Yorik

Правитель Делийского султаната Шамс ад-Дин Илтутмуш слыл очень справедливым человеком. Он часто лично занимался делами правосудия, а у своего дворца поставил двух каменных львов, на шеи которых повесили колокола, чтобы подданные султана могли днём и ночью приносить ему свои жалобы. И горе было тем чиновникам, которые неправедно притесняли простых людей. Но в личной жизни султана поджидало большое горе: его любимый и самый способный из сыновей, Насир ад-Дин Махмуд, который был наместником Бенгалии, умер от какой-то болезни, а остальные сыновья в правители никак не годились. Тогда в 1232 году Илтутмуш созвал у себя везира и эмиров и объявил им, что он назначает свою дочь Разийю наследницей престола, и что он приказал подготовить указ о таком назначении. Разийя была известна своей образованностью, серьёзностью, умом, справедливостью и заботилась о подданных государства, как и сам Илтутмуш. Пока указ ещё не был подготовлен, некоторые государственные деятели говорили султану, что они считают такое назначение неразумным – ведь у Илтутмуша есть, как минимум, трое взрослых сыновей. Однако Илтутмуш отвечал всем, что его сыновья проводят всё своё время в пьянстве и развлечениях, и не способны управлять государством; через некоторое время все убедятся в правильности его выбора и такого назначения. Однако когда в 1236 году Илтутмуш умер, среди эмиров произошёл раскол. Одни эмиры остались верны воле Илтутмуша и согласны были видеть на престоле султаната Разийю. Другие – оставались сторонниками традиционных представлений о переходе власти. К тому же, у отставленных сыновей были свои матери, которые не разделяли взглядов покойного султана Илтутмуша и хотели видеть своих сыновей на престоле. Начались гаремные интриги и склоки. Да, Туркан-хатун, мать Разийи, пользовалась очень большим влиянием в гареме покойного султана, но Шах-Туркан, мать Рукн ад-Дина Фируз-шаха, проявила такую активность, что склонила большую часть эмиров на свою сторону. Логика Шах-Туркан была проста: ведь Илтутмуш незадолго до смерти привёз её сына в Дели из Пенджаба, где тот сидел наместником в Лахоре, – значит, султан собирался сделать Фируз-шаха наследником престола. Эмиры согласились с доводами Шах-Туркан, да и видеть на престоле мужчину было им привычнее, так что Рукн ад-Дин Фируз-шах был провозглашён новым султаном. Однако этот правитель больше предпочитал пьянствовать и развлекаться, чем заниматься государственными делами, так что править в Делийском султанате начала Шах-Туркан, которая не очень опасалась Разийю, но боялась, что власть у её сына могут отнять другие сыновья Илтутмуша. Эта дама начала притеснять взрослых сыновей Илтутмуша и даже от имени своего сына велела казнить его брата и одного из его возможных соперников, Муизз ад-Дин Бахрам-шаха. Так в своём сочинении написал Ибн Баттута (1304-1377). Однако современные историки считают, что знаменитый путешественник в данном случае ошибается, и был казнён другой сын Илтутмуша - Кутб ад-Дин Мухаммед-шах. Увидев слабость центральной власти, восстали правители провинций и, следовательно, в казну султаната перестали поступать денежки. Да и соседи султаната начали грабить пограничные области. Пришлось Рукн ад-Дину отставить свои развлечения, возглавить войско и отправиться на усмирение непокорных эмиров и зарвавшихся соседей. Во время этого похода значительная часть султанского войска перешла на сторону мятежников. Тем временем в Дели расширялось противостояние между Шах-Туркан и Разийёй. Сторонники бывшей наследницы престола опасались, что Шах-Туркан убьёт опасную соперницу её сына, а когда пришло известие, что султан возвращается в Дели, в городе началось мощное восстание. Находившиеся в городе воинские части арестовали Шах-Туркан и провозгласили султаном Разийю. Теперь она стала называться Разийя-хатун. Первым делом Разийя-хатун приказала арестовать Рукн ад-Дина и доставить его в Дели, где правивший около полугода султан и умер (или был убит) в ноябре 1236 года. Ибн Баттута излагает историю захвата власти Разийёй более романтично, но не совсем точно. Он пишет, что Разийя опасалась смерти от руки своего брата и однажды в одежде нищенки она забралась на крышу старой крепости и обратилась к народу: "Мой брат Рукн ад-Дин уничтожил другого нашего брата, а теперь он задумал извести со света и меня!" Разийя напомнила людям о справедливости своего отца и потом закричала: "Убийца должен быть убит!" Султан Рукн ад-Дин в это время молился в мечети по соседству со старой крепостью. Возбуждённая толпа ворвалась в мечеть, схватила султана и доставила его к Разийе, которая велела казнить своего вероломного брата. А народ, войско и эмиры дружно провозгласили Разийю новым султаном. Вопрос только в том, кто был более вероломным человеком, так как все мусульманские историки сходятся на том, что Рукн ад-Дин хоть и был плохим правителем, но он в то же время проявил себя мягким и доброжелательным человеком, а репрессии в стране проводились по указаниям Шах-Туркан. Взяв власть в свои руки, Разийя-хатун стала возрождать в стране порядки, царившие при её отце, а на монетах велела изображать свой титул так: "Опора женщин, владычица эпохи, султан Разийя, дочь Шамс ад-Дина Илтутмуша". Почти сразу же Разийя получила титулы “Любимица мира и религии” и “Билкис Вселенной”. Билкис – так мусульмане называют царицу Савскую. Первым серьёзным испытанием для Разийя-хатун стало восстание карматов, которое вспыхнуло в Дели 5 марта 1237 года. Эти сектанты стекались в Дели со всех сторон государства, и под влиянием проповедей некоего Нур ад-Дина карматы взялись за оружие, чтобы истребить еретиков – так они называли остальных мусульман. Два вооружённых отряда карматов общей численностью около тысячи человек с двух сторон ворвались в соборную мечеть Дели и начали убивать всех подряд. Многим мусульманам удалось забраться на крышу мечети и оттуда они начали бросать камни в карматов. Насилие тем временем вырвалось на улицы Дели, но тут городские военачальники собрали свои отряды и двинули их против карматов. Вскоре восстание было подавлено, и почти все вооружённые карматы перебиты. Пока султан Разийя наводила порядок в столице, в окрестностях Дели зрела другая измена. Великий везир Низам ал-Мулк Джунайди вместе с несколькими эмирами (Ала ад-Дин Джани, Сайф ад-Дин Куджи, Изз ад-Дин Кабир-хан Айяз, Изз ад-Дин Мухаммед Салари и др.) собирал силы для того, чтобы свергнуть султана-женщину. Узнав об этой опасности, султан Разийя призвала на помощь своего брата, Нусрат ад-Дина Тайасаи, но когда тот с войском переправился через Ганг, на него напали враги, разбили его армию, а самого Нусрат ад-Дина захватили в плен, где он от огорчения и болезней вскоре умер. Султан Разийя и её противники очень много времени потратили на консолидацию своих сил... и на интриги. Наконец, Разийя решила, что настала пора нанести врагам поражение и выступила в поход. Она расположила свой шатёр на берегу реки Джамна и сумела щедрыми посулами переманить на свою сторону Изз ад-Дин Мухаммеда Салари и Изз ад-Дин Кабир-хана Айаза. На совместном ночном совещании они договорились о том, как им заманить других военачальников в ловушку. Однако к такой мере прибегать не пришлось, так как противники султана Разийи, узнав о том, что их предали, просто разбежались. Султан Разийя бросила отряды своей конницы для поимки ускользнувших мятежников. Почти сразу же удалось схватить Сайф ад-Дина Куджи и его брата Фахр ад-Дина, которых доставили в Дели и потом умертвили в тюрьме. Ала ад-Дин Джани был убит во время стычки с правительственными войсками, а его голову, насаженную на копьё, доставили в Дели. Везир Джунайди долго скрывался в горах, где вскоре и умер. Новым везиром султан Разийя назначила ходжу Мухаззаба, которому также был присвоен титул Низам ал-Мулк. Кабир-хан Айаз в благодарность за оказанные услуги стал наместником в Лахоре. Все провинциальные правители и военачальники теперь дружно признали власть султана Разийи. Отмечу ещё несколько назначений нового султана, которые были в порядке вещей при любой смене правителя. Так, например, смотритель султанского шатра Ихтийар ад-Дин Алтунийа стал правителем области Баран и крепости Табархинд. Однако, когда султан Разийя открыто приблизила к себе эфиопа Джамал ад-Дина Якута Хабаши, назначила его главнокомандующим и присвоила ему высший титул в государстве эмир эмиров, это вызвало всеобщее возмущение в султанате, особенно среди тюркских эмиров. В конечном итоге это возвышение эфиопа оказалось роковым как для султана Разийи, так и для её любимца. Обычно все эмиры в государстве враждуют и грызутся между собой, но против Хабаши объединились почти все тюркские эмиры. Они стали распространять по султанату грязные слухи об отношениях между султаном и её любимцем-эфиопом. Тем временем султан Разийя стала появляться на людях в мужской одежде. Она "остригла волосы по-мужски, надела на голову кулах (колпак) и в таком виде восседала на троне". На улицах Дели и в его окрестностях часто можно было встретить султана Разийю, сидящую на слоне в мужской одежде и вооружённую луком и стрелами. Первым из эмиров не выдержал правитель Лахора Кабир-хан Айаз, который восстал в начале 1240 года. Султан Разийя для подавления мятежа собрала большое войско и лично возглавила поход на Лахор. Так как другие эмиры не поддержали выступление Кабир-хана, он понял, что не сможет в одиночку бороться против войск султана Разийи, и лично прибыл к ней с повинной. Разийя заключила мир с Кабир-ханом и назначила его наместником в другую провинцию, нечаянно ущемив при этом права Айтегина. 15 марта 1240 года султан Разийя вернулась в Дели, а в самом конце месяца восстал один из её прежних любимцев Ихтийар ад-Дин Алтунийа, правитель области Баран. Его выступление поддержали около 40 других тюркских эмиров, в том числе и Ихтийар ад-Дин Айтегин, которого новый султан в своё время возвысила до звания церемониймейстера (эмир-хаджиб), так что 3 апреля 1240 года султан Разийя была вынуждена снова отправиться в поход. Когда войско Разийи подходило к крепости Табархинд, оно попало в засаду, устроенную восставшими эмирами. В сражении погиб её любимец Джамал ад-Дин Якут Хабаши, а сама султан Разийя попала в плен и была заключена в темницу Табархинда. Так закончилось её правление, но не борьба за престол. Как только в Дели узнали, что султан Разийя попала в плен и находится под надзором Алтунийи, сразу же новым султаном был провозглашён Муизз ад-Дин Бахрам-шах, один из сыновей Илтутмуша. Однако тюркские эмиры согласились признать власть нового султана только при условии, что регентом при нём будет назначен Ихтийар ад-Дин Айтегин. Это условие было принято окружением нового султана. Айтегин, получив такую большую власть, сразу же зарвался. Он женился на одной из сестёр Бахрам-шаха и стал претендовать на то, чтобы ему оказывали те же почести, что и султану. Эти требования так разгневали Бахрам-шаха, что он приказал казнить Айтегина прямо во дворе своего дворца, а новым регентом был назначен Бадр ад-Дин Сунгур Руми. Тем временем в Табархинде Алтунийа взял в жёны Разийю и теперь стал считать её борьбу за престол своим личным делом. Они разослали во все концы Делийского султаната послания с призывом о помощи, и вскоре собрали довольно большое войско. Поход на Дели против узурпатора, так они назвали Бахрам-шаха, возглавил теперь Алтунийа. Вскоре к войскам Разийи присоединились несколько эмиров, отложившихся от Бахрам-шаха, но армия султана, выступившая из Дели, тем не менее, сумела в ожесточённом сражении разбить противников. Алтунийя и Разийя были вынуждены отступить, укрыться за стенами Табархинда и начать собирать новое войско. Снова объединив силы союзников, Разийя повела армию на Дели, но и Бахрам-шах сумел увеличить свои силы. Перед решающим сражением несколько эмиров предали Разийю и увели свои отряды, так что войска Бахрам-шаха одержали уверенную победу. Разийя попала в плен, а Алтунийя сумел ускользнуть с поля битвы, но 13 октября 1240 года его схватили, а уже 14 октября его вместе с Разийя-хатун казнили. Похоронили Разийя-хатун на берегу реки Джамна, так что Ибн Баттута через сто лет видел её гробницу, которая стала местом паломничества. Султан Разийя была образованным, справедливым и мудрым правителем, но недостаточно мудрым, чтобы не пасть жертвой зависти и злобы своих подданных. Правление султана Разийя длилось всего четыре года, но не следует думать, что это было так уж мало, ведь за последующие шесть лет на престоле в Дели сменилось четыре султана, пока в 1246 году не начался период правления гаремных евнухов, после чего Делийский султанат пришёл в полный упадок.

