Yorik

Аплодируют актеры Обстановку в Париже накануне падения Директории может охарактеризовать следующее происшествие. В вечер первого представления "Пещеры", в момент, когда на сцене появилась четверка воров — персонажей пьесы — один из зрителей с недоумением воскликнул: "Их четверо? А где же пятый?!" Зал разразился безудержным смехом, и хохочущие актеры, приблизившись к рампе, присоединили свои "браво!" к восторженным кликам публики. Такая сцена, вероятно, разыгралась впервые в истории театра: актеры, выстроившись на авансцене, аплодируют зрителю. Забавный веер В эти же дни Бонапарту рассказали историю о том, как нажил огромные барыши один галантерейщик: он выпустил в продажу большую партию вееров с изображением на одной стороне пяти горящих свеч — четыре в кружок, одна, большая, в середине, с надписью: "Да потушите же четыре! Одной достаточно". На другой стороне веера было написано: "Нужна ведь экономия!" Пять нулей Тогда же какой-то гасконец отправил Совету Пятисот свои мемуары, адресовав их "мемуары Совету 500000". Когда ему заметили, что три нуля — лишние, он воскликнул с притворным простодушием: "Но я никогда не отступаю от истины!" Он намекал на пять нулей в этом числе. Газеты сообщают 18 брюмера Бонапарт сверг Директорию, а 19-го в газетах появились сообщения... нет, не об этом событии. Они писали о действительно волнующем парижан событии. По столице ходил слух о том, что набальзамированное тело маршала Тюренна (1611-1675) собираются поместить в здании музея Жардеи де Плант, где оно будет лежать между чучелом жирафа и панцирем гигантской черепахи. Вот разъяснением этих слухов и занимались парижские газеты в таком, примерно, стиле: "Тело Тюренна действительно находится сейчас в кабинете истории природы рядом со скелетом жирафа. Подобает ли подвергать останки великого воина такой профанации? Почему они там находятся? Что это — насмешка, издевательство? В таком случае, мы имели бы дело с преступным деянием. Но слава маршала Тюренна не умалится оттого, где находится его тело, и помещено оно туда лишь временно, и не с дурными намерениями, а, напротив, с целью сохранности этой почитаемой реликвии. Три года назад гражданин Дефонтэн, профессор ботаники Жарден де Плант, проезжая через Сен-Дени, узнал, что местные власти хотят подвергнуть оскорбительным церемониям мумию Тюренна как останки одного из презренных аристократов. Он добился разрешения поместить мумию в музей истории природы Ботанического сада, под предлогом, что она может служить научным экспонатом, и останки героя были спасены из рук варваров. Такова история помещения мумии Тюренна в музей истории природы, — наука спасла ее, когда это не в силах были сделать разум и правосудие, наука дала ей убежище, вовсе не помышляя унизить славу героя". Ошибка певца Во время Итальянской кампании Бонапарт, будучи в Милане, пригласил певца Маркези, о котором писали, что его голос "пробуждал эхо в самых глубинах женского естества прекрасных слушательниц". Бонапарт попросил певца исполнить какую-нибудь арию (air), но Маркези, взглянув на очень скромную форму французского генерала, презрительно сказал: "Если вам нужен хороший воздух (air), то прогуляйтесь в сад". Бонапарт вспылил и посадил Маркези в тюрьму на шесть месяцев. Через два года Когда молодой генерал Бонапарт первый раз был в Италии, певица Грассини оказывала ему весьма недвусмысленные знаки внимания, но генералу было не до нее, и он пренебрег певицей. Но через два года Бонапарт услышал голос певицы и влюбился в нее. Он попросил, чтобы его представили Грассини, но певица не спешила вешаться ему на шею. Она напомнила Бонапарту о прошлых встречах, а затем сказала: "Как это странно! Когда я чего-то стоила, когда вся Италия была у моих ног, я отдала бы все за один Ваш взгляд, а Вы не обращали на меня внимания. А сегодня Вы домогаетесь меня, хотя я уже немного стою". Бонапарт поспешил уверить певицу в обратном, увез ее к себе ужинать, и в тот же вечер они стали любовниками. За что? Чуть позже Бонапарт познакомился на концерте с певцом Кристаллини, кастратом, и решил наградить того за заслуги. Однако в качестве награды Первый консул выбрал воинский крест "За храбрость". Это решение Бонапарта вызвало скандал. И началось обсуждение вопроса, можно ли присуждать награду за мужество человеку, который лишен главного атрибута мужчины. Тут в дискуссию вмешалась Грассини: "Бонапарт правильно поступил, присвоив ему этот крест. Он ценит этого человека". Последовал резонный вопрос: "За что?" Ответ певицы всех позабавил: "Не иначе, как за его рану". Энтузиазм народа Победа при Маренго (14.06.1800) вызвала во Франции настоящий взрыв энтузиазма, а некий изобретатель, получивший золотую медаль на выставке в Париже, публично заявил: "Я был бы доволен, если бы Первый Консул не давал мне этой медали, а сделал моей жене ребенка".

