев (латинян) в Империи, а их влияние на государственные дела сведено к минимуму. Православной церкви были дарованы значительные привилегии (за оказанные ею услуги), а кресло патриарха стояло теперь рядом с троном императора. Много внимания уделял Андроник Комнин благоустройству Константинополя и некоторых крупнейших городов империи, так что не следует удивляться тому, что уже в 1184 году афинский митрополит Михаил Акоминат приветствовал нового претора Димитрия Дрими следующими словами, прославляющими деяния императора Андроника Комнина: "Трудно было бы даже кратко сказать о делах царя и воздать им приличную хвалу. Но если и невозможно передать всего, что мы слышали и что повествовали нам те, которые возвещали хвалы царю, то не отказываемся бросить беглый взгляд на то, что мы сами знаем и что видели собственными глазами. И, прежде всего, вспомню, как в смутную и тяжкую годину Ромейская империя воззвала к своему прежнему любимцу, великому Андронику, дабы он низверг уже напиравшую латинскую тиранию и как полынь, привившуюся к юной отрасли царства. И он не громадную пешую и конную силу вёл с собой, но, вооруженный справедливостью, шёл налегке в любящий город... Первое, чем он воздал столице за её чистую любовь, было освобождение от тиранической и латинской наглости и очищение царства от варварской примеси. Потом изгоняет тех, которые с детской навязчивостью домогались империи и волновали монархию, разрывая её на многовластие. Увы, какой потоп угрожал царственному городу или, лучше сказать, стоящему над ним всему миру, пока не взялся за руль управления этот искусный кормчий. Какая же теперь тишина улыбается и приготовляет помазанному царю елей радости". Но это всё были риторические упражнения. Более интересные сведения о деятельности Андроника Комнина содержатся у историка Никиты Хониата (1155-1213), который на протяжении множества глав красочно повествовал о преступлениях и беззакониях, реальных и мнимых, творимых императором. Но и Хониат вынужден был признать достижения Андроника Комнина в деле облегчения жизни народа в Империи: "Тем не менее, однако ж, он немало сделал и хорошего и, при всех своих пагубных свойствах, не вовсе был чужд и добрых качеств. Он помогал бедным подданным щедрыми подаяниями, если была хоть какая-нибудь надежда, что проситель не враждует против Андроника за его злодеяния. Он до такой степени обуздал хищничество вельмож и так стеснил руки, жадные до чужого, что в его царствование населённость во многих областях увеличилась. Каждый, согласно со словами Пророка, спокойно лежал теперь под тенью своих дерев и, собрав виноград и плоды земли, весело праздновал и приятно спал, не боясь угроз сборщика податей, не думая о хищном или побочном взыскателе повинностей, не опасаясь, что ограбят его виноград и отберут его жатву. Кто отдал кесарева кесареви, с того никто больше не спрашивал, у того не отнимали, как бывало прежде, и последней рубашки и насилием не доводили его до смерти. От одного имени Андроника, как от волшебного заклинания, разбегались алчные сборщики податей. Оно было страшным пугалом для всех, кто требовал сверх должного, от него цепенели и опускались руки, которые прежде привыкли только брать. Многие чуждались теперь и добровольных приношений, избегая их как моли или какой-нибудь другой заразы, гибельной для всего, что к ней прикасается. Но, что ещё важнее, посылая в области правителей, Андроник назначал им богатое жалованье и в тоже время объявлял, каким подвергнутся они наказаниям, если нарушат его повеления. Он не продавал общественных должностей и не отдавал их каждому желающему за какое-нибудь приношение, но предоставлял их даром и лицам избранным. Оттого-то люди, с давних пор заснувшие и доведенные общественными недугами до смерти, как бы услышав трубу Архангела, пробудились от долгого и тяжкого сна и воскресли... Он собрал рассеявшихся жителей и чрез то увеличил государственные доходы, потому что прекратил притеснения сборщиков податей и непрерывные поборы, которые были выдуманы и обращены в ежегодную дань жадными казначейскими чиновниками, как хлеб пожиравшими народ, привёл в определенный сбор". Проводя такие решительные меры, Андроник Комнин в первые месяцы царствования для повышения своей популярности лично принимал всех жалобщиков и часто творил суд над провинившимися чиновниками или богачами. Никита Хониат