В своё время в выпуске Ворчалок http://arkaim.co/topic/1718-150-bitva-pri-kurtre-11-iyulya-1302-g-ili-kuda-ischezli-zolot/page__hl__%D1%88%D0%BF%D0%BE%D1%80 я рассказал о битве при Куртрэ 11 июля 1302 года, широко известной как битва "золотых шпор". Пришла пора рассказать теперь о битве, после которой золотые шпоры из Куртрэ исчезли. Итак, 1382 год, Фландрия. Беспокойное это было времечко. Очередные волнения начались здесь ещё в 1379 году, когда взбунтовались жители Гента. Вскоре волнения перекинулись на другие города Фландрии, которые объединёнными усилиями прогнали Людовика II Мальского (1330-1384), графа Фландрии. На стороне графа осталась лишь небольшая часть Фландрии, в том числе и город Уденард. В таких обстоятельствах Людовик II отправился за помощью к французскому королю Карлу VI (1368-1422). Во Франции в то время тоже было не слишком спокойно. Париж бурлил из-за новых налогов, а 28 февраля 1382 года в городе вообще вспыхнуло восстание. Бонаккорсо Питти в своей "Хронике" утверждает, что жителей Парижа и Руана подговаривали к восстанию своими письмами восставшие горожане Фландрии. Начало и первый этап парижского восстания майотенов Питти описывает так: "...начал восстание в Париже "тощий народ", и восстание это начала одна торговка на площади, которую сборщик налогов хотел оштрафовать за неуплату габеллы на фрукты и травы, которые та продавала. Она начала кричать:"Долой габеллу", - т. е. налоги. И весь народ поднялся, и все побежали к домам сборщиков габеллы, разграбили их и поубивали. И, поскольку весь этот тощий народ был без оружия, один из них направил их к новому замку, где ещё башни, где мессер Бертран Дюгеклен, тогда бывший коннетаблем Франции, велел хранить 3000 налитых свинцом палиц, что сделал он, готовясь к сражению, которое предполагал дать англичанам. Народ разбил топорами двери башни, где лежали упомянутые палицы, каковые стали с тех пор называться "молоточками", и, захватив указанные "молоточки", разбежался по всему Парижу, грабя дома королевских служащих и многих из них убивая. Жирный народ, т. е. все добрые граждане, называемые боргьези, опасаясь, что указанный тощий народ, который себя прозвал майотенами и был таким же, как наши чомпи, завладевшие Флоренцией, начнет грабить и их, вооружился и стал настолько сильным, что указанные майотены согласились повиноваться ему". [Бертран дю Геклен (1320-1380), коннетабль Франции, к тому времени уже умер.] Не обошлось в Париже и без еврейского погрома. Зажиточные горожане вскоре взяли руководство мятежом в свои руки и были готовы примириться с королём, но их не устраивало то, что им было обещано только прощение за участие в мятеже. Юный король Карл VI со своими приближёнными укрылся в Венсеннском лесу, откуда разослал призыв по всей стране для сбора рыцарского войска. На королевский призыв откликнулось не слишком много вассалов, так что к сведениям хронистов, называющих численность армии, собранной Карлом VI, от 10 до 30 тысяч человек, следует относиться критически. А жители Гента в декабре 1381 года выбрали своим предводителем Филиппа ван Артевельде (1340-1382), суконщика, который вскоре провозгласил себя правителем (или регентом) Фландрии. Филипп ван Артевельде был славен своим именем, так как его отец, Якоб ван Артевельде (1290-1345) в борьбе с графами Фландрии много лет правил страной как диктатор. Филипп ван Артевельде понимал, что вскоре ему предстоит столкновение с Францией, собрал ополчение почти из всех фландрских городов (один только Гент выставил девять тысяч человек) численностью около сорока тысяч человек, а также стал искать союзников. Естественным союзником Фландрии была Англия, и Артевельде отправил в Лондон делегацию с просьбой о помощи в борьбе против Франции, обещая за это Ричарду II (1367-1400) признать его законным королём Франции. Однако в Англии всё ещё разбирались с последствиями восстания Уота Тайлера (1341-1381), так что парламент отказался выделить средства для оказания помощи Артевельде. Оказавшись без союзников, Филипп ван Артевельде приступил к решительным действиям. Вначале городское ополчение 3 мая 1382 года в сражении около Брюгге разбило войско, собранное графом Людовиком II. Считается, что в этом сражении большую роль сыграла артиллерия горожан: залпом из трёхсот орудий они привели в замешательство войско графа Фландрии, а затем, атакуя сомкнутым строем (фалангой?), горожане окончательно разгромили армию противника. Эта победа придала уверенности горожанам в своих силах, так что теперь Артевельде решил осадить город Уденард (Oudenaarde, Audenarde), который ещё оставался на стороне графа Фландрии. Артевельде надеялся, что французы попытаются деблокировать Уденард, и у стен этого города он им даст решающее сражение. Филипп ван Артевельде хорошо помнил уроки битвы при Куртрэ и построил возле Уденарда систему укреплений, рвов и прочих ловушек аналогичную той, что принесли фламандцам победу в 1302 году. Здесь, не располагая кавалерией, Артевельде мог так расположить своё войско, чтобы его фланги упирались в естественные преграды (обрывы, болота), а перед фронтом войска располагались многочисленные ловушки для рыцарской конницы. При таком расположении войска горожан его нельзя было обойти с флангов, а фронтальная атака была бы обречена на неудачу. Тем временем во Франции Карл VI со своим немногочисленным войском смог почти без сопротивления подавить мятеж в Руане, однако для борьбы с восставшим Парижем сил у него явно не хватало. На помощь королю пришёл Филипп II Смелый (1342-1404), герцог Бургундии и зять графа Фландрии Людовика II, который начал собирать войско в своих владениях. Его примеру последовали герцоги Людовик I Анжуйский (1339-1384) и Жан IV Храбрый (1340-1399), герцог Бретани. Впрочем, герцог Анжуйский вскоре отправился в Неаполитанское королевство по своим династическим делам. Переговоры короля с парижанами проходили всё лето с переменным успехом, бунтовали против налогов и другие города Франции, так что герцог Бургундский понял – добиться спокойствия во Франции можно только после победы над восставшей Фландрией. Он сумел убедить в этом юного короля, и 18 августа король взял орифламму из монастыря Сен-Дени и выступил в поход против Фландрии. Но это не означает, что французы сразу же двинулись на Фландрию. Нет, они ещё пытались собрать деньги и увеличить свои силы, но юному королю, чьи средства присвоил герцог Анжуйский, не удалось собрать под своё знамя более десяти тысяч солдат, из них собственно рыцарей было вряд ли больше тысячи. Вначале армия ещё раз усмирила Руан и другие бунтовавшие города, и только поздней осенью французы вошли во Фландрию. Командовал французской армией в этом походе новый коннетабль – Оливье V де Клиссон (1336-1407), который оказался одним из самых талантливых полководцев в истории Франции. Считается, что именно по настоянию де Клиссона французская армия не стала атаковать позиции фламандцев возле Уденарда, а начала захватывать города в Западной Фландрии, начиная с Ипра, и продвигаясь в сторону Брюгге. Филипп ван Артевельде не ожидал такого манёвра французской армии. Он не мог допустить падения Брюгге, так как в этом случае вся Фландрия перешла бы на сторону своего законного правителя, и вынужден был покинуть свои удобные позиции близ Уденарда. Фламандцы поддержали решение своего правителя и решили дать сражение французам на любой удобной позиции. Но таких позиций не нашлось. Фламандцы и французы вошли в соприкосновение вечером 26 ноября 1382 года около деревни Розебеке (Rosebecque, Roosebeke, [West]-Rozebeke), которая находилась в нескольких километрах на северо-восток от Уденарда. Артевельде понимал, что победить он может только стремительной атакой, и что время будет играть против него. Филипп ван Артевельде решил выстроить своё 30-тысячное войско сплочённой фалангой. Рано утром (около 8 часов утра) 27 ноября, когда ещё не рассеялся утренний туман, фламандцы дали залп из своих пушек по расположению центра французских войск, а затем двинулись в стремительную атаку. Но пушек в распоряжении фламандцев на этот раз оказалось значительно меньше, чем в их сражении против графа Фландрии 3 мая, и эффект от их применения оказался совсем незначительным. Оливье де Клиссон выстроил французских солдат значительно более широким фронтом, чем был у атакующих фламандцев, но, соответственно, менее глубоким. На флангах он расположил два отряда рыцарской конницы. Юный король Карл VI непременно хотел принять участие в сражении, хотя бы как простой воин, так что Филипп Смелый с трудом смог удержать его от такого сомнительного предприятия. Центр французской армии выдержал первоначальный удар фламандцев: они уступили не более двух метров своей позиции, а фланги французов начали охватывать фламандскую фалангу. В это же время де Клиссон приказал отрядам рыцарей ударить по незащищённым флангам фламандской пехоты. На этом можно было бы и закончить описание сражения при Розебеке. И без того слишком сплочённый строй фламандцев оказался так стиснут французами, что почти никто из фламандцев не мог оказать противнику ни малейшего сопротивления. Французы резали давившихся в тесноте фламандцев как овец, пленных не брали. Трудно сейчас оценить, сколько фламандцев полегло от французского оружия, а сколько человек погибло в страшной давке. Достоверно известно лишь, что сам Филипп ван Артевельде был задавлен своими соотечественниками. Весь гентский контингент, а это 9 тысяч человек, был уничтожен начисто, а всего на поле боя насчитали около 30 тысяч трупов. Фламандская повстанческая армия была полностью уничтожена, а её предводитель погиб в бою. Труп Филиппа ван Артевельде нашли и предъявили королю и военачальникам французов. После опознания труп Артевельде был повешен. После этой победы французы двинулись на Куртрэ, легко захватили этот город, разграбили его и затем подожгли. Все золотые шпоры – память о сражении 1302 года – из церквей города были изъяты и увезены во Францию. Красивое, но не совсем точное, описание этого сражения даёт Бонаккорсо Питти в своей "Хронике": "В этом же году [1382] в сентябре я снова поехал в Париж и в ноябре, в день св. Екатерины, оказался на поле битвы — близ Ипра во Фландрии, где французский король дал сражение фламандцам, а именно гражданам Гента; и был военачальником у фламандцев Филипп Артевельде. Фламандцев было 40 тысяч вооружённых, а со стороны короля было нас до 10 тысяч; и сражение началось в пешем строю на восходе солнца. И тут явилось чудо, ибо был такой густой туман, что свет еле был виден, а наше войско было разделено на три отряда, и король приказал поднять знамя, которое они называют "орифламма"; каковое знамя, говорят, получили они ещё в древности чудом божественного произволения; и, когда орифламма была развёрнута, внезапно туман рассеялся, и с лучами солнца все отряды увидели друг друга. И битву начал первый наш отряд под водительством коннетабля Франции, напавший на указанных фламандцев, которые все были построены в один отряд. Сражение продолжалось в течение двух часов, и, в конце концов, фламандцы были разбиты указанным отрядом коннетабля; и, не желая брать пленных, всех их убивали. Там нашли свою смерть, как было подсчитано после битвы, 27 500 человек. Выиграв это сражение, пошли мы без остановок в Куртре... и после захвата города всё там было подвергнуто разграблению и огню в отмщение за одну давнишнюю битву, где фламандцы победили французов, как об этом упоминает хроника Филиппо Виллани, когда здесь было убито большое число французских рыцарей. И после этого король вместе со своим победоносным воинством направился в Париж". В январе 1383 года король со своим войском вошёл в Париж и навёл там порядок. Около 40 человек было казнено, а на горожан были наложены дополнительные повинности для сбора средств на покрытие расходов кампании 1382 года и для пополнения королевской казны. Победа Карла VI над фламандцами значительно повысила его престиж в стране, так что на королевский призыв в 1383 году для борьбы с англичанами откликнулось в десять раз больше рыцарей, чем в 1382 году. Битва при Розебеке ещё раз показала, что в открытом бою городское ополчение, даже при поддержке артиллерии, всё ещё не может противостоять рыцарской коннице.