Французский сюрреалист Рене Кревель в 1935 году в Париже покончил жизнь самоубийством. В кармане у него нашли клочок бумаги, на котором было написано: "Надоело". В 1938 году Стефан Цвейг писал Зигмунду Фрейду о Дали и его картине "Метаморфозы нарцисса". Он писал метру психоанализа, что эта картина написана под влиянием идей Фрейда, и что перед совершенством этого полотна "меркнут все современные картины". В 1938 году Дали посетил Фрейда, высланного фашистами в Англию. Во время беседы Фрейд сказал ему: "В классических картинах я ищу подсознание; в сюрреалистических ищу то, что сознательно". Во время этой беседы, на которой присутствовал и Стефан Цвейг, Дали попросил Фрейда прочесть его статью о паранойе, если у метра психоанализа найдется на это время. Дали настаивал, что это не причуда сюрреалиста, а научное исследование, и горячился, а Фрейд продолжал молчаливо рассматривать Дали. Когда Дали взвинтился до предела, Фрейд обернулся к Цвейгу: "Сроду не видывал такого – настоящий испанец! Ну и фанатик!" Скандальная известность Сальвадора Дали началась в Нью-Йорке в 1939 году. Он получил заказ на оформление витрин в шикарном магазине Бонуита Теллера на Пятой авеню. Дали выбрал тему "День и ночь". В его композиции были манекены начала ХХ века, но с настоящими волосами, срезанными у трупа. Присутствовали там и банная лохань, черная атласная ванна и навес из головы буйвола с окровавленным голубем в зубах. Такая композиция в витринах вызвала огромное стечение публики на Пятой авеню, так что по тротуарам было невозможно пройти. Администрация решила закрыть композицию во избежание беспорядков, Дали осерчал, перевернул ванну, разбив при этом зеркальную витрину, и вышел через нее прямо на улицу, где и был арестован полицией. Художник был осужден, но с отсрочкой исполнения приговора. Эта история привлекла в прессе такое внимание к личности Дали, что следующая его выставка в Нью-Йорке пользовалась огромным успехом – было продано 21 полотно. Так началась скандальная слава Сальвадора Дали. Американсие журналисты тогда поинтересовались, обычный ли он сумасшедший или же удачливый бизнесмен. Дали ответил, что сам не знает, где начинается глубокий, философствующий Дали, и где заканчивается сумасшедший и абсурдный Дали. Оценивая состояние искусства в середине ХХ века, Дали писал: "Думаю, что сейчас у нас Средневековье, но когда-нибудь настанет Возрождение". "В 1948 году на земле есть несколько человек, которые могут изготовить атомную бомбу, но нет ни одного, кто мог бы сегодня сказать, из чего изготавливается смесь, в которую братья Ван Эйки или Вермеер Дельфтский обмакивали свои кисти. Этого не знает никто – даже я". Сальвадору Дали так надоели вопросы о различии живописных методов Маэстро и Пикассо, а также о его сходстве с Пикассо, что однажды он разразился следующей тирадой, почти в стихах: "Пикассо испанец – и я тоже испанец! Пикассо гений – и я тоже гений! Пикассо коммунист – и я тоже нет!"