пишет: "Вместе с тем Андроник был доступен для всех, кто приходил жаловаться на самоуправство и насилие, не разбирал лиц и не отнимал прав у справедливого. Наравне с людьми простыми он призывал к суду и людей знатных по роду и богатству, тех и других внимательно выслушивал, и если оказывалось, что человек гордый и считающий для себя бесчестием судиться с бедняком, обижал или теснил, или бил кулаком своего ближнего, жестоко за то ругал его и подвергал, соразмерно вине, наказанию". Кроме того, Андроник вёл жестокую борьбу с прижившимся обычаем грабежа потерпевших кораблекрушение судов и отменил укоренившееся береговое право. Андронику Комнину приписывают такие слова: "Но особенно нужно обуздать тех, которые нападают на потерпевшие крушение корабли, расхищают их груз, а иногда ломают и разбирают по частям и самые корабли". И Никита Хониат подтверждает успешность проводимых императором мер: "Андроник жестоко вооружился против этого несправедливейшего образа действий и совершенно прекратил это пиратское грабительство кораблей, так что одно это дело стоит многих и заключает в себе величайшую для него похвалу". Кроме того, Андроник вложил значительные суммы денег в восстановление поземного водопровода в столице, а также многочисленных храмов. Особенно он позаботился о храме Сорока Мучеников, в котором он желал быть погребённым. На короткое время Андронику Комнину даже удалось победить инфляцию и искоренить коррупцию. Вот меры, которые он предпринял для этого: "На восстановленные им преторские должности он избирал мужей знаменитых и лучших из сенаторов. Притом, рассылая по местам, он наделял их богатейшими дарами и, так сказать, упитывал благодеяниями для того, чтобы их назначение было необременительно для городов и чтобы они единственно заботились о защите и облегчении участи бедных. И так как эти люди имели достаточные средства для жизни, потому что привозили с собою по сорок и по восемьдесят мин серебра, то они, как от святотатства, воздерживались даже и от тех подарков, которые добровольно были им приносимы жителями за избавление от руки сильного или за какое-либо другое благодеяние. От этого в короткое время население городов возросло... жизненные припасы сделались дешевле". Да, были задуманы и начали осуществляться прекрасные реформы, но... Потихоньку всё начало сходить на нет, и тому было несколько объективных причин. Во-первых, верхушка византийского общества, почувствовав ущемление своих привилегий, начала сплачиваться против императора. Пошли мятежи, заговоры, а для подавления восстания в Вифинии туда даже пришлось направить значительные силы. Во-вторых, новые чиновники, поначалу рьяно взявшиеся за выполнение воли императора, поумерили свой пыл, увидев, что от произвола Андроника Комнина могут погибнуть даже самые верные его сторонники. В-третьих, сказались и личные качества самого императора, который активно брался за новое дело, но потом быстро остывал и терял интерес к начатому, не доведя его до конца. В случае с реформами так и произошло. Энтузиазм Андроника Комнина к преобразованиям в Империи стал потихоньку остывать, он почти забросил государственные дела и занялся делами, которые более подходили императору: репрессии, охота и наслаждения. Репрессии в царствование Андроника I происходили почти постоянно, и в этом не было ничего необычного – так правили все византийские императоры. Но он преследовал и членов своей семьи, и своих ближайших и преданных сподвижников, что, в конце концов, и привело его к гибели.

Англия изрядно запоздала в гонке за сокровищами Востока, так что местные купцы с зависть наблюдали за успехами португальцев и голландцев, которые боролись между собой на Островах Пряностей и на путях к ним, присылая в свои порты десятки судов, нагруженных пряностями, шёлком и прочими ценностями. Первые независимые английские плавания в Индийский океан датируются 1591 годом. Они показали перспективность этого направления, но выявили и значительные трудности. Чтобы успешно конкурировать с голландцами и португальцами на Островах Пряностей, англичане должны были объединить свои усилия, ведь значительные средства государству до сих пор приходилось тратить на борьбу с испанской угрозой, тогда как траты их конкурентов на нужды обороны были значительно меньше. Чтобы устранить такую "несправедливость", указом королевы Елизаветы I в 1600 