Простой народ во время чумы все свои надежды возлагал на Бога и святых и собирался у наиболее почитаемых икон. Больше всего народа собиралось у Варварских ворот, что в Китай-городе, где находилась икона Боголюбской Богоматери (её ещё называют Боголюбско-Московской, чтобы отличать от других списков этой иконы). Архиепископ Амвросий (1708-1771) понимал опасность огромного скопления народа на ограниченной площади во время эпидемии чумы, и он приказал перенести эту икону в другое место, а короб для подношений Богоматери приказал закрыть и опечатать. Москвичи и так не слишком любили своего архиепископа, хотя тот потратил много из своих собственных средств на ремонт и восстановление московских церквей и святынь. Но он был чужой, по слухам - из молдаван, и такой поступок архиепископа вызвал взрыв негодования у москвичей; 15 сентября ударил набат, и толпы разъярённых людей с криками: "Грабят Боголюбскую Богородицу!" - двинулись к Чудскому монастырю и разграбила его. На следующий день огромная толпа окружила Донской монастырь; немногочисленная охрана монастыря была сметена, а архиепископа Амвросия буквально разорвали на куски. В Москве с весны 1771 года находился генерал-поручик Пётр Дмитриевич Еропкин (1724-1805), присланный Императрицей для борьбы с эпидемией, и когда в сентябре из Москвы сбежал Салтыков, Еропкин остался единственным высокопоставленным представителем власти в охваченном эпидемией городе. Пётр Дмитриевич был опытным офицером и не растерялся в условиях начавшегося бунта, когда чернь овладела Китай-городом, даже ворвалась в Кремль, и стали раздаваться призывы к расправе со всеми дворянами, которые стали жить по-немецки и тем навлекли беды на "святую Москву". Еропкин собрал отряд из солдат и полицейских в 130 человек, взял несколько пушек и после недолгих уговоров разойтись ударил картечью по бунтовщикам. Считается, что в результате этой акции было убито около тысячи человек, а остальные в страхе разбежались. [Пройдёт больше двадцати лет прежде чем Бонапарт повторит этот опыт борьбы с бунтовщиками на улицах.] В большинстве публикаций об истории этого чумного бунта почему-то говорится о том, что бунт подавил Григорий Орлов, прибывший в Москву с войсками, после трёхдневных боёв. Эта версия гуляет по страницам различных изданий с советских времён, и никто не стремится её опровергнуть. На самом деле, Орлов прибыл в Москву, когда бунт уже был подавлен, и без войск. Он ехал в первопрестольную с максимально возможной скоростью, и любые войска сильно тормозили бы его продвижение. Да, в Москву были стянуты дополнительные войсковые части, которые занимались наведением порядка в городе, охраной собственности обывателей и патрулированием улиц и площадей. Но я забежал немного вперёд. Екатерина II знала о тяжёлом положении в Москве, и ещё до получения сообщений о московском бунте она предложила Государственному Совету послать в старую столицу "доверенную особу, коя бы, имея полную власть, в состоянии была избавить тот город от совершенной погибели". Государственный Совет внял просьбе Императрицы и уже 21 сентября одобрил "заготовленную для дачи посылаемому в Москву генерал-фельдцейхмейстеру [т.е. Г.Г. Орлову] полную мочь в делании там всего, что за нужное найдёт к избавлению оной от заразы". Из письма Екатерины II Вольтеру можно узнать, что Григорий Орлов сам напросился на эту опасную поездку: "Граф Орлов просил меня позволить ему отправиться в Москву, дабы рассмотреть на месте, какие можно пристойнейшие меры принять к прекращению сего зла. Я согласилась на сие, сколько доброе, столько ревностное с его стороны дело, и надо сказать, не без ощущения сильной горести, в рассуждении той опасности, которой он подвергается". А опасность была нешуточной, так как по данным на 12 сентября в сутки уже умирало более 800 человек. Интересно отметить, что в постановлении Государственного Совета Григорий Орлов ни разу не назван по имени, так что уже историки XIX века считали это происками Никиты Панина и других недоброжелателей братьев Орловых, которые, тем не менее, с радостью отправляли фаворита в столь опасное место. Орлов не мешкал и прибыл в Москву уже 26 сентября в сопровождении группы гвардейских офицеров и нескольких искусных врачей. Не все в Москве с радостью встретили прибытие фаворита Императрицы, так что уже через несколько дней Головинский дворец, в котором остановился Григорий Орлов, пострадал от умышленного поджога; но подобная мелочь не могла ни напугать, ни остановить нашего героя. Первым делом Орлов огласил манифест о своих чрезвычайных полномочиях [полной мочи!] и организовал две комиссии — противочумную и следственную. Первая комиссия должна была принимать меры, необходимые для прекращения распространения заразы, то есть надо было заставить всех, людей, врачей и чиновников, соблюдать те гигиенические меры, которые были предписаны ещё Еропкиным. Надо было победить у людей предубеждение против врачей, надо было заняться уборкой трупов и хоронить их за городом в специальных местах, надо было немедленно сжигать одежду умерших, так что Григорий Орлов даже самолично занимался этим делом. Следственная комиссия должна была выявить лиц, организовавших беспорядки, и установить виновных в убийстве архиепископа Амвросия. Всего за организацию беспорядков было арестовано в Москве более трёхсот человек: 176 из них были биты кнутом, а четверых повесили. Во время борьбы с чумой Григорий Орлов и его спутники проявили незаурядную смелость (простите за штамп!). Орлов лично обходил больницы, проверял качество приготовляемых для больных пищи и лекарств, заставлял немедленно, в своём присутствии, сжигать одежду и постели умерших от чумы людей, а с больными обращался просто и приветливо, чем быстро снискал симпатии большинства москвичей. Принятые Орловым меры и наступившее похолодание принесли свои плоды, так что к концу октября средняя смертность в Москве составляла уже только 353 человека в сутки. Это дало возможность Екатерине II заявить на заседании Государственного совета о том, что граф Григорий Орлов "уже сделал всё, что должно было истинному Сыну Отечества", так что она считает возможным отозвать графа в Петербург. Орлов выехал из Москвы 16 ноября, но теперь он не торопился, а ехал медленно, скрупулёзно выполняя все карантинные требования. Несколько дней он провёл в Твери, а в Торжке Григорий Орлов должен был провести шестинедельный карантин, но Екатерине II уже очень хотелось увидеть своего фаворита и она собственноручным письмом, которое прибыло в Торжок 3 декабря, освободила Григория Орлов и его свиту от карантина, повелев как можно быстрее прибыть в Петербург. С этой целью Императрица даже прислала в Торжок свои экипажи. Приезд Орлов со свитой в Петербург напоминал шествия победоносных полководцев древности, и даже недоброжелатели Орловых были вынуждены изображать своё восхищение подвигом Григория Орлов, чьё положение близ Императрицы теперь значительно укрепилось. Да, это действительно был триумф! Ведь недаром в 1782 году в Царском Селе была воздвигнута триумфальная арка в честь подвига Григория Орлов по проекту архитектора Антонио Ринальди (1710-1794). С гатчинской стороны на арке высечен стих Василия Ивановича Майкова (1730-1778): "Орловым от беды избавлена Москва". А со стороны парка можно прочитать такую надпись: "Когда в 1771 году в Москве был мор на людей и народное неустройство, генерал фельдцейхмейстер Григорий Орлов, по его просьбе получив повеление, туда поехал, установил порядок и послушание, сирым и неимущим доставил пропитание и исцеление и свирепство язвы пресёк добрыми своими учреждениями". Уже 5 или 6 декабря Орлов представил Государственному Совету отчёт о своей деятельности в Москве, проанализировав и причины распространения эпидемии. Он также указал, что с момента начала эпидемии по конец ноября 1771 года в Москве от чумы умерло около пятидесяти тысяч человек. Екатерина II щедро наградила не только Григория Орлов, но и всю его свиту, а также отличившихся чиновников. Еропкин получил орден Андрея Первозванного и имение в 4000 душ. Еропкин поблагодарил Императрицу за орден, но от имения отказался. Бантыш-Каменский ошибочно пишет, что Еропкин за свои подвиги в Москве стал еще и генерал-поручиком, но это ошибка, так как генерал-поручиком Пётр Дмитриевич стал ещё в 1763 году. О памятных медалях в честь победы над чумой я уже писал в http://arkaim.co/topic/379-istoricheskie-anekdoty-starogo-vorchuna/page__st__20#entry5960, но мне хотелось бы повториться. В честь подвига Григория Орлова была отчеканена медаль, на которой были выбиты надписи: "Россия таковых сынов в себе имеет" и "За избавление Москвы от язвы в 1771 году" . Когда императрица вручала Григорию Орлову для раздачи эти медали, он, стоя на коленях, сказал: "Я не противлюсь, но прикажи переменить надпись, обидную для других сынов отечества". Выбитые золотые медали были переплавлены, а на новых медалях появилась надпись: "Таковых сынов Россия имеет" .

