Yorik

Лучше - надгробные речи Маршал де Бель-Иль (1684-1761) велел иезуиту де Невилю (1693-1774) составить памятную записку на имя короля с обвинениями в адрес министра герцога де Шуазеля (1719-1785), но не успел подать ее, так как умер. Его бумаги попали к Шуазелю, который попытался выяснить, чьей же рукой написан этот документ, но это ему не удалось. Через некоторое время другой видный иезуит попросил у Шуазеля разрешение прочитать похвальный отзыв о нем, который содержался в надгробном слове маршалу де Бель-Илю, произнесенном де Невилем. Министр ознакомился с рукописью, узнал почерк и велел передать де Невилю, что надгробные речи у него получаются лучше, чем памятные записки на имя короля. Надо верить! Польский король Станислав Лещинский, живший после изгнания во Франции, был очень ласков со своим капелланом (и поэтом) аббатом Порке (1728-1796), но ничего для него не сделал. Когда Порке посетовал на это, король Станислав ответил: "Во многом виноваты вы сами, мой дорогой аббат. Вы ведете слишком вольные речи и, говорят, даже не верите в Бога. Пора уже остепениться и уверовать. Даю вам на это год". Скоро выправится! В 1786 году де Верженн подписал крайне невыгодный для Франции торговый договор с Англией. Известный лондонский негоциант Харрис, находившийся тогда в Париже, говорил знакомым французам: "Полагаю, что этот договор обойдется Франции в миллион фунтов ежегодно, но так будет лишь в течение первых двадцати пяти-тридцати лет, а затем баланс выправится". Об Академии N* считал, что на публичных заседаниях французской Академии следует читать лишь то, что предписано ее уставом, и подкреплял свое мнение такими словами: "Делая что-то бесполезное, следует ограничиваться лишь самым необходимым". Неподдельные чувства Один француз сетовал: "Неподдельное чувство встречается так редко, что порой, идя по улице, я останавливаюсь, чтобы полюбоваться собакой, которая с аппетитом гложет кость. Это зрелище пробуждает во мне особенно острый интерес, когда я возвращаюсь из Версаля, Марли, Фонтенбло". Дом и рай Господин де N* попросил некого епископа отдать ему загородный дом, куда тот никогда не ездил. Епископ ему отказал со словами: "Разве вам неизвестно, что у каждого человека должно быть такое место, куда ему никак не попасть, но где, как мнится ему, он был бы счастлив". Господин де N* немного помолчал, а потом ответил: "Это верно. Видимо, потому-то люди и верят в Рай". Копия высшего света М* утверждал, что самое избранное общество является точной копией публичного дома, который ему однажды описала одна юная обитательница такого заведения. М* встретил ее в воксале и поинтересовался, где он может увидеться с нею наедине и потолковать о вещах, касающихся только их двоих. Девица ответила: "Сударь, я живу у госпожи *. Это очень почтенное заведение: там бывают только порядочные люди, и приезжают они почти всегда в каретах. В доме есть ворота и премиленькая гостиная с зеркалами и красивой люстрой. Посетители порой даже ужинают у нас, и тогда посуду им ставят серебряную…" Услышав такое описание М* воскликнул: "Знаете, мадемуазель, такое я видывал только в самом лучшем обществе!" Причины самоотводов Маршал де Ноайль вел в парламенте тяжбу с одним из своих арендаторов. Восемь или девять советников парламента единодушно отказались участвовать в разборе дела, сославшись на родство с маршалом. Они действительно приходились ему родственниками, но только в восьмом колене. Тогда советник по имени Юрсон встал и заявил: "Я тоже отвожу себя". Первый президент парламента спросил: "На каком основании?" Юрсон ответил: "Я состою в родстве с арендатором". Сразу два мифа Когда одна шестидесятилетняя дама вышла замуж за двадцатидвухлетнего господина де *, кто-то назвал их союз браком Пирама и Бавкиды. Соль в том, что здесь объединены два мифа: Пирам и Тисба – юные любовники, а Филемон и Бавкида – дружные супруги, дожившие до глубокой старости.