и была создана Английская Ост-Индская компания для торговли с Индией и всеми другими странами по берегам Индийского и Тихого океанов. Первоначально монополия была выписана на 15 лет. Чуть более двух сотен банкиров и купцов собрали капитал в 72 000 фунтов стерлингов с надеждой заработать на торговле пряностями и прочими товарами, не ограничиваясь в своих интересах только Индией. К сведению: объединённая Ост-Индская компания в Голландии была создана несколько позднее, в 1602 году, для более успешной борьбы с конкурентами. В начале 1601 года на собранные средства были снаряжены четыре корабля, которые под командованием опытного капитана Джеймса Ланкастера (1555?-1618), уже плававшего в Индийском океане, отправились за добычей 13 февраля 1601 года. Корабли были не слишком большими: только флагман “Red Dragon” имел водоизмещение 600-900 тонн и был вооружён 38 пушками; “Hector” имел водоизмещение 300 тонн, “Ascension” - 260 тонн и “Susan” - 240 тонн. Сопровождал эту небольшую эскадру маленький транспорт с запасами продовольствия “Gift”. Впрочем, первоначально флагман эскадры назывался “Scourge of Malice” (“Бич зла”), но чтобы подчеркнуть исключительно мирный характер своей миссии, англичане переименовали его. Плавание эскадры Ланкастера оказалось весьма долгим, так как из-за неблагоприятных ветров она смогла покинуть Английский канал только в начале апреля. Миновав Канарские острова, Ланкастер сделал месячную стоянку в одной из удобных бухт Западной Африки, где запасся свежим продовольствием, в том числе и захваченного португальского транспорта. Впрочем, он сделал одну из типичных ошибок для мореплавателей того времени и не уделил должного внимания запасу фруктов. Поэтому значительная часть личного состава его эскадры страдала от цинги, когда они 9 сентября того же года бросили якоря близ Столовой горы, что у мыса Доброй Надежды. Через семь недель Ланкастер отправился дальше, рискованно пошёл между континентом и Мадагаскаром, но из-за сильных встречных ветров 6 марта 1602 года корабли вынужден были укрыться в одной из бухт на севере Мадагаскара. Через два месяца Ланкастер достиг Никобарских островов, и только 5 июня 1602 года его эскадра достигла берегов султаната Ачин (позднее Aceh) на севере Суматры. Правитель Ачина, Ала ад-Дин Шах, согласился торговать с Англией и предоставить таможенные льготы английским купцам. Товары, предоставленные султаном, почти полностью нагрузили один из кораблей эскадры. Но Ланкастер не ограничивался только торговлей. Он совершил налёт на воды близ Малакки, и чтобы увеличить добычу своей эскадры захватил один из португальских транспортов, который оказался нагружен различными тканями и прочими дарами Востока. Всё это богатство быстро перегрузили на английские суда. 9 ноября 1602 года три английских корабля покинули Ачин, а ещё через два дня перегруженный “Ascension” отправился в Англию. “Red Dragon” и “Hector” направились в Приаман, что тоже на Суматре, а ещё раньше Ланкастер дал указание, что как только “Susan” полностью загрузится перцем и пряностями, он отправлялся вслед за “Ascension”. Из Приамана Ланкастер на двух оставшихся кораблях пошёл к Яве, и прибыл в Бантам 16 декабря. Здесь Ланкастер, как и в Ачине, вручил местному правителю письмо от королевы Елизаветы I и получил от него право на беспошлинную торговлю и на строительство торговой фактории. Англичане распродали почти все свои товары и погрузили на борт 300 мешков с перцем – других пряностей здесь не оказалось. Построив факторию, англичане 20 февраля 1603 года отправились в обратный путь. Индийский океан англичане пересекли без особых приключений, но близ мыса Доброй Надежды они внезапно попали в сильный шторм. “Red Dragon” серьёзно пострадал во время шторма, потерял руль и стал неуправляемым. Ланкастер приказал капитану “Hector” самостоятельно добираться в Англию, а сам положился на Провидение. Но утром следующего шторм также внезапно закончился, как и начался, а “Hector” ещё не успел скрыться за горизонтом. Корабельному плотнику удалось сделать новый руль, и вскоре оба корабля продолжили свой путь на родину, куда и прибыли вполне благополучно 11 сентября 1603 года, через три месяца после прибытия “Ascension”. Ура! Успех! Успех? Как бы не так: большую часть привезённого груза составлял перец, а его в Англии и так было слишком много; да и в остальной Европе