Теодор Киттельсен - Рисунки к поэме "Батрахомиомахия" ("Гомеровская война мышей и лягушек. Батрахомиомахия"; Homers froske- og musekrig. BATRACHOMYOMACHIA), 1885 01. Титульная страница. Гомеровская война мышей и лягушек. Батрахомиомахия 02. Царь Вздуломорда обращается с речью к мышонку Крохобору. 03. Крохобор плывёт навстречу гибели на спине у царя Вздуломорды. 04. Глашатай Горшколаз объявляет лягушкам войну. 05. Сражение 06. Лягушонок, играющий на арфе; заключительная виньетка к "Войне мышей и лягушек" "В отличие от обилия переводов поэмы, нельзя похвастать обилием доступных рисунков Т.Киттельсена. Из 14 имеющихся в природе рисунков Гётеборгский Музей искусств выложил из своих фондов на всеобщее обозрение в сети только четверо, видимо для того, чтобы за остальными десятью желающие приехали и посетили музей лично. Еще один (заключительный рисунок серии) любезно предоставил нам Leif Østby в своей книге «Теодор Киттельсен. Рисунки и акварели». Вот что он пишет: "...Каким-то образом, никогда ясно не объяснённым, он [Киттельсен] случайно наткнулся на античную, ироикомическую поэму «Batrachomyomachia» или «Война мышей и лягушек», пародию на гомеровскую «Иллиаду». Его четырнадцать рисунков пером (1885) представляют интерес как первая киттельсеновская законченная серия иллюстраций. Они пришлись по душе художественному миру, выставлялись в Мюнхене, а некоторые из них были опубликованы в «Allgemeine Zeitung». Впоследствии их купил шведский коллекционер Понтус Фюрстенберг (Pontus Furstenberg), и в конце концов они оказались в Гётеборгском (Göteborg) Музее искусств. Мастерство Киттельсена подмечать человеческие черты у животных раскрывается с огромным юмористическим содержанием, а батальные сцены изображаются с огромной стремительностью и живостью. Заключительная виньетка, где лягушонок перебирает струны своей арфы и рассказывает историю битвы с чувством драмы и пафоса, напоминающим знаменитое вергилиевское «arma virumque cano», выполнена с превосходным трагикомическим эффектом". Итак, у нас имеется пять из четырнадцати рисунков Т.Киттельсена к рассматриваемой поэме. Желающие увидеть остальные рисунки могут либо поехать в Гётеборг, либо постараться раздобыть 37-й номер стокгольмского журнала "Ord och Bild" ("Слово и Иллюстрация") за 1928 год. Также данные рисунки могут быть обнаружены в книге "Theodor Kittelsen i tekst, tegninger og malerier", Oslo 1945 (перездание в 1950). О чём ещё стоит подумать: Leif Østby говорит о рисунках пером (и приводит заключительную виньетку именно в такой технике исполнения), а Гётеборгский Музей искусств выкладывает нам рисунки тушью и акварелью...(?!) В разные времена "Батрахомиомахия" приписывалась различным авторам. Как видно по титульному рисунку Т.Киттельсена, в его бытность авторство поэмы приписывалось самому Гомеру. Сейчас это уже далеко не так"

Батрахомиомахия» (bάτρaχος, лягушка, μῦς, мышь, μάχη, борьба) — поэма, пародирующая мотивы гомеровского эпоса. Приписывалась в разное время самому Гомеру, а также Пигрету Галикарнасскому и неизвестному автору эллинистического времени. Наиболее известные переводы принадлежат В. А. Жуковскому (1831) и М. С. Альтману (1936). В поэме спародированы мотивы гомеровского эпоса. Поводом для войны становится то, что царь лягушек Вздуломорда неумышленно утопил мышонка Крохобора, которого перевозил на своей спине. Как и у Гомера, на различные стороны в конфликте становятся боги Олимпа. В конце концов, после временного успеха мышей, лягушки, с помощью посланных Зевсом раков, одерживают победу. Ныне преобладает точка зрения на Батрахомиомахию как произведение эллинистического времени. «Батрахомиомахия» считается прообразом европейской литературы бурлеска, включая Теофило Фоленго (поэма «Москеида»), Лопе де Вега («Котомахия»), Георга Ролленхагена. На этот же образец ориентировалась героикомическая поэма Нового времени начиная с «Похищенного ведра» Алессандро Тассони (1622). В переносном смысле «батрахомиомахия» или «война мышей и лягушек» означает столкновение по ничтожному поводу (обычно столь же ничтожных соперников). Текст приводится по изданию: «Античный мир и археология». Вып. 1. Саратов, 1972. С. 154—162. Перевод и комментарии профессора В. Г. Боруховича ПРИМЕЧАНИЯ * «Батрахомиомахия» (от др.-греч. batrachos [лягушка], mus [мышь], mache [борьба]) — поэма, пародирующая мотивы гомеровского эпоса. Приписывалась в разное время самому Гомеру, а также Пигрету Галикарнасскому и неизвестному автору эллинистического времени. Наиболее известные переводы принадлежат В. А. Жуковскому (1831) и М. С. Альтману (1936). — Прим. ред. 1 Перевод выполнен с издания: Hymni homerici accedentibus epigrammatis et Batrachomyomachia, ex rec. Aug. Baumeister, Lipsiae, 1888. 2 Вторичное появление Горшколаза на поле брани после того, как была описана в ст. 208 его гибель, иногда объясняют тем, что автор поэмы пародирует «Илиаду», в которой встречаются подобные промахи. 1 К вам, Пиерийские Музы, живущим в горах Геликона, 2 Ныне с мольбой обращаюсь, слагая новую песнь! 3 Вот уж лежит на коленях, на воском покрытых дощечках, 4 Песнь об ужаснейшей битве, неистовом деле Ареса. 5 Смертному роду людскому я в ней обещаю поведать, 6 Как воевали с лягушками мыши, как в подвигах бранных 7 Равными стали гигантам, Землею рожденным (об этом 8 Люди твердят повсеместно). Начало же было такое. 9 Некий мышонок, от ласки сбежав, замученный жаждой, 10 Остреньким рыльцем припал к воде в близлежащем болоте, 11 Радуясь влаге медвяной. Заметил его тут болтливый 12 Луж обитатель, со словом крылатым к нему обратился: 13 «Кто ты, чужак? От кого происходишь? Из стран ли далеких 14 Прибыл сюда? Расскажи мне всю истину, все без утайки! 15 Если в тебе отыщу я достойного друга, то в дом свой 16 Тотчас тебя поведу — и с дарами богатыми будешь. 17 Я же зовусь Щекодувом, великим царем нарекаюсь: 18 Чтят лягушата всей лужи во мне скиптроносного мужа. 19 Сам Грязевик мне родитель, который с царицею Водной 20 В пылкой любви сочетался на топких брегах Эридана. 21 Видно, и ты не простой, а прекрасной и знатной породы: 22 Не от царей разве ты скиптроносных и в подвигах славных 23 Род свой ведешь? Так скорей расскажи нам и точно поведай!». 24 Так, отвечая, сказал Крохобор ему, глядя надменно: 25 «Разве мой род неизвестен тебе? Ведь он славен меж всеми! 26 Знают его олимпийцы и люди, и птиц поднебесье, 27 Кличут меня Крохобором, и род свой высокий веду я 28 От Хлебогрыза отца, душою отважного. Мать же — 29 Дщерь Мясоеда Великого, имя ей — Ситолизунья. 30 Ею в норе порожден, был я вкусными крохами вскормлен, 31 Смоквою, сладким орехом не раз меня мать услаждала… 32 Как же ты другом мне станешь? Со мною ты вовсе не сходен! 33 Жизнь твоя — в водной стихии, мое же свойство иное: 34 Все потихоньку грызу, что в домах человеческих скрыто — 35 Хлеб из тончайшей муки, из прекрасноокруглой корзины, 36 Сыр из сезама, завернутый в пеплос широкий и гладкий, 37 Окорок жирный и печень, покрытую белою пленкой, 38 Свежий творог, молоко для которого лучшее взято, 39 Сладкую ем я лепешку, которой отведать и боги 40 Не отказались бы — все, словом, что ни сделает повар, 41 Людям готовящий пир, над горшками колдующий хитро. 42 [Также в бою я бранного поля из трусости подлой 43 Не покидал, но бесстрашно средь витязей первых сражался. 44 Мощь человека огромна — но я и его не боялся: 45 Смело поднявшись на ложе, отважно лизал ему пятку, 46 Или за палец хватал (просыпаться же тот и не думал, 47 Сон ему веки глубокий смежил, он укусов не слышал). 48 Только двоих опасаюсь существ я, на свете живущих: 49 Ласки и филина. Тягостный страх они мне внушают. 50 Также ловушки губительной я опасаюсь. Но пуще 51 Все ж опасаюсь я ласки, которая дерзко и ловко 52 Мышек хватает, и даже в норе отыскать нас грозится.] 53 Редьки зато не грызу я, капусты и тыквы округлой, 54 Также не ем я зеленого лука, пахучей петрушки — 55 Пища ведь эта для вас, живущих по влажным болотам…» 56 Тут усмехнувшись, такое сказал Щекодув Крохобору: 57 «Слишком, чужак, расхвалился ты брюхом… И мы что-то значим: 58 Разные чудные вещи в земле и в болотах творятся. 59 Жизнь двойную назначил лягушкам Кронид Олимпиец, 60 В водной стихии, а также на суше мы все обитаем, 61 Прыгаем резво по брегу, глубоко ныряем в пучине. 62 Хочешь ее испытать ты? Легко помогу тебе в этом! 63 На спину можешь взобраться ко мне и, крепко схватившись, 64 Быстро и весело в дом мой прибудешь ты гостем желанным». 65 Так он сказал и спину подставил. Мышонок проворно 66 Сел на нее и лапками крепко обнял лягушонка. 67 Весело плыть показалось мышонку вначале. Лягушка 68 Быстро неслася, вод встречных потоки легко рассекая. 69 Только тогда, как порфирной волною его окатило, 70 Лапки под брюхо поджал он, и полон смятенья и страха 71 Клочьями шерсть на себе выдирать стал в отчаяньи диком. 72 Сердцем он всем пожелал в этот миг на земле очутиться, 73 Громко стеная, от страха кровавого весь побледнел он, 74 Хвост как весло по воде опустил; и слабо вильнув им, 75 С жаркой молитвою о возвращеньи к богам обратился. 76 Волны меж тем его вновь окатили чредою холодной. 77 Дико тут взвизгнул мышонок и речью такой разразился: 78 «Верно, не так груз любовный Зевес, в быка обратившись, 79 Вез на широкой спине, когда к Криту умчал он Европу, 80 Как меня тащит лягушка на скользкой спине своей, в дальний 81 Дом направляясь, холодной водою меня обдавая!» 82 Зрелище тут вдруг ужасное взгляду обоих явилось: 83 Змей из воды показался. И шея, как палка, торчала 84 Ввысь из воды, изгибаясь. В испуге нырнул лягушонок, 85 И не подумав, что друга такого в беде оставляет. 86 Быстро на дно он спустился, от смерти спасаяся верной. 87 Друг же покинутый, царь Крохобор, забарахтался жалко, 88 Лапки вздымая, всем телом в испуге смертельном затрясся: 89 Вынырнул раз, и другой, но тут же опять опустился 90 Вниз на глубокое дно. Нельзя было смерти избегнуть: 91 Влажная шерсть его тяжестью страшной в пучину тянула. 92 Дух испуская, он речи такие вещал напоследок: 93 «Нет, не пройдет это даром тебе, Щекодув! Вероломно 94 Ты поступил! Как отважный моряк, гибну, сброшенный с судна! 95 Ты, негодяй, на земле не посмел бы со мной состязаться 96 В беге, кулачном бою и борьбе. Только в водной стихии 97 Смог ты меня победить. Но глаза олимпийцев не дремлют: 98 Дорого гибель мою оплатите вы, лягушата!» 99 Так он сказал, и душа его в хладный Аид отлетела… 100 Гибель его царь узрел Блюдолиз, стоявший на бреге. 101 Громко тут он завопил и мышам о несчастьи поведал. 102 Те же, о смерти собрата узнав, гневом вспыхнули жарким, 103 Вестникам сразу приказ передали — звать всех на собранье. 104 Местом собранья был избран дворец царя Хлебогрыза: 105 Сыном ему Крохобор приходился, которого тело 106 Хладное стыло в далеком от верного берега море — 107 В луже на самой средине. Когда ж розоперстая Эос 108 Встала из мрака, собралися мыши. И с речью такою 109 Царь Хлебогрыз, полон скорби о сыне, ко всем обратился: 110 «Други! Хотя и один от лягушек столь тяжкое горе 111 Я претерпел — испытание всем нам они учинили. 