От Тифлиса через Сухум-кале до Кутаиси. Константин Дадишкилиани Однажды князь (уже!) Воронцов принимал в Тифлисе в своём кабинете Колюбакина. Кабинет князя представлял собой длинную комнату, посередине которой стоял письменный стол, а в конце – находилась дверь, ведущая в спальню князя. Воронцов встретил Колюбакина у входа в кабинет, обнял его и начал расспрашивать его об управляемой области. Колюбакин с энтузиазмом стал рассказывать, быстро увлёкся, начал размахивать руками и надвигался на князя. Князь улыбался, слушая Колюбакина, и отступал, но Николай Петрович ничего уже не замечал. Когда Колюбакин, постепенно наступая, произнёс: "Да, мой князь, управление страной не является делом одной только дисциплины, но делом сознания и чести..." - он с этими словами припёр князя к двери, ведущей в спальню. Воронцов с улыбкой взял Колюбакина за руку и сказал: "Дорогой друг! Мне некуда больше идти. Давайте вернёмся к входной двери, и тогда вы сможете возобновить свой рассказ". Сконфуженного Колюбакина иногда потом поддразнивали этой историей. Колюбакин обладал очень хорошим здоровьем, в молодости никогда и ничем не болел (не считая ранений) и даже не простужался. Но однажды в Закаталах он таки простудился, и у него разболелись зубы. Николай Петрович кричал, что ни у кого и никогда так не болели зубы, как у него, и что он сойдёт с ума от этой боли или застрелится. Когда никакие домашние средства не помогли, Колюбакин решил вырвать больной зуб, но так как зубного врача в Закаталах не было, он поручил проведение этой операции простому войсковому доктору. Перед операцией он положил возле себя заряженный револьвер. Увидев оружие, доктор поинтересовался: "К чему это оружие? Вы хотите застрелиться?" Колюбакин мрачно ответил: "Ошибаетесь, вас хочу убить, если вы станете долго мучить меня". Эффект от угрозы Колюбакина получился весьма неожиданный. Доктор знал горячий нрав Колюбакина, перепугался, поспешно вырвал... здоровый зуб и сбежал, бросив все свои инструменты вместе со здоровым зубом. Однажды летом Колюбакина предупредили, что некий лезгин хочет придти к нему якобы с какой-то просьбой, а на самом деле он собирается убить начальника округа. Когда Колюбакин обедал вместе с женой и переводчиком, пришёл этот лезгин и поставил ружьё возле дверей. У Колюбакина, как обычно, никакого оружия не было, и только у переводчика имелся кинжал. Николай Петровия встал, подошёл к лезгину и поинтересовался, что тому нужно. Лезгин стал излагать какую-то запутанную историю и при этом медленно доставал из-за пояса пистолет. Когда же горец вытащил пистолет, Колюбакин схватил этого лезгина и выбросил его в открытое окно, закричав стоявшим часовым: "Ловите! Держите его!" Часовые бросились за лезгином, но тому удалось скрыться. Прежде чем продолжить изложение историй из жизни Колюбакина, расскажу вкратце о его дальнейшей служебной карьере. В 1847 году за отличие в сражениях с отрядами Шамиля Колюбакин был произведён в подполковники. В 1850 году князь Воронцов присвоил Колюбакину звание полковника и назначил его вице-губернатором в Кутаиси. По другим сведениям, Колюбакин был Кутаисским вице-губернатором в 1847-48 годах. Известно, что на этой должности Николай Петрович надолго не задержался и через некоторое время (1851 г.) был назначен на более важный пост начальника III отделения Черноморской береговой линии, который базировался в Сухум-кале. Какое-то время между этими назначениями Колюбакин вместе с женой провёл в Тифлисе в должности старшего адъютанта при штабе Отдельного Кавказского корпуса. О жизни в Тифлисе Александра Андреевна всегда вспоминала с удовольствием: "В Тифлисе мы прожили до конца 1850-го года. Тут у Колюбакина было достаточно свободного времени, чтобы предаваться любимейшему занятию своему — чтению, и посещать общество, где он находил величайшее удовольствие в беседах с образованными