его хватало, так как португальцы и голландцы доставляли в Антверпен целые караваны судов, нагруженных перцем. Так что прибыль от первой экспедиции, организованной Ост-Индской компанией оказалась минимальной. Пришлось нереализованный перец выдавать пайщикам компании вместо прибыли, но путь к Островам Пряностей был уже как бы освоен, поэтому пайщики компании остались довольны результатами плавания и принялись за подготовку новой экспедиции. Джеймс Ланкастер, произведённый королём Джеймсом I (1566-1625) в рыцари в октябре 1603 года, доложил руководству компании о том, что англичане смогли добиться локального успеха только из-за того, что в Индийском океане шла неприкрытая война между голландцами и португальцами, которые не обратили особого внимания на четыре маленьких английских корабля. [Португалия в то время была присоединена к Испании, но торговцы из Лиссабона действовали независимо от Мадрида.] Ланкастер также сообщил, что на острове Ява, в Бантаме, основана английская фактория, где были оставлены остатки английских товаров и денег. Служащие этой фактории получили указания закупать пряности и хранить их для следующей английской экспедиции. Однако с организацией такой экспедиции следует поспешить, чтобы английскую факторию не уничтожили европейские конкуренты или местные правители. Решено было послать в новую экспедицию те же самые четыре корабля, только подремонтировав их. Сомнение вызывала лишь кандидатура Генри Миддлтона (?-1613), которого Ланкастер рекомендовал на должность командира новой экспедиции. Ведь у Генри Миддлтона был слишком маленький опыт командования кораблём. Капитаном на “Hector” был его Джон Миддлтон, который умер на Яве, и только на обратном пути Генри Миддлтон стал командовать кораблём, правда, не совсем ясно, капитаном какого корабля он стал: “Hector” или “Susan”? Ланкастеру понравился Генри Миддлтон, два дяди Генри, входившие в состав правления компании, поддержали его кандидатуру, вот и стал Генри Миддлтон руководителем второй экспедиции Ост-Индской компании, вопреки возражениям капитанов других судов. Правление компании дало новому руководителю письменные указания не покупать больше перец. Нужны корица, гвоздика, другие пряности, а также шёлк, фарфор и ценные породы древесины. Везде, где только возможно, Миддлтон должен был основывать новые фактории, а также стараться избегать вооружённых столкновений как с европейцами, так и с местными правителями, так как Англия не могла в настоящее время послать сильный флот в Индийский океан. Экспедиция покинула Грэйвсенд 25 марта 1604 года, но немного задержалась в южной части Английского канала из-за недоукомплектованности экипажей судов. 7 апреля англичане миновали мыс Рока, 15 апреля достигли Канарских островов и 24 апреля бросили якоря на островах Зелёного мыса для пополнения запасов воды и свежей пищи. На этой стоянке произошёл неприятный инцидент: пропал один из купцов по фамилии Durham. На поиски пропавшего торговца отправились 150 матросов, но тот как в воду канул, и через сутки Миддлтон приказал отправляться без купца. 16 мая эскадра пересекла экватор, а 13 июля англичане достигли мыса Доброй Надежды. Миддлтон хотел сразу же двигаться в Индийский океан, но команды судов воспротивились этому решению и попросили несколько дней для отдыха и пополнения запасов продовольствия. Погода тоже была против Миддлтона, так как в течение шести дней бушевал шторм, не дававший возможности англичанам продолжать плавание. Зато англичанам в Столовой бухте удалось довольно удачно поторговать с местными жителями, закупив у них две сотни овец и некоторое количество быков, коров и волов. 3 августа Миддлтон на пиннасе с “Red Dragon” и ещё несколько лодок с других кораблей охотились в Столовой бухте на китов. Охота прошла довольно успешно, но пиннаса Миддлтона получила повреждения, на устранение которых судовым плотникам потребовалось трое суток. Это время не пропало даром, так как англичанам за эти дни удалось вытопить много бочек китового жира. 14 августа англичане отразили нападение туземцев, а через пять дней с попутным ветром эскадра Миддлтона отправилась в дальнейший путь.