Сына за крестом За обедом в Зимнем дворце Екатерина обратилась с благодарностью к князю Сергею Федоровичу Голицыну (1748-1810) и сказала, что прошедшую ночь она спала совершенно спокойно под охраной достойного капитана. Голицын встал и поблагодарил императрицу от себя и своего сына. [Следует заметить, что всего у Сергея Федоровича с женой Варварой Васильевной Энгельгардт (1757-1815), племянницей Потемкина, было 10 сыновей.] Тогда Суворов, сидевший справа от императрицы, промолвил: "Для чего ты не прислал которого-нибудь из сыновей под Варшаву за Георгием крестом?" Потом он указал рукой на многих придворных, в том числе на князя Ивана Ивановича Барятинского (1772-1825), особенно похвалявшегося своими подвигами, и прибавил: "Они даром получили". Тяжелые раны Суворов часто говорил, что получил за свою жизнь семь ран: две на войне и пять – при Дворе. Он считал, что последние гораздо тяжелее и мучительнее тех, что получены на войне. Только не на провинцию! Екатерина II своих командующих армиями в мирное время часто назначала генерал-губернаторами, как, например, Потемкина, Румянцева или Салтыкова. И у Суворова императрица поинтересовалась, начальство над какой из губерний его бы могло заинтересовать. Александр Васильевич ответил: "Я знаю, что матушка-царица слишком любит своих добрых подданных, чтобы мною наказать какую-либо свою провинцию. Я размеряю силы свои с бременем, какое могу поднять. Для другого невмоготу фельдмаршальский мундир". Екатерина была довольна таким ответом и произвела Суворова в чин полковника лейб-гвардии Преображенского полка, за что А.В. был ей очень признателен. За свой счет Когда Суворов был полковником Астраханского полка в Новой Ладоге, он за свой счет устроил там училище для солдатских детей и выстроил для него дом. Он также был там учителем и написал для детей несколько учебников: молитвенник, краткий Катехизис и начальные правила арифметики. Помогает русская азбука Суворов приказал, чтобы обо всех подвигах и редких поступках солдат докладывали ему лично. Он часто обнимал и целовал таких солдат и угощал их из своих рук водкою. В сражении при Требии солдат Митрофанов с товарищем взяли в плен трех французов. Те отдали русским часы, деньги и все остальное имущество, но Митрофанов вернул им часть денег на пропитание. Тут набежали другие русские солдаты и хотели изрубить французов, но Митрофанов не дал: "Нет, ребята, я дал им пардон. Пусть и француз знает, что русское слово твердо". Но всю захваченную добычу он разделил с товарищами. Митрофанов был представлен Суворову и тот спросил его: "Кто тебя научил быть так добрым?" Солдат ответил: "Русская азбука: С (слово), Т (твердо), и словесное Вашего сиятельства нам поучение. Солдат — христианин, а не разбойник". Суворов был в восторге, обнял солдата и тут же произвел его в унтеры. О неаполитанских повстанцах Когда Суворов получил известие о тех жестокостях, которые повстанцы кардинала Руффо произвели в Неаполе, он сказал: "Трусы всегда жестокосердны". Не нам Суворова учить! В 1795 году Екатерина II поручила Суворову вступить в переписку с командующим роялистскими войсками в Вандее Шареттом. По этому поводу императрице был представлен проект письма на французском языке, который и должен был подписать Суворов. Императрица прочитала проект письма и разорвала его со словами: "Не нам учить Суворова писать. У гения свой полет и свое перо".

В истории японских поэтических турниров следует отметить два грандиозных турнира, которые произошли в начале эпохи Камакура (1185-1333). В 1193 году состоялся турнир “Роппякубан утаавасэ” (“Поэтический турнир в 600 пар строф”). Патроном этого турнира был Фудзивара-но Ёсицунэ (Кудзё Ёсицунэ, 1169-1207), придворный высокого ранга и сам известный поэт. В эти годы Ёсицунэ организовал несколько значительных поэтических турниров и считался центром поэтической жизни столицы. В “Роппякубан утаавасэ” участвовало 12 поэтов, которые каждый день должны были собираться во дворце Ёсицунэ. Судьёй турнира был известный поэт Фудзивара-но Тосинари (Сюндзэй, 1114-1204), которому в то время было уже около 80 лет. Участниками этого турнира были такие знаменитые поэты, например, как Фудзивара-но Тэйка (Садаиэ, 1162-1241), Фудзивара-но Таканобу (1142-1205) и Кэнсё Хоси (Сукэ-но Кими, 1129-1209). Конечно же, не все участники турнира являлись ежедневно, в том числе и сам Тосинари, но велись ежедневные записи, по которым позже можно было вынести решение. Вот, например, когда Кэнсё Хоси (1129-1209) на тему “В осенних полях” огласил свою песню: "В зарослях мисканта Запутавшийся олень Бушующего ветра Сильные порывы Не перекричит никак!" Сюндзей увидел в последней строке проявление “старинного стиля”, но в остальных строках он