людьми. Зимы проходили тогда довольно оживлённо и весело. Княгиня Воронцова давала раз в неделю большие вечера с танцами и раз в неделю маленькие — soirees causantes; на первых муж мой бывал редко, ибо никогда в жизни не танцевал, а на вторых — почти всегда. Остальные вечера распределялись между знакомыми, из которых чаще всего Николай Петрович посещал князя Гагарина, находившегося тогда в распоряжении князя Воронцова... Княгиня Гагарина, очень милая и образованная женщина, окружала себя наиболее интеллигентными личностями, сверх того, в доме её никогда не раскрывали карточных столов, что мне очень нравилось, тем более что Колюбакин любил карты и в игре горячился". Александр Иванович Гагарин (1801-1857) – князь, генерал-лейтенант, в 1851-53 гг. военный губернатор в Кутаиси, в 1857 году был генерал-губернатором в Кутаиси. Мария Андреевна Гагарина (в девичестве Бороздина, в первом браке Поджио, 1803-1849). По слухам, разгорячённая княгиня после бала приняла ванну из холодного нарзана и сразу же умерла от удара. Однако и на этой должности Колюбакин тоже не задержался, так как не сработался с начальником всей Черноморской линии и своим непосредственным начальником вице-адмиралом Лазарем Марковичем Серебряковым (1792-1862), армянином по происхождению. Вспыльчивый, но прямодушный, Колюбакин сразу же пришёлся не по душе темпераментному, но в то же время хитрому и где надо льстивому Серебрякову. Серебряков никогда напрямую не отвергал ни одно из распоряжений Колюбакина, но всячески тормозил их выполнение и блокировал все инициативы своего подчинённого. Между Колюбакиным и Серебряковым произошло довольно бурное объяснение, в результате которого Николаю Петровичу пришлось покинуть Сухум-кале с началом войны в 1853 году и переехать в Тифлис. Дело было в том, что Серебряков оказался не только одним из любимчиков Воронцова, но он также был своим человеком у князя Александра Сергеевича Меншикова (1787-1869), занимавшего тогда пост морского министра России. За время Восточной войны Колюбакин сменил несколько должностей. Вначале он был назначен начальником штаба Эриванского отряда, которым командовал барон Карл Карлович Врангель (1800-1872). Так как Эриванский отряд в то время в активных боевых действиях не участвовал, то Колюбакин попросил о переводе под Карс, в ряды главной армии. Ах, погорячился Николай Петрович! Ведь Эриванский отряд геройски разгромил турок на Чингильских высотах 17 июля 1854 года, барон Врангель был тяжело ранен во время этого сражения и награждён орденом св. Георгия 3-й степени. Рапорт Колюбакина был по каким-то причинам отклонён, а самого Николая Петровича перевели в распоряжение командира Рионского отряда [другое название – Кавказская резервная гренадёрская бригада] генерал-майора князя Ивана Константиновича Багратиона-Мухранского (1812-1895). Но и Рионский отряд сумел отличиться во время боя при Башкадыр-кале 19 ноября 1854 года: за эту победу князь Багратион-Мухранский тоже был награждён орденом св. Георгия 3-й степени. Вероятно, и Колюбакин сумел отличиться во время Восточной войны, так как новый наместник на Кавказе [с 29 ноября 1854 г.] генерал от инфантерии Николай Николаевич Муравьев-Карский (1794-1866), награждённый в 1855 году орденом св. Георгия 2-й степени, в 1856 году назначил Колюбакина Кутаисским военным губернатором и управляющим гражданской частью. В 1857 году Колюбакин высочайшим указом был произведён в звание генерал-майора, а новый наместник Кавказа, которым стал князь А.