Васильчиков - новый фаворит императрицы После такого славного дела ("чумной бунт") положение Григория Орлова при императрице должно было бы только укрепиться, тем более что Екатерина II так настойчиво стремилась вернуть Орлова в Петербург. Однако "знатоки женских душ" из партии противников Орловых что-то такое усмотрели в самой императрице, в её поведении, за время отсутствия Григория Орлова. Во-первых, это были признаки некоторого охлаждения императрицы к своему фавориту из-за его многочисленных, но кратковременных, связей Орлова с её фрейлинами и другими придворными дамами. Екатерина II считала их просто "забавами" своего фаворита, но всё же... Во-вторых, императрица физиологически нуждалась в постоянном присутствии своего фаворита, а тот был в отъезде, хоть и по её приказу. Во время отлучек Орлова у Екатерины II были кратковременные увлечения, которые, хоть и держались в строжайшей тайне, доходили до сведения Никиты Панина. Ведь такой кратковременный заместитель фаворита получал богатые дары, деньги, иногда чины, и отсылался подальше от Петербурга. А такие факты утаить было просто невозможно. Враги Орловых стали искать повода для нового почётного отдаления Григория Орлова от императрицы, и на этот раз решили использовать внешнеполитическую карту. В области внешней политики Григорий Орлов был ярым сторонником войн с Турцией и завоевания Константинополя, а тут, в начале 1772 года готовились мирные переговоры с Турцией. С подачи Никиты Ивановича Панина Екатерина II назначила уполномоченными России на мирных переговорах, намечавшиеся в Фокшанах, Григория Орлова и Алексея Михайловича Обрескова (1718-1787), который много лет был российским посланником в Стамбуле. Панин внушил императрице, что Григорий Орлов прекрасно справится и с этой задачей, которая казалась не слишком трудной в блеске побед российского оружия. Сам же Панин надеялся, что или время сыграет против Орлова и ему найдётся замена, или он провалит переговоры и лишится расположения императрицы. Григорий Григорьевич не усмотрел никакого подвоха в своём новом назначении, хотя и не имел абсолютно никакого опыта в дипломатической деятельности. Усыплённый славой и расположением императрицы, он считался главным уполномоченным России на переговорах в Фокшанах и собирался лично вести все переговоры с турецкими посланниками. На самом деле, со стороны Орлова было бы намного разумнее использовать богатый опыт Обрескова, который не только прекрасно ориентировался во внешней политике, но и умел вести дела с турками. Граф Григорий Орлов отбыл на конгресс, окружённый невиданным великолепием и роскошью. Ему было пожаловано множество красивых и пышных нарядов, один из которых, усыпанный бриллиантами, стоил миллион рублей! Это в тех-то ценах. Орлова в Фокшаны сопровождал целый двор, там были не только пажи, но камергеры и маршалы, а одних только лакеев в роскошных ливреях было 24 человека. В обозе посла была великолепно оборудованная и сервированная кухня, ценные погребцы, роскошные экипажи и много чего ещё. Не слишком многие государи могли выезжать с такой вызывающей роскошью. 24 апреля 1772 года посольство отправилось в путь из Царского села, и 14 мая фельдмаршал Пётр Александрович Румянцев радушно встречал фаворита в Яссах. Прошли май и июнь, Орлов проводил время в Яссах, а турецких посланников всё не было. В конце июня в Яссах началась эпидемия, так что 29 июня Орлов покинул Яссы и переехал в Фокшаны, куда только 24 июля прибыли турецкие посланники в сопровождении представителей Пруссии и Австрии. Григорий Орлов, как уже говорилось, не был дипломатом, совершенно не имел опыта общения с людьми Востока, и стал совершать ошибки с первых же шагов. Впрочем, как позже выяснилось, первой и главной его ошибкой было согласие стать полномочным послом на переговорах с Турцией. Сначала Орлов потребовал, чтобы представители Пруссии и Австрии покинули Фокшаны, так как Россия хотела вести переговоры непосредственно с Турцией. Начав переговоры с турками, Орлов сразу же легкомысленно предупредил противников, что основным пунктом переговоров является независимость Крымских татар. В свою очередь турки ответили, что о независимости Крыма не может быть и речи, а этот вопрос следует решить деньгами. России и, разумеется, её посланнику. Григорий Орлов на переговорах горячился, настаивал на своём, а Осман-Эфенди, турецкий посол, утомлял противника восточным красноречием, то и дело вставляя в свою речь различные прибаутки вроде следующей: "Денег не берёт? Дело не пойдёт!", - которые доводили Орлова до белого каления. После нескольких дней переговоров (враги Орлова говорили, что всего двух) Григорий Орлов потерял надежду успешно завершить переговоры и 6 августа сообщил об этом в Петербург. 