112 О, сколь я жалок, отец, сыновей трех цветущих лишившись! 113 Первого ласка сожрала, схвативши его прямо с поля, 114 Миг улучив, как из норки он дерзостно высунул рыльце. 115 Злобные люди сгубили второго, его умертвивши 116 С помощью хитрой машины из дерева. Люди ей дали 117 Имя ловушки — но лучше погибелью ей называться! 118 Третий всех более дорог был мне и матери милой, 119 Но и его погубил Щекодув, опрокинув в пучину. 120 Так поскорее же, мыши, на подлых лягушек походом 121 Двинемся, тело украсив оружием острым и грозным!». 122 Так убедил Хлебогрыз всех мышей изготовиться к бою. 123 В битву мышей сам Арес снарядил, зажигатель сражений. 124 В поножи мощные ноги одели, стручки разделивши 125 Ровно на две половины. Златой желтизною сияли 126 Эти стручки, что в течение ночи они понагрызли. 127 Панцири сделали мыши, искусно тростник изгибая, 128 Шкурою ласки покрыли затем, от болезни издохшей. 129 Крышки светильника щит заменили, а копьями стали 130 Длинные иглы — из меди тяжелой Ареса изделье. 131 Шлемом блестящим покрылись — стручком полевого гороха. 132 Так приготовились мыши к войне. Лягушки, об этом 133 Сведав, дружно на сушу попрыгали, воды покинув. 134 Долго они совещалися тут, быть войне или миру. 135 Только они рассмотрели причины вражды, вдруг возникшей — 136 Вестник тут прибыл, торжественно жезл пред собою несущий. 137 Звали его Горшколазом; великого Творогоеда 138 Сыном он был. Суровую весть возвестил он лягушкам: 139 «Ныне внимайте, лягушки, угрозе, которую шлет вам 140 Племя мое. Надлежит вам готовиться к бранному делу. 141 Тело царя Крохобора в пучине недавно открыли 142 Мыши, его ж погубил Щекодув. Теперь собирайтесь, 143 Ежели есть среди вас, кто витязем хочет назваться». 144 Так он сказал. Безупречная речь его в сердце запала, 145 Дух возмутила лягушек, воителей племя надменных, 146 Грозно они зашумели. Но встав, Щекодув провещал им: 147 «Други! Отнюдь не губил я мышонка, и даже не видел, 148 Как он погиб. Утонул же он сам, резвясь на болоте, 149 Плавать как мы вознамерившись. Ныне же подлые мыши 150 Смеют шуметь и меня обвинять. Так давайте же сами 151 Крепко помыслим, как подлое племя мышей уничтожить! 152 Вот что скажу вам, и мысль эта кажется мне наилучшей: 153 Тело оружием грозным украсив, давайте восстанем 154 На супостата в том месте, где кручею горы нисходят. 155 Войско мышей мы здесь подождем, как на нас устремится. 156 Тут похватаем за шлемы, кто ближе из них подвернется, 157 И покидаем в пучину тела их вместе с доспехом. 158 Плавать они не умеют и живо в воде захлебнутся, 159 Мы ж без труда водрузим над мышами трофей наш победный». 160 Так убедил Щекодув приготовиться к бою лягушек. 161 Листьями мальвы лягушки колени себе обернули, 162 Панцири сшили из листьев свеклы желтовато-зеленой, 163 Листья капусты огромной щиты заменили прекрасно, 164 Острый и длинный тростник им на копья пошел. Из ракушек 165 Шлемов себе понаделали прочных, покрыв ими главы. 166 Тело свое защитивши, по брегу крутому лягушки 167 Встали, копьем потрясая, Аресова духа наполнясь. 168 Зевс между тем олимпийцев созвал на звездное небо. 169 Ярость войны предвещая и силу мужей-ратоборцев 170 Им показав, копья мощные грозно вперед устремивших, 171 Войску кентавров под стать иль гигантов чудовищных сонму, 172 Так, усмехаясь, спросил: «Кто же выступит в помощь лягушкам 173 Или мышам?» А к Афине со словом таким обратился: 174 «Дочь моя! Верно, мышам помогать всею силой ты станешь. 175 Ведь обитают они у тебе посвященного храма, 176 Туком сладчайшим и жертвенным мясом себя услаждая». 177 Так Кронид провещал, и ему отвечала Афина: 178 «Нет, мой отец, я мышей не спасу, пусть плохо им будет. 179 Многих и тяжких несчастий они мне причиною стали. 180 Съели венок из оливы, а также светильник, чтоб масло 181 Выпить оттуда, изгрызли. Все это мне в душу запало. 182 Пеплос погрызли затем, над которым я долго трудилась, 183 Мягкую ткань создавая, на тонкой я ткала основе. 184 Весь в решето превратили! Починщик, на грех, тут явился, 185 Просит проценты с меня, что бессмертных всегда удручает 186 (Шерсть-то я в долг набрала и, отдать чем не зная, страшуся). 187 Но и за племя лягушек в поход выступать я не стану: 188 Кваканье их мне постыло. Недавно, вернувшися с битвы, 189 В сече изрядно устав, отдохнуть всей душой пожелала — 190 Нет же, не дали уснуть мне, проклятое племя! От шума 191 Веки сомкнуть не смогла и без сна так всю ночь пролежала 192 С тяжкою болью, главу до самих петухов не склонила! 193 Боги! Не будем мешаться в их сечу! Пусть сами дерутся, 194 Чтоб ни один не был ранен из нас стрелой изощренной. 195 Дерзостна сила их, даже с бессмертными может поспорить. 196 Так насладимся же зрелищем, сверху взирая на битву!» 197 Так провещала Афина, Олимп ей ответил согласьем. 198 Купно собралися все в одно место, богини и боги, 199 В трубы меж тем комары стали дуть, побуждая к сраженью; 200 Страшно потряс все воинственный гул. Сам Зевс Громовержец 201 Молнию с неба метнул. Началася великая сеча. 202 Первым Квакун Лизуна поразил, стоявшего насмерть 203 Всех впереди. Пронзило копье ему печень навылет, 204 Грянулся в прах он и мягкая шерстка покрылася пылью. 205 Бросил в Грязнулю свой дрот Норолаз. Глубоко вонзившись 206 В грудь, закачалось тяжелое древко, и навзничь упал он, 207 Смерть ему очи затмила, душа отлетела к Аиду. 208 В самое сердце попав, поразил Свекловик Горшколаза, 209 А Хлебоед Громоквака убил, распоров ему брюхо — 210 Навзничь упал он, душа его прочь отлетела к Аиду. 211 Царь Блаторад, как увидел погибшего так Громоквака, 212 В шею метнул Норолазу копье… . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 213 Тут Траволюб, полон скорби, тростник изощренный приподнял, 214 Сильно метнул — и не смог уже вновь его вытащить боле. 215 Дерзкий Лизун, в Траволюба копье изощренное бросив, 216 Не промахнулся. Пробило копье тому печень навылет. 217 Но увидав Корнееда бегущего, в заводь свалился: 218 Неукротимый, и тут устремился он на супостата, 219 Вынырнуть все же не смог. Пурпурною кровью окрасив 220 Лужу, простерся у брега, в глубинах заводи черной, 221 В пах и жирный животик смертельно ужаленный витязь. 222 Творогоед в этом месте великий доспехов лишился . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 224 Царь Мятлевик, Салогрыза узнав, устрашен его видом, 225 Бросил свой щит и в испуге к родному болоту помчался. 226 Листообъеда в бою проколол Горшколаз2 безупречный, 227 А Салогрыза убил, метнув в него камнем тяжелым, 228 Царь Водорад. Не выдержал череп, и мозг тут же вытек 229 Из носу. Брызнувшей кровью трава широко обагрилась. 230 Царь Смрадолюб, близ болота живущий, попал в Блюдолиза 231 Длинным копьем, и смерть тому ясные очи затмила. 232 Мертвого за ноги взявши, связав ему сухожилья, 233 К луже повлек его прочь Луковик и в пучину низвергнул. 234 Но Крохобор отомстил за друзей, погибших в сраженьи: 235 В луже погиб Луковик, пораженный стрелой Крохобора, 236 Навзничь упал он, душа его прочь отлетела к Аиду. 237 Это увидев, Капустник метнул в Крохобора могучей 238 Лапою пригоршню грязи, едва не лишив его зренья. 239 Тот осерчал чрезвычайно, и так же лапкой схвативши 240 Камень огромный, что высился бременем тяжким на пашне, 241 Сильно метнул и рассек сухожилье Капустнику правой 242 Голени. Пал он на землю и смерть ему очи затмила. 243 Местью пылая, Хрипун устремился вперед. Крохобора 244 Сильно ударив, пробил ему брюхо, туда погрузивши 245 Древко копья целиком, и кишки из распоротой раны 246 Вытащил, мощно схватившись за древко могучею лапой. 247 Видом сего потрясен, Норолаз, стоявший на бреге, 248 Быстро умчался, хромая, из мужеубийственной битвы: 249 В яме запрятался витязь, от смерти спасаяся верной. 250 Царь Хлебогрыз поразил Щекодува в бедро, и последний 251 Тяжко от боли стеная, умчался к окраине лужи… . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 252 Царь Луковик, как увидел упавшего, полуживого, 253 Вырвался быстро вперед, тростником изощренным ударил 254 В щит, но не смог проломить его, лишь острие там оставил. 255 В шлем безупречный ему (в нем четыре горшка умещалось) 256 Травник свой дротик метнул, одному лишь Аресу подобный 257 (В подвигах бранных он доблестью более всех отличался), 258 И сокрушил супостата: не выдержав гнева героя, 259 Прочь побежал он, в пучину глубоко на дно погрузился. 260 Витязь один средь мышей был — воинственный сын Круподува: 261 Звали его Кускохватом, и был он воитель могучий. 262 Отчий наказ выполняя, вмешался он в грозную сечу: 263 Встав подле лужи и силою громко своей похваляясь, 264 Стал угрожать он, что всех до одной уничтожит лягушек. 265 Тело ж свое Кускохват защитил, на две половинки 266 Крепкий орех расколов и покрыв скорлупой свои плечи. 267 Страхом объяты, помчались к родному болоту лягушки: 268 Всех мог сгубить Кускохват — была в нем великая сила, 269 Если б Кронид, породивший богов и людей, не вмешался. 270 Видя лягушек, во множестве гибнущих, их пожалел он, 271 И головой сокрушенно качая, такое промолвил: 272 «Боги! Великое чудо творится у нас пред глазами, 273 Ужас наводит на всех Кускохват, который у лужи 274 Племя лягушек терзает, совсем уничтожить грозится. 275 Быстро пусть двинется в помощь Афина им, славная в битвах, 276 Или Арес, чтоб его укротить — хоть и грозен воитель». 277 Так Кронид провещал, но услышал тут отповедь Геры: 278 «Нет, не достанет Афине Палладе, ни богу Аресу 279 Силы, чтоб черную смерть отвратить от жалких лягушек, 280 Ежели все мы на помощь не двинемся, или оружье 281 В ход ты не пустишь, которым чудовищных силой титанов 282 Некогда ты сокрушил беспощадно, а также смирил им 283 Племя гигантов, богам ненавистное, и Энкелада 284 И Капанея, великого мужа… Им только возможно 285 Мощь сокрушить Кускохвата, внушившего ужас бессмертным». 286 Так провещала богиня, и с нею Кронид согласился. 287 Страшно вверху прогремев, потряс он высоты Олимпа, 288 Грозный перун приподнял, покружил высоко над главою, 289 Кинул его. Полетел далеко он из царственной длани, 290 Прямо в мышей угодил. Устрашилися мыши вначале, 291 Все ж не смирил их перун, и яростью пуще зажглися, 292 Веря, что род истребить копьеносных лягушек сумеют. 293 Глядя на это с Олимпа, в заботе о тех же лягушках, 294 Помощь им выслал Кронид, спасая от гибели верной. 295 Воинство вдруг появилось чудовищ панцирноспинных, 296 Задом идущих и ножниц две пары у пасти несущих, 297 Черных, костистых и широколапых, без признаков шеи, 298 Длинные руки, глядят исподлобья, а плечи лоснятся, 299 Ног целых восемь, и нравом упорны; зовут же их люди 300 Раками. Ринувшись в бой, за хвосты мышей похватали, 301 Стали откусывать их, заодно уж откусывать лапки… 302 Копья погнулись мышей. Испугались они чрезвычайно, 303 В бегство пустились позорное. Солнце меж тем опустилось, 304 И однодневной войне волей Зевса конец совершился.