И. Барятинский, назначил его управляющим всей Западной Грузией (Мингрелией). Зимой в Кутаиси собиралось довольно приличное общество, жизнь кипела, но Колюбакин к этому времени немного остепенился. Его жена вспоминала: "Многолюдные собрания и танцы происходили только в клубе, а у нас никогда. Муж мой, человек в высшей степени общительный, но совершенно неспособный подчиняться светскому этикету, не давал ни балов, ни парадных обедов, хотя в необходимых, особенных случаях умел быть любезным, а в больших общественных собраниях и на публичных обедах или ужинах ему ничего не стоило, не приготовляясь к тому заранее, сказать блистательный спич. За то каждый день несколько мужчин приходили к нам обедать без приглашения, дамы же приезжали по вечерам запросто, не заботясь о нарядах, и все гости собирались в кабинете Колюбакина; там можно было, не боясь помешать его занятиям, громко разговаривать и в карты играть. Иногда хозяин дома предлагал прочитать гостям что-нибудь интересное, и это всегда принималось с удовольствием". В 1857 году произошла трагическая история, которая позднее сказалась и на судьбе Николая Петровича Колюбакина. Кутаисский генерал-губернатор генерал-лейтенант князь Александр Иванович Гагарин (1801—1857) решил прекратить распри в Сванетии и вызвал к себе двух предводителей враждующих группировок, князей Александра и Константина Дадишкилиани. Братья налегке прибыли в Кутаиси, где совершенно неожиданно узнали, что они арестованы. Нет, их не посадили в тюрьму, а просто запретили пока возвращаться в Сванетию. Через несколько дней по распоряжению князя Барятинского князя Александра Дадишкилиани выслали в Сибирь, затем на Амур, где он стал адъютантом Сибирского генерал-губернатора графа Николая Николаевича Муравьёва-Амурского (1809-1881) и сделал в дальнейшем неплохую карьеру. Судьба его брата, князя Константина Дадишкилиани, сложилась не столь удачно. Никаких обвинений против Константина не было выдвинуто, но русские власти на Кавказе просто не доверяли ему и одновременно не могли решить его судьбу. Так что пока было решено держать Константина Додишкилиани в Кутаиси, тем более что полковник Услар, который был начальником штаба у Гагарина, представил князю Барятинскому докладную записку, в которой доказывал недопустимость возвращения князя Константина Дадишкилиани в Сванетию. Барон Пётр Карлович У́слар (1816-1875) — русский военный инженер (генерал-майор), лингвист и этнограф.

Кисть Эль Греко работала неустанно, являя миру новые шедевры, но жизнь в его доме неуклонно изменялась. Приехал из Венеции старший брат художника, Манулос Теотокопулос, и Эль Греко с радостью поселил его в своём доме, но тот уже был болен, и в 1604 году умер. Похоже, что значительно раньше ушла из жизни прекрасная Херонима. Это были тяжёлые удары судьбы, но самый сильный удар по самолюбию художника был нанесён в 1607 году, когда он проиграл тяжбу из-за оплаты своего труда какому-то монастырю. Эль Греко как-то сразу постарел, и начались его болезни. Нет, он не сдался, и продолжал активно работать кистью, получая значительные гонорары, но деньги у него привычно не задерживались. Постепенно в доме Эль Греко прекратились пиры под музыку, уменьшался круг друзей, и в жизни дома художника чувствовался упадок, да и его сын, Хорхе Мануэль, женился и стал жить своим домом. Ученики начали потихоньку покидать мэтра, а в 1607 году ушёл из жизни и верный Пребосте. На Эль Греко медленно не неуклонно надвигалось одиночество. Нет, все эти годы у него время от времени появлялись новые друзья, иногда ставшие впоследствии очень значительными личностями в искусстве, но всё же... Одним из новых друзей художника стал фра Ортенсио Феликс Парависино и Артеага (1580-1633), который приехал из Италии и стал близким другом Эль Греко в последние годы его жизни. Примерно в 1609 году Эль Греко написал портрет монаха, который так восхитил его друга, что тот немедленно сочинил сонет: "О, Грек божественный! Уже не диво, Что ты природу превзошёл в картине, Но диво то, что отступает ныне И небо перед тем, что боле живо. На полотне простёрло так правдиво Своё сиянье солнце на притине, Что ты причастен Божьей середине, Природы властелин трудолюбивый. Прошу, о, состязатель Прометея: Свет жизни не кради в своём портрете , В сем образе, во всём со мною схожем. Душа в смятенье, выбирать не смея, Хоть двадцать девять лет она на свете, В каком творенье жить – твоём иль Божьем". Пер. Артёма Серебренникова. [Солнце на притине – это архаичное выражение, означающее полуденное солнце.] До наших дней дошло четыре сонета, которые Парависино посвятил своему старшему другу. Другим близким другом Эль Греко стал выдающийся испанский поэт Луис де Гонгора и Арготе (1561-1627), с которым он, вероятно, познакомился при посещениях академии графа Фуэнсалида. Существует также предположение о том, что их сближению способствовал фра Парависино. Педро Лопес де Айяла и Манрике де Лара, 5-й граф де Фуэнсалида (1537-1599). Забегая немного вперёд, скажу, что наибольшую известность у нас получил сонет Гонгоры, посвящённый великолепной гробнице Эль Греко в монастыре Сан-Торквато: "Сей дивный из порфира – гробовой Затвор сокрыл в суровом царстве теней Кисть нежную, от чьих прикосновений Холст наливался силою живой. Сколь ни прославлен трубною Молвой, А всё ж достоин вящей славы гений, Чьё имя блещет с мраморных ступеней. Почти его и путь продолжи свой. Почиет Грек. Он завещал Природе Искусство, а Искусству – труд, Ириде – Палитру, тень Морфею, Фебу – свет. Сколь склеп ни мал, рыданий многоводье Он пьёт, даруя вечной панихиде Куренье древа савского в ответ". Пер. Павла Грушко. В 1611 году уже больного художника, который, тем не менее, продолжал активно работать, посетил Франсиско Пачеко (1564-1644), живописец из Севильи, который позднее был одним из учителей Веласкеса. Известно, что Пачеко даже написал портрет Эль Греко, но, к нашему огромному сожалению, это достоверное изображение великого художника до наших дней не дошло. Однако в своем трактате “Искусство живописи”, изданном в 1649 году, Пачеко уделил значительное внимание толедскому художнику. Многое из того, что увидел Пачеко в мастерской Эль Греко, поразило его. Например, в некоторых комнатах на верёвках к потолку были привязаны модели различных фигур, вылепленные из глины или воска; этот приём облегчал создание многофигурных композиций со сложными движениями персонажей. Пачеко не знал, что этот приём Эль Греко заимствовал у Тинторетто во время своего пребывания в Италии. Якопо Тинторетто (Робусти, 1518-1594). Не обошёл вниманием Пачеко и реплики картин Эль Греко, которые он описал как "написанные маслом на очень маленьких полотнах образцы всего того, что он исполнил за свою жизнь". Осмотр Пачеко мастерской Эль Греко происходил в сопровождении Хорхе Мануэля, так как больному художнику было уже трудно сопровождать своего гостя. Увиденные картины поразили Пачеко своей необычностью техники исполнения и колоритом, непохожестью на господствовавшие в Испании вкусы. Пачеко неодобрительно отозвался о технике живописи Эль Греко, так резко отличавшейся от всего, что он видел раньше, но он был вынужден признать огромный талант художника из Толедо: "Хотя мы и писали в некоторых местах против его мнений и парадоксов, но мы не можем исключить его из числа великих живописцев, потому что имеются некоторые произведения его работы, столь явственно яркие и такие живые, что равны произведениям самых лучших художников". Достаточно высоко оценил Пачеко и личность Эль Греко, с которым ему удалось беседовать. Он отмечал очень широкий круг интересов художника и глубину его знаний, высокий интеллект и остроумие собеседника, и признавал в Эль Греко большого философа. Я не злоупотреблял в этом очерке описанием картин Эль Греко, но о двух пейзажах художника, на которых изображён его любимый город, я должен сказать несколько слов для пояснения того, что вы можете увидеть, разглядывая их. Я имею в виду “Вид Толедо перед грозой” и “Вид и план Толедо”. Не останавливаясь на мистическом и тревожном видении художника, следует отметить своеобразие