27 августа Панин огласил на заседании Государственного Совета сообщение Орлову, в котором послу рекомендовалось не зацикливаться на одном пункте, а приступить к переговорам по остальным позициям. За это время Орлов, взбешённый дерзостью турецких послов, прервал с ними переговоры и уехал в Яссы, откуда 18 августа сообщил в Петербург о своём поступке, и что в главной штаб-квартире российской армии он будет ждать дальнейших распоряжений Государыни. Это послание Орлова было зачитано в Государственном Совете 1 сентября, а уже 3 сентября ему был послан ответ, в котором Императрица одобряла решение Григория Орлова и позволяла ему вести переговоры по своему усмотрению, даже с возможностью использования армии. Это послание подписали Екатерина II и все десять членов Государственного Совета. А тем временем в Петербурге произошло событие, коренным образом изменившее положение и судьбу Григория Орлова. С весны 1772 года Екатерина II часто стала встречать на караулах в Царском Селе красивого молодого офицера – это был Александр Семёнович Васильчиков (1746-1813). Васильчикова подталкивал к Екатерине Никита Иванович Панин, предварительно убедившись в том, что этот представитель старой дворянской фамилии не будет представлять особой опасности, став фаворитом императрицы. Поэтому нет ничего удивительного в том, что 4 августа 1772 года английский посланник Роберт Ганнинг (1731-1816) писал в Лондон: "Фаворит столь же мало популярен, сколь и сама Императрица, несмотря на все его усилия завоевать всеобщую любовь. Мне говорили, что в нём есть некоторые добрые качества, но никаких выдающихся талантов; он вертопрашен и ведёт до крайности беспутную жизнь; часто покидает он Императрицу, чтобы развлечься охотой или ради такого общества, которое никак не совместно со столь серьёзными их отношениями". А в это время Императрица уже была серьёзно увлечена Васильчиковым, которого подтолкнул к ней Панин. Великий Князь Павел Петрович, которого Панин сблизил с Васильчиковым, чуть ли не открыто одобрял выбор своей матери, но Ганнинг лишь недавно стал посланником в Петербурге и не всё понимал. Более прозорливым оказался прусский посланник в Петербурге граф Виктор фон Сольмс-Зонневальде (1730-1783), который так писал об этих событиях своему королю Фридриху II в письме от 3 августа 1772 года: "Не могу более воздержаться и не сообщить Вашему Величеству об интересном событии, которое только что случилось при этом дворе. Отсутствие графа Орлова обнаружило весьма естественное, но, тем не менее, неожиданное обстоятельство: Её Величество нашла возможным обойтись без него, изменить свои чувства к нему и перенести своё расположение на другой предмет. Конногвардейский поручик Васильчиков, случайно отправленный с небольшим отрядом в Царское Село для несения караулов, привлек внимание своей Государыни… При переезде двора из Царского Села в Петергоф Её Величество в первый раз показала ему знак своего расположения, подарив золотую табакерку “за исправное содержание караулов”. Этому случаю не придали никакого значения, однако частые посещения Васильчиковым Петергофа, заботливость, с которою она спешила отличить его от других, более спокойное и веселое расположение её духа со времени удаления Орлова, неудовольствие родных и друзей последнего, наконец множество других мелких обстоятельств уже открыли глаза царедворцам. Хотя до сих пор всё держится в тайне, но никто из приближённых не сомневается, что Васильчиков находится уже в полной милости у Императрицы; в этом убедились особенно с того дня, когда он был пожалован камер-юнкером…" Действительно, всё внешне выглядело как "только что", ведь Васильчиков был пожалован в камер-юнкеры 1 августа. Очевидно, императрица была довольна своим новым фаворитом, так как 2 сентября Васильчиков стал камергером и был пожалован орденом св. Александра Невского. Однако связь императрицы с Васильчиковым началась раньше, ибо его фамилия появилась в "камер-фурьерском журнале" уже 5 мая. В этот день по указанию Екатерины II Васильчиков занял апартаменты, в которых раньше располагался Григорий Орлов, но из соображений безопасности у этих апартаментов был выставлен караул во избежание внезапного появления Григория Орлова.