Александр был всегда очень точен и аккуратен. Даже в домашней обстановке он никогда не появлялся небрежно одетым. Его письменный стол всегда был в идеальном порядке. Бумаги, которые он подписывал, всегда были одного формата. Он до странности любил симметрию, и даже в его комнате мебель всегда располагалась по строгому плану. Александр был немного глуховат и с трудом мог слышать человека, который сидел напротив него. От этого император становился все более мнительным. Великая княгиня Александра Федоровна, супруга Николая Павловича, писала о нём: "Ему казались такие вещи, о которых никто и не думал: будто над ним смеются, будто его слушают только для того, чтобы посмеяться над ним, и будто мы делали друг другу знаки, которых он не должен был заметить. Наконец, всё это доходило до того, что становилось прискорбно видеть подобные слабости в человеке с столь прекрасным сердцем и умом. Я так плакала, когда он высказал мне подобные замечания и упрёки, что чуть не задохнулась от слёз". Вот ещё пример его мнительности и подозрительности. Однажды во дворе стояли Кутузов, Орлов и Киселёв, рассказывали друг другу анекдоты и смеялись. Мимо прошёл Александр, а через десять минут к нему в кабинет вызвали генерала Киселёва. Генерал застал Александра перед зеркалом, тщательно рассматривающим себя со всех сторон. Император решил, что смеялись над его наружностью, и стал допрашивать изумлённого и растерявшегося генерала: "Что во мне смешного? Почему ты и Кутузов с Орловым смеялись надо мною?" С большим трудом генералу удалось убедить императора, что они смеялись над анекдотами, а не над ним. Таких случаев было множество. Ещё императора очень беспокоила сплетня о том, что у него будто бы искусственные ляжки, сделанные из ваты для красоты. Только Аракчееву удалось убедить Александра, что он, Аракчеев, является вернейшим рабом императора, что все, решительно все, готовы предать своего государя, и только он один любит его, как самого себя. Александр поверил в это тем легче, что у Аракчееве не было никаких собственных политических идей, и он был верным исполнителем, рабом, воли своего императора. Кроме того, Аракчеев был почти единственным из высших сановников, о котором было точно известно, что он не крал. Это внушало императору ещё большее доверие к своему фавориту, так что к концу правления Александра почти все доклады поступали к нему через Аракчеева. Неприязнь к Аракчееву сложилась не только из-за его положения, но и из-за его особенной жестокости. На разводах в Гатчине он вырывал в припадках ярости у солдат усы, а однажды откусил у одного солдата ухо. Что там Тайсон, ребёнок! Даже облагодетельствованные Аракчеевым люди отзывались о нём с неприязнью. Так протоиерей села Грузино Н.С. Ильинский писал: "Граф делал мне добро, но правду о нем надобно писать не чернилами, а кровью". Александр ничего не замечал и очень любил ездить в Грузино, где отдыхал от государственных дел. Там всё было устроено и по его вкусу: чинно и симметрично. Император и его верный холоп имели сходные вкусы и пристрастия. Идею военных поселений император заимствовал из книги французского генерала Сервана, которая попалась ему на глаза еще в 1812 году, но из-за войн с Наполеоном эту идею пришлось отложить до 1816 года. Книгу император повелел перевести на русский язык, чтобы с ней мог ознакомиться Аракчеев, не владевший иностранными языками. Аракчееву идея военных поселений вначале не понравилась, но он послушно стал целеустремленно и жестоко проводить в жизнь идею своего повелителя. Я же более не буду о них распространяться: и так о них слишком много написано. Однажды во время Венского конгресса зашла речь о сходстве императора с его сестрой Екатериной Павловной. Александр удалился на полчаса и вернулся к обществу в женском наряде.

После дела Хитрово Орловы почувствовали свою неуязвимость и могущество, а Екатерина II в беседе с французским посланником сказала следующее: "Я знаю, что Орловы недостаточно образованны, но я им обязана тем, что я есмь. Они исполнены честности и отваги, и я уверена, что они не предадут меня". А в письме к Вольтеру Екатерина II даже называла Григория Орлова "героем, подобным древним римлянам времён цветущего состояния Республики, и имеющим одинаковую с ними храбрость и великодушие". Верность - это очень много значит в придворной жизни, а встречается чрезвычайно редко, однако вопрос о браке императрицы с "достойнейшим из её подданных" после дела Хитрово больше не поднимался, так как Екатерина II поняла, что это может привести к взрыву недовольства среди высших лиц Империи, а то и к перевороту, которых в XVIII веке Россия видела уже немало. Впрочем, Екатерина II по-прежнему часто привлекала Григория Орлова к выполнению ответственных государственных дел, но он в силу своей малограмотности и вспыльчивости часто с ними не справлялся, руководствуясь в своих поступках, в основном, простым здравым смыслом и своими инстинктами. Согласитесь, что для государственного деятеля это маловато. Однако Екатерина II всегда высоко оценивала деятельность Григория Орлова, и в переписке с Иоганном Георгом Циммерманом (1728-1795) называла его "единственным и истинно великим человеком, так мало оценённым современниками". Это говорит о том, что современники, в отличие от Императрицы, не слишком высоко оценивали деловые качества её любимца. При всей своей силе и храбрости, в общении с Екатериной Григорий Орлов был так нежен и кроток, что Екатерина II говорила о нём, что Григорий Орлов нежен как барашек. Это, конечно, прекрасная характеристика для любовника, но остальным соотечественникам было до лампочки (или до канделябра?), насколько ласков граф Орлов в будуаре Императрицы. Кстати, замечу, что все братья Орловы жили очень дружно, были почтительны и уважали друг друга. Так граф Григорий никогда не садился в присутствии старшего брата графа Ивана без его разрешения или указания. Сблизившись с Екатериной, Григорий Орлов по её совету был вынужден взяться за книги, чтобы повысить свой образовательный уровень. Он читал Энциклопедию и сочинения Дидро, которому позднее простодушно предлагал переехать на жительство в одну из своих деревень на полное обеспечение. Но, пожалуй, больше Григория Орлова увлекали естественные науки, недаром Ломоносов подарил ему некий "метеорологический инструмент". О степени его проникновения в тайны науки может рассказать следующий случай. Однажды малолетний Великий Князь Павел Петрович забавлялся в своих комнатах, играя с креслами. Он накрывал их сукном, представляя, что это сани с полостью, а потом стягивал его. При этом Павел заметил, что с позолоты кресел проскакивают искры. Учитель физики Эпинус не смог объяснить это явление, но с ним блестяще справился Григорий Орлов. Вот как об этом пишет Семён Андреевич Порошин (1740-1769), воспитатель великого князя: "Ввечеру эти креслы и сукно носили к Государыне. У её Величества в покоях делали опыты. Граф Григорий Григорьевич Орлов, будучи особливо до таких вещей охотник, нашёл, что когда муфтой или просто рукой по шёлковым обоям тереть станешь, то электризация производится, и сыплются искры". В записках Порошина часто говорится об естественнонаучных интересах Григория Орлова. Известно, что в своём летнем дворце он устроил обсерваторию и часто проводил время в наблюдениях над небесными светилами. Вместе с тем граф Орлов никогда не напускал на себя учёного вида, и даже в зрелых летах мог резвиться как мальчишка. Об этом сохранилось много свидетельств. Но интересы Григория Орлова не ограничивались только естественными науками. Григорий Орлов сыграл значительную роль в судьбе Дениса Фонвизина. Когда молодой Фонвизин прибыл в Петербург, у него уже была написана комедия "Бригадир", и отрывки из неё он с успехом читал в домах знатных вельмож, в том числе и у Григория Орлова. Орлов оценил достоинства пьесы, доложил о своём впечатлении Императрице, и через некоторое время он пригласил Фонвизина во дворец на бал, захватив с собою "Бригадира". Во время бала Орлов подошёл к Фонвизину и сказал: "Её Величество приказала вам после бала быть к себе, и вы с комедией извольте идти в Эрмитаж". В присутствии Екатерины II и её избранного общества Фонвизин прочитал свою пьесу и имел большой успех. С этого момента дела Фонвизина пошли в гору. В пользу Григория Орлова говорит и то, что очень резкий критик екатерининских времён князь Михаил Михайлович Щербатов (1733-1790) в своём сочинении "О повреждении нравов в России" весьма положительно отзывается о Григории Орлове (одном из немногих своих современников) и его деятельности. Щербатов даже несколько идеализирует нашего героя, когда пишет следующее: "Во время случая Орлова дела шли довольно порядочно, и Государыня, подражая простоте своего любимца, снисходила к своим подданным. Не было многих раздаяний, но было исполнение должностей, и приятство Государево вместо награждений служило. Люди обходами не были обижаемы, и самолюбие Государево истинами любимца укрощаемо часто было... Орлов никогда не входил в управление не принадлежавшего ему места, никогда не льстил своей Государыне, к которой неложное усердие имел и говорил ей с некоторою грубостию все истины, но всегда на милосердие подвигал её сердце. Старался и любил выискивать людей достойных, поелику понятие его могло постигать... Ближних своих любимцев не любил инако производить, как по мере их заслуг, и первый знак его благоволения был заставлять с усердием служить Отечеству". Григорий Орлов вместе с князем Романом Илларионовичем Воронцовым (1717-1783) и библиотекарем Императрицы Иоганном Каспаром (Иваном Ивановичем) Таубертом (1717-1771) был одним из учредителей Императорского Вольно-Экономического Общества, и предоставил один из своих домов для заседаний этой организации. Когда в 1767 году в Москве работала "Комиссия об уложениях", Григорий Орлов принял в ней своеобразное участие. Во время выборов маршала этой Комиссии Григорий Орлов беседовал со своим соседом Николаем Ерофеевичем Муравьёвым (1724-1770) о внутренней архитектуре Грановитой палаты, а затем отвёл свою кандидатуру на пост маршала Комиссии. Во время одного из заседаний Комиссии Верейский депутат Ипполит Семёнович Степанов в своём выступлении между прочим сказал, что крестьяне Каргопольского уезда ленивы и отягощены, утороплены и упорны. Тут Григорий Орлов прервал оратора и попросил слова, но ему в этом было отказано, а после окончания заседания Комиссии маршал вызвал Орлова для объяснений. Григорий Орлов заявил: "Верейский депутат в возражении своём сделал два противоречия: во-первых, назвал крестьян Каргопольского уезда ленивыми и отягощёнными, чего вместе быть не может, и, во-вторых, уторопленными и упорными, каковые свойства также одно с другим не согласуются. Что подобные названия, относящиеся вообще ко всем крестьянам, не должны быть употребляемы при обсуждении дела, и он полагает, что выражения сии, обращённые в порицание всех крестьян, были помещены по ошибке писца, а не по мнению депутата. Может быть, он хотел сказать, что часть крестьян имеют означенные недостатки, ибо между всякого рода людьми есть хорошие и дурные". Больше в заседаниях комиссии работа Григория Орлова не отражена. В XVIII веке оспа была одной из самых страшных болезней в России, регулярно собиравшая обильный урожай. В 1767 году оспа распространилась по Петербургу, так что Екатерине II пришлось провести пять месяцев в своей загородной резиденции в условиях почти полной изоляции. После этого Императрица, слышавшая об успешности прививок от оспы в Европе, решила ввести их и в России. Сломив сопротивление российских медиков и церкви, Екатерина II в 1769 году вызвала в Россию английского врача Фому Димсталя (Томас Димсдэл, 1712-1800), который сделал прививки Императрице и Наследнику престола. Григорий Орлов сделал прививку от оспы сразу же после Екатерины II и великого князя Павла Петровича. Чумной бунт Эпидемия чумы началась в Москве в конце 1770 года, а в начале весны 1771 года она начала принимать угрожающие размеры. Ситуация вскоре вышла из-под контроля местных властей: эпидемия каждый день уносила всё больше людей, врачей и лекарств не хватало, так что с началом летней жары трупы стали валяться на улицах. Начало процветать мародёрство, и противу всех санитарных правил обыватели снимали одежду с трупов, но это только ускоряло распространение эпидемии. Состоятельные люди и многие медики начали покидать Москву, чтобы укрыться в своих поместьях или деревнях. Даже главнокомандующий Москвы фельдмаршал Пётр Семёнович Салтыков (1698-1772), прославившийся своей храбростью, в сентябре бросил свой пост и укрылся в подмосковном имении Марфине. Увидев такой пример, Москву быстро покинули почти все чиновники и большинство дворян. Оставшиеся врачи практически прекратили свою работу и заявляли, что до наступления зимних холодов с эпидемией ничего нельзя поделать.