его изображений города. Ведь люди, хорошо знающие Толедо, сразу же заметят многочисленные неточности и искажения в изображении зданий и местности, поэтому полотна Эль Греко следует считать отражением Толедо в восприятии художника, некими видениями любимого города. Для объяснения своей позиции Эль Греко вписал в план города на картине следующие слова: "Я был вынужден изобразить госпиталь Дон Хуана де Тавера маленьким, как модель, иначе он только бы закрыл собой городские ворота де Визагра, но и купол его возвышался бы над городом. Поэтому он оказался размещённым здесь, как модель, и перевёрнутым на месте, ибо я предпочитаю лучше показать главный фасад, нежели другой – впрочем, из плана видно, как госпиталь расположен в отношении города". Эль Греко писал картины всю жизнь, и умер в своей мастерской с кистью в руке, когда работал над “Обручением Марии”. Хорхе Мануэль после смерти отца составил опись имущества, оставшегося после смерти художника. О наличных деньгах в этой описи нет ни слова. Там перечислено около двухсот (!) незавершённых работ, а также множество набросков, рисунков и моделей из глины и воска. Упоминается пятитомный труд об архитектуре, написанный и проиллюстрированный Эль Греко, но, к сожалению, это сочинение до наших дней не сохранилось. Разумеется, в описи указаны и книги из прекрасной библиотеки Эль Греко. Вначале художника похоронили в церкви Сан Доминго эль Антигуа, но вскоре из-за разногласий с капитулом собора гроб с телом Эль Греко был перенесён в монастырь Сан-Торквато, где над могилой художника был сооружён роскошный порфировый саркофаг. Порфир не смог сохранить могилу великого живописца, так как в XIX веке монастырь был разрушен, порфировый саркофаг разбит на куски и могила художника утеряна. Когда в том же XIX веке начал вновь просыпаться интерес к творчеству Эль Греко, отыскать следы его захоронения не удалось. То, что в наши дни выдаётся за могилу Эль Греко, таковой не является, это просто дань памяти великого художника. Судьба наследия Эль Греко в Испании оказалась довольно трагичной. Да, Веласкесу ещё удалось уговорить короля Филиппа IV приобрести для Эскориала такие полотна Эль Греко, как “Святой Ильдефонс” или “Святой Павел”, но потом о художнике прочно и надолго забыли. Когда в 1819 году в Мадриде открылся музей Прадо, в нём не нашлось места ни для одного из полотен Эль Греко! Большинство полотен, приобретённых заказчиками, по большей части пылились в запасниках и кладовках, что позволило им остаться в Испании, тогда как почти все шедевры позднего периода творчества Эль Греко, такие как “Снятие пятой печати” или “Моление о чаше” оказались в зарубежных собраниях. Это, впрочем, сказалось на возрождении интереса к картинам Эль Греко и переоценке его творчества. Восхищались творениями Эль Греко, и в первую очередь его портретами, такие художники-новаторы как Сезанн и Мане, немного позднее – Пикассо и Дали, но процесс признания Эль Греко всё-таки шёл достаточно медленно. Даже известный искусствовед Андрей Иванович Сомов (1830-1909), кстати, отец известного художника Константина Андреевича Сомова (1869-1939), в статье, написанной для энциклопедического словаря Брокгауза и Эфрона, практически не нашёл добрых слов в адрес творчества Эль Греко. В своей краткой заметке, созданной в начале XX века, он пишет: "Как живописец, он сперва подражал Тициану и другим венецианским колористам, но потом, в погоне за оригинальностью, стал писать ограниченным числом красок, в вялых, мутных и негармоничных тонах, а рисовать сухо и вычурно; тем не менее, даже позднейшие произведения его кисти имеют своё достоинство, состоящее в сильном выражении сурово-благочестивого, аскетического чувства". Настоящее массовое признание Эль Греко началось только в первой трети XX века, когда появилось поколение художников-экспрессионистов, считавших его своим предтечей.