Про восточную политику Карла Великого (742/747-814) достоверно известно не слишком много. С сарацинами этот король сталкивался, в основном, в Европе, на Пиренейском полуострове, где правили последние Омейяды. Злейшими врагами Омейядов, были Аббасиды, правившие из Багдада и всё ещё стремившиеся расправиться с уцелевшими и бежавшими на Запад соперниками, которые могли бы претендовать на власть в халифате. Таким образом, наличие общего врага могло подстегнуть взаимный интерес Багдада и короля франков. Но это так прозаично, что почти сразу же возникла более романтическая версия о возникновении интереса Карла Великого к Востоку. Якобы, однажды среди подарков, присланных королю, оказался удивительный рог (слоновий клык), украшенный красивой резьбой. Когда Карлу Великому рассказали, что этот рог является зубом большого животного, называемого слоном, то он очень захотел получить такое животное. Однако слоны водились где-то у сарацинов, - не то в Африке, не то в Индии, - и достать такое животное было очень трудно. Вот тогда-то Карл Великий и вспомнил, что в 768 году король Пипин III Короткий (714-768), отец Карла Великого, принимал в Меце послов из Багдада от халифа аль-Мансура (714-775) из династии Аббасидов. Пипину были вручены дары от халифа, а послам вручили подарки для аль-Мансура и с почётом отправили их на родину. Вместе с послами халифа в Багдад отправилось и посольство от Пипина. Делегация франков провела в пути три года и высадилась на европейскую сушу в Марселе, откуда и вернулась домой; но королём франков в это время был уже Карломан (751-771) или Карл Великий. Цели этих посольств остались нам неизвестными, но Карл Великий, несомненно, уже знал о них. Вероятно, халиф и король франков искали союзников для борьбы с Омейядами в Испании или с Византийской империей. Не следует также забывать и об интересе западных правителей к Иерусалиму, вернее, о свободном доступе к святым местам, находящихся во владениях халифов. Как бы то ни было, в 797 году Карл Великий решил возобновить связи с халифатом и отправил посольство на Восток, которое должно было посетить Иерусалим "с дарами ко святому гробу Господа нашего и Спасителя и к месту его Воскресения" и Багдад. В Иерусалиме послы Карла Великого, Лаутфрид и Зигмунд, должны были передать патриарху дары от своего короля, совершить паломничество к наиболее почитаемым святым местам и раздобыть некоторое количество христианских святынь, а также мощи святых. В Багдаде послы Карла Великого должны были обсудить с халифом Харуном-ар-Рашидом (763/766-809) несколько вопросов: 1) объединение или координация действий сил двух сторон для борьбы с общими врагами – Византией и испанскими Омейядами; 2) облегчение доступа западным христианам к святым местам в Палестине без дополнительных согласований с местными властями; 3) борьба с пиратами в Средиземном море; 4) покупка слона. В качестве переводчика и коммерческого советника посольство сопровождал некий еврей по имени Исаак, которому в дальнейшем выпало сыграть главную роль в нашей истории. Впрочем, не исключено, что на Восток отправились две королевские миссии, каждая со своими задачами. Первые результаты о деятельности своих посланников Карл Великий получил в конце 799 года, когда в Ахен прибыл монах из Иерусалима, передавший королю "благословение и святые мощи от Гроба Господня по поручению патриарха", а также другие реликвии. Так аббат монастыря Сен-Рикье Энгельберт (или Ангильберт, 740-814) перечисляет святыни, переданные его монастырю Карлом Великим "от Гроба Господня, от камня на Его Гробе, от горы Хорив, от невинн[оубиенн]ых младенцев и от древа Дарохранительницы". После окончания рождественских праздников Карл отпустил этого монаха в Иерусалим. Сопровождать почётного посланника должна была целая делегация во главе со священнослужителем Захарием, которая везла в Святую Землю дары от короля. Вернулся Захария в конце 800 года и прибыл с двумя сопровождавшими его монахами в Рим, где Карл Великий в тайне готовился к своей коронации в качестве императора Запада. Коронация (как бы неожиданная!) состоялась 25 декабря, а Захарию со спутниками Карл Великий принял 23 декабря. Захария передал Карлу благословение патриарха, а также различные реликвии из Святой Земли, среди которых, по преданию, находились и ключи от Иерусалима. Трудно полностью поверить в это сообщение, так как ключи от города патриарх Иерусалимский вряд ли бы решился преподнести королю франков без разрешения халифа, в чьём владении находилась Святая Земля, а о судьбе посольства в Багдад ещё ничего не было известно. В начале 801 года, когда Карл Великий ещё находился в Италии, туда прибыли два посланца от мусульманских правителей: один из них представлял Харуна-ар-Рашида, а второй – Ибрахима ибн аль-Аглаба, основателя тунисской династии Аглабидов, вассала халифа. После вручения даров от своих правителей послы сообщили Карлу Великому, что его посланники в Багдад, Лаутфрид и Зигмунд, не вынесли тягот пути и скончались на обратном пути. Дары же от Харуна-ар-Рашида и долгожданного слона везёт к императору Исаак, который сейчас находится во владениях Аглабидов и имеет затруднения с доставкой слона. Некоторые историки толкуют эту информацию как отсутствие достаточных средств у Исаака, чтобы доставить слона в Италию. Мне представляется более вероятным, что в Северной Африке просто не нашлось достаточно большого корабля для перевозки слона через Средиземное море. Карл Великий сразу же поручил своему нотариусу и начальнику королевской канцелярии Эрканбальду обеспечить перевозку через море и доставку Исаака со слоном и прочими дарами ко двору императора в Ахен. Осенью 801 года Исаак со слоном по имени Абу-ль-Аббас высадился на севере Италии, но ввиду надвигающейся зимы он не стал рисковать здоровьем слона, переправляясь через Альпы, а зазимовал в Верчелли. Только 13 июля 802 года Исаак со слоном прибыл в Ахен, и Карл Великий смог лично увидеть это большое животное, о котором он так много слышал. Среди подарков от халифа также были обезьяны, шёлковые одежды и различные мази и благовония. Прибытие слона от халифа не только повысило престиж нового императора Запада, но и произвело настоящий фурор во всей Европе, а отзвуки этого события сохранились во многих европейских хрониках. Карл Великий не мог оставить без ответа столь ценные подарки от Харуна-ар-Рашида и отправил в Багдад не менее ценные дары. Как сообщает хронист из монастыря Сен-Галлен, император "послал царю персов [халифу] ещё гирканских лошадей и мулов, фризские платки белой, серой, пёстрой и голубой расцветки, которые, как он слышал, в тех краях считаются редкостью и очень высоко ценятся, а также необычайно быстрых и свирепых собак, которых тот царь сам изъявил желание иметь для охоты на львов и тигров". В этом этюде мне хочется сказать несколько слов и о миссии, которую граф Тревизо по имени Гебхардт в 797 году отправил в Святую Землю, чтобы они раздобыли и доставили в Италию мощи святых Евгения и Гервезия. В Палестине монахи из Тревизо встретились с посланцами Карла Великого и договорились с ними о совместном возвращении в Италию. Дальнейший рассказ о миссии из Тревизо из-за противоречивости древних источников распадается на две основных версии. Согласно первой из них, монахи из Тревизо узнали о смерти эмиссаров Карла Великого и вернулись в Италию в 799 или 800 году. По другой версии, они дождались прибытия Исаака со слоном и другими ценными дарами от халифа и вместе с ним отправились домой через Северную Африку. Правда, и здесь не совсем ясно, вернулись ли они в Италию вместе с Исааком, или прибыли раньше него. Карл Великий очень полюбил своего Абу-ль-Аббаса, старался с ним не расставаться, а потому и таскал его всюду с собой. Прибытие в Европу такого замечательного животного вызвало оживлённую полемику среди учёных того времени. Так ирландский учёный монах Дикуил писал одному из своих оппонентов, который утверждал, будто слон никогда не ложится: "Слон, напротив, лежит подобно быку, что все люди Франкского государства наблюдали на слоне императора Карла…" Хоть за слоном и был установлен надлежащий уход, но такую кочевую жизнь слон смог вынести только до 810 года, скончавшись где-то в Саксонии, вроде бы в Липпенхаме (совр. Везель). Смерть этого слона также вызвала многочисленные упоминания в хрониках того времени. Так уж получилось, что в 810 году умер и король Италии Пипин (777-810), сын Карла Великого, и один из летописцев простодушно записывает: "В том же году, когда умер слон, скончался и король Италии Пипин…" Эта история до сих пор вызывает оживлённую полемику среди историков, которые, в основном, упирают на несколько неясных моментов во всей этой истории. Почему в сообщениях летописцев ничего не говорится о грамотах, которые послы должны были вручить Харуну-ар-Рашиду? Почему в арабских летописях ничего не говорится об этих посольствах и даже не упоминается Карл Великий? Почему мусульманские посланники не взяли с собой Исаака вместе со слоном и прочими дарами от халифа? Разных вопросов задаётся большое количество, и на все можно найти ответы, которые удовлетворяют, но не всех. На этом связи Карла Великого с Багдадом не прекратились. Через несколько лет Карл Великий отправил в Багдад новое посольство во главе с Ратбертом, который доставил Харуну-ар-Рашиду богатые дары. Но Ратберт также не выдержал тягот дальнего пути и умер, хотя миссия Карла Великого и достигла Багдада. А в 807 году к императору в Ахен прибыл посол от Харуна-ар-Рашида по имени Абдулла, которого сопровождали два иерусалимских монаха, Григорий и Феликс. Абдулла вручил императору подарки от халифа, среди которых летописцы выделяют красивый ковёр с 12 красивыми занавесями, множество шёлковых одеяний и благовоний, а также удивительные бронзовые часы с водным механизмом. Каждый час железный шарик со звоном падал в металлический тазик, после чего из 12 окошек выезжали 12 рыцарей и открывали такое же количество ещё закрытых окошек. Также летописцы отмечают два очень красивых бронзовых подсвечника, больших размеров и очень удивительных по форме. Карл Великий некоторое время удерживал при своём дворе посла Абдуллу и монахов, но с приближением весны позволил им отправиться в Италию для возвращения в родные края. После смерти Харуна-ар-Рашида в 809 году ещё продолжались скоординированные, как бы союзнические [что не пропагандировалось!], действия Карла Великого и халифов аль-Амина (787-813) и аль-Мансура (786-833), но такое взаимодействие прекратилось со смертью императора Карла Великого. Связи Карла Великого с Востоком нашли своё отражение и в позднейших летописях, а также в эпосе, где утверждалось, в частности, что император лично путешествовал в Иерусалим, встречался с Харуном-ар-Рашидом и ездил с ним в Александрию, а также получил в своё владение если и не всю Палестину, то, по меньшей мере, Иерусалим с окрестностями. Недаром многие участники Первого крестового похода называли свой путь "дорогой Карла Великого".

Святой Брендан относится к раннему поколению ирландских христиан. Он родился на юго-западе Ирландии и периодом его жизни считаются 484-578 года нашей эры. Этот святой, по преданиям, основал множество монастырей, совершил различные чудеса, но в памяти людей нашего времени он известен под прозвищем "Мореплаватель", так как совершил несколько плаваний в северной части Атлантического океана. Наиболее древние сведения о его плаваниях сохранились в жизнеописании св. Мало, ученика св. Брендана, относящихся к IX веку; на них я и буду опираться, рассказывая о плаваниях св. Брендана. Брендан одним из первых в мире прервал традицию каботажного плавания и смело вышел в открытый океан. Описание плавания св. Брендана полно всяческих чудес, за которыми всё-таки можно рассмотреть очертания реальных земель. Существует довольно аргументированная версия о том, что ещё в VI веке св. Брендан достиг берегов Америки у Ньюфаундленда, пройдя путь от Ирландии через Гебриды, Фарерские острова, Исландию и, возможно, Гренландию и достиг берегов Нового Света. Сторонники этой версии также указывают на большой интерес, который вызывало жизнеописание св. Брендана у Христофора Колумба. Впрочем, перейдём к описанию плаваний св. Брендана и, если удастся, попытаемся установить места, мимо которых он проплывал. Известно, что мореходы древних времён не очень стремились отрываться от береговой линии, а их попытки выйти в открытое море (океан) никаких заметных географических открытий не принесли. Возможно, именно Брендан был первым мореплавателем, совершившим удачное плавание в океан, который вернулся назад и рассказал об увиденном. Вначале мы проследуем за кораблём Брендана, как это изложено в древней рукописи, а потом попытаемся осмыслить, где же побывал Брендан. "Итак, мы начинаем..." Среди ирландских монахов были популярны сказания о новой земле обетованной, которую Господь предназначил для своих верных последователей, и расположена эта земля на большом острове, расположенном где-то посреди океана. Однажды, примерно в 530 году, Брендан решил отправиться на поиски "земли, святым обетованной", выбрал для этой цели четырнадцать монахов и обратился к ним с такой речью: "Если на то есть воля Божья, то от всего сердца я предлагаю отыскать Землю, обетованную святым. Как вы на это смотрите и какой совет вы мне дадите?" Братья одобрили предложение своего наставника, и они начали подготовку к длительному плаванию. Брендан разместил свой шатёр на вершине горы, выдававшейся в океан, близ маленькой бухты. Описание процесса постройки корабля показалось мне настолько интересным, что я приведу его полностью: "Его спутники, взяв инструменты, изготовили легчайшее судёнышко, основа которого в соответствии с обычаями той страны была сделана из дерева. Они покрыли её бычьими кожами, окрашенными дубовой корой в красный цвет. Снаружи обмазали все сочленения кож животным жиром и послали два снаряженных корабля за другими кожами, чтобы [покрыть] корабль изнутри, припасами на сорок дней, животным жиром и прочими полезными вещами, потребными для жизни. Они поместили в центре корабля мачту и парус и всё прочее, что необходимо для управления кораблём". Незадолго до отплытия к Брендану присоединились ещё три монаха, но Брендан предупредил их, что они из этого плавания не вернутся. Когда корабль Брендана был полностью снаряжён для долгого плавания, монахи отправились в путь "в сторону летнего солнцестояния", то есть на север, так как в момент летнего солнцестояния центр солнца проходит через самую северную точку эклиптики. С помощью попутных ветров и течений (когда не было ветра, монахам приходилось грести) ирландцы достигли каменистого острова с крутыми берегами. Корабль Брендана сумел найти расщелину в скалах и пристать к берегу острова, на котором они обнаружили источники хорошей воды. На этом же острове умер один из трёх монахов, присоединившихся к Брендану в самый последний момент. Посещение этого острова историки интерпретируют как факт достижения Бренданом со спутниками одного из Гебридских островов. Через несколько дней корабль Бредана подошёл к острову с удобной гаванью. Высадившись на берег, монахи обнаружили, что этот остров богат источниками пресной воды, в водах острова много рыбы, а на пастбищах они увидели множество белых овец. У местных пастухов монахи разжились хлебами, испечёнными в золе. Вероятно, что это был один из Фарерских островов. Нагрузив корабль сырым мясом и рыбой, монахи поплыли дальше и вскоре повстречали кита, однако средневековый летописец описывает это событие в аллегорической форме. Якобы корабль Брендана пристал к несколько странному острову: "Был этот остров весьма каменист, и на нем не росла трава. Деревья стояли там редко, и на берегу совсем не было песка". Монахи перенесли на берег запасы мяса и рыбы, чтобы засолить их, и развели костёр для приготовления пищи. Через некоторое время остров пришёл в движение, так что перепуганным монахам пришлось бросить свои припасы и спасаться на борту корабля, а остров исчез в океане. Своим спутникам Брендан так объяснил это происшествие: "То, на чём мы были, - это не остров, а рыба. Самое большое из всех существ в Океане. Она постоянно пытается достать своим носом до хвоста, но не может из-за огромной длины. А имя ей Ясконтий". Первый слог в названии этого существа на древнеирландском языке означает рыбу. После встречи с китом монахи вернулись на остров, на котором ранее запасались мясом и рыбой, и с вершины этого острова они увидели другой остров. Соседний остров, на котором монахи пополнили свои запасы пресной воды, оказался покрыт лесом, травой и цветами. Монахи с помощью верёвок ввели свой корабль в узкую реку, а позднее обнаружили на этом острове гигантские гнездовья птиц; историки считают этот факт ещё одним подтверждением того, что Брендан был на Фарерских островах. После Фарерских островов корабль Брендана долго скитался по морю, пока не достиг берегов большого острова, называвшегося остров последователей св. Албея. На этом острове есть источники с холодной и тёплой (но мутной) водой, а монахам, жившим на этом острове, не требовалась никакая пища, которую готовят на огне. Скорее всего, Брендан в первый раз посетил Исландию, так как где ещё они могли найти источники термальных вод? Восстановив силы на острове последователей св. Албея, Брендан со спутниками отправились в дальнейший путь и после долгих скитаний прибыли к острову с источниками пресной воды, покрытому обильной зеленью (но не деревьями), и воды вокруг которого были богаты рыбой. Вероятно, они достигли берегов Ньюфаундленда или Лабрадора, или посетили южную оконечность Гренландии. Пополнив запасы воды и продовольствия, Брендан решил возвращаться домой, и его корабль взял курс на север, так что монахи, вероятно, всё же побывали на Ньюфаундленде. Через несколько дней монахи попали в зону полного штиля, и их корабль течением носило по кругу двадцать дней, а потом подул западный ветер, и монахи смогли поднять парус. Вскоре корабль Брендана достиг Фарерских островов, на одном из которых монахи нашли свой котёл, забытый ими во время предыдущей стоянки. На одном из Фарерских островов монахи нашли тушу выбросившегося кита и запаслись солёным мясом на три месяца. На этом острове росло множество деревьев, но вода на нём оказалась не очень хорошей. Брендан со спутниками провели на этом острове около трёх месяцев из-за штормов, а потом отправились курсом на север. Вскоре монахи побывали на довольно плоском острове (остров мужей Сильных), покрытом красивыми белыми и красными скалами. На этом острове умер второй монах из тех трёх, что присоединились к Брендану в последний момент. Наконец, корабль Брендана достиг земли, густо покрытой деревьями и кустарником, на которых росло множество плодов и винограда (вероятно, Ньюфаундленд). Брендан первым сошёл на берег, произвёл разведку местности и затем сказал монахам: "Сойдите на берег и поставьте шатёр и насладитесь лучшими плодами этой земли, которую Господь открыл нам". Сорок дней прожили монахи на этой благодатной земле, а потом отплыли назад. Много дней корабль Брендана плавал по морю и посещал те острова, на которых они уже бывали раньше. Во время этих скитаний монахи попадали в море с удивительно прозрачной водой, сквозь которую можно было видеть морских животных и даже морское дно. В другой раз монахи увидели очень большой айсберг, длина одной из сторон которого равнялась 400 локтям. После встречи с айсбергом монахи с попутным ветром поплыли на север и через восемь дней "они увидели невдалеке остров, весь покрытый камнями и металлическим шлаком, неприветливый, лишенный растительности, на котором повсюду стояли кузницы". Так ирландцы во второй раз приблизились к берегам Исландии, но не узнали остров. Брендан не стал приставать к такому негостеприимному берегу, но когда "они с поспешностью проследовали мимо, до них донёсся звук, издаваемый кузнечным мехом, подобный свисту брошенного камня, а также удары, подобные грому молотов по железу и наковальне". Вскоре Брендан со спутниками увидели извержение исландского вулкана, которое они описали в аллегорической форме, как будто жители острова кидали кузнечными клещами в корабль Брендана куски раскалённой руды и издавали при этом жуткие вопли: "И в том месте, где она [руда] упала в море, всё закипело, как будто это упал обломок огненной горы, и повалил из моря дым, словно из огненной печи... и казалось, что весь остров пылает, словно печь, а море нагрелось, как котёл, полный мяса, стоящий на большом огне. И в течение всего дня были слышны оглушительные вопли с этого острова. Хотя он уже скрылся из виду, но до ушей братьев доносились крики тамошних жителей, а ноздри обоняли сильное зловоние". На следующий день ирландцы пристали к высокой горе, где на раскалённой лаве погиб третий монах. Вскоре попутный ветер понёс корабль Брендана на юг, но даже удалившись от берегов Исландии монахи видели, что высокая гора "извергала пламя до самого неба и снова вдыхала его обратно, так что весь остров до самого моря превратился в костёр". Много дней монахи плыли на юг, встречая небольшие скалистые острова. Возле одного их них они снова повстречали Ясконтия, который привёз их к острову Птиц (к Фарерским островам). От Фарерских островов Брендан сорок дней плыл на восток и достиг острова, берега которого окутывал плотный туман. Бреднан со спутниками сошли на берег и "увидели широкую равнину, полную деревьев, плодоносящих, словно в осеннюю пору. Пока они обходили эту землю, их ни разу не заставала Ночь". Похоже, что монахи посетили северные области Норвегии и узнали про полярный день. Монахи провели на этой земле много дней, пока перед ними не предстал некий отрок, который сказал Брендану: "Вот земля, которую ты искал долгое время. Но ты не мог сразу её обнаружить, ибо Бог желал открыть тебе множество тайн в великом Океане. Теперь возвращайся в страну, где ты родился, взяв с собой из плодов и драгоценных камней этой земли столько, сколько сможет увезти твой корабль". Нагрузив свой корабль дарами этой земли, Брендан со спутниками через остров Радости вернулся в родные края. Давая краткий обзор плаваний св. Брендана можно предполагать, что он со своими спутниками несколько лет плавал по северным морям, по несколько раз посещая одни и те же острова, так как у монахов не было никаких средств навигации, а по звёздам они ориентировались не слишком уверенно. Предположительно, Брендан посетил Гебридские острова; наверняка Брендан побывал на Фарерских островах и в Исландии. Скорее всего, корабль Брендана достиг побережья Ньюфаундленда, а кроме того ирландские монахи могли побывать на южной оконечности Гренландии или на Лабрадоре. Плывя на восток, монахи достигли северных областей Норвегии. Так что плавания св. Брендана следует считать одним из самых выдающихся достижений древних мореходов – ведь ирландцы плавали в открытом океане в холодных северных водах. Во второй половине 70-х годов XX века ирландец Тим Северин построил корабль по образцу тех, на которых плавал св. Брендан, и в течение двух лет смог доплыть от Ирландии до берегов Ньюфаундленда, следуя по предполагаемому пути своего знаменитого предшественника.