увидел “стиль недавней поэзии”. Следует отметить, что в японской поэзии крик оленя является аллегорией любовного томления. Когда же Сюндзей услышал следующую песню Тэйка: "Годы минули В мольбах и завереньях – В храме на горе Хацусэ Вечерний колокол Звонит уж для других…" - он отметил хороший стиль этой песни, так как хранимое в душе чувство, не выражено в точных словах. Ведь для покинутого возлюбленного звон колокола всегда напоминает о разлуке. Следует отметить, что многие комментаторы отмечают значительную роль Тэйка в этом турнире. На тему “Песни о любви” Тэйка представил такую песню: "Жестокий ветер. На вечно спутанных хаги, Будто на рукаве, Когда темнеет, в свете луны — Тяжёлые капли росы". Камо-но Тёмэй (1155-1216) в своей книге “Мумёсё” (“Записки без названия”) даёт весьма обширный комментарий к этой песне: "Эту песню поэт сочинил, углубившись в сущность темы (песни о любви). Хотя не употреблено слово “ожидание”, но смысл ожидания раскрыт. Впервые услышав, можно не понять, о чём эта песня, можно подумать, что это какая-то бессмыслица. Однако если как следует вдуматься, представив себя в такой ситуации, то песня покажется такой волнующей, что пробирает до костей. Когда женщина ждёт возлюбленного, глядя в сад, где в беспорядке цветут хаги, ветер колеблет эти и так всегда спутанные хаги, и капли росы падают и растекаются, и они выглядят так же, как слёзы на рукавах, и когда становится темнее и темнее, и выходит месяц, а на её рукава катится всё больше слёз, и они становятся тяжелее, соперничая с росой на хаги; так создается настроение, передающее смысл ожидания. Из стиля песни можно представить, как она “выйдя к краю галереи, смотрит и смотрит...” И правда, её облик, когда в тоске она ждёт всю ночь напролёт, выражается стилем изящным и нежным". [Хаги – леспедица двухцветная, китайский мискантус; начинает цвести в сентябре.] На тему “Конец года” Тэйка сочинил ещё более сложную песню: "Мой отец Всё ещё в Морокоси. Корабль, которого жду в Мацура, И в этом году, что подходит к концу, не пришёл, На сердце тоска, я всё остаюсь в Цукуси". [Морокоси – старое название Китая.] [Топоним Мацура включает слово “мацу” – ждать.] [Цукуси – старое название острова Кюсю.] Опять обращаемся к Камо-но Тёмею, который по этому поводу сообщает: "Здесь написано о конце года в Морокоси, корабле в Мацура, о чём же всё это? По каким-то причинам чей-то отец находится в Китае, сын ждет его возвращения в родную страну, но вот уже год подходит к концу, на сердце тоска, — это понятно, но на самом деле, о чём всё это — понять трудно. Если же сначала посмотреть повесть под название “Мацура-но моногатари”, там написано о том, как человек, зовущийся тюнагон (Средний советник) Мацура, назначен посланником в Китай, и он туда отправляется. Основываясь на этом, Тэйка и сочинял песню". Следует отметить, что в дошедшей до нас записи турнира “Роппякубан утаавасэ” этой песни нет среди оглашённых песен, однако Камо-но Тёмёй относит её к данному турниру. Главное же в этой песне то, что источником вдохновения для её создания послужило прозаическое произведение, что в ту эпоху случалось не слишком часто. Продолжая эту же тему, на том же турнире Тёмёй огласил и другую песню: "Ночь напролёт Тоскую при луне, Плачу в голос, О своей судьбе Размышляя". Особенно сильное впечатление на Камо-но Тёмея произвела песня Тэйка, сочинённая для “Роппякубан утаавасэ” на тему “Кабан и любовь”. Даже перед цитированием этой песни Тёмёй заходится от восторга: "Когда, пробуждаясь от сна, я вспоминаю песни Тэйка, я просто схожу с ума. Никто не сочинял таких щемяще глубоких песен, как Тэйка. Песня мастера создает настроение вне слов, если её продекламировать, то приходишь в состояние грустного очарования". Вот эта песня: "Не завидую тому, Что улегшегося кабана постель Спокойна, Печаль 一 дар, Когда не спишь из-за любви". И в этом случае нам не обойтись без комментария Тёмея: "Смысл вот какой: весь день напролет печалишься о любимой, но и вздохи 一 дар, напоминание о ней, и всю ночь не можешь заснуть и сердце переполнено, должно быть, эта любовь ещё из прежних жизней, поэтому и не завидуешь кабану, который спокойно спит. И, правда, этот смысл полон грустного очарования". Однако, как и на всех турнирах, на данном состязании не обошлось дело и без литературной критики. В то время был популярен термин “сюку”, что можно перевести как “блестящая строка”. Под этим термином подразумевалась строка, в которой применялась или сложная игра слов, или использовались различные специальные поэтические приёмы. Далеко не все поэты вкладывали в термин “сюку” положительный смысл. На турнире “Роппякубан утаавасэ” судья Сюндзэй высказался так: "Если песни начнут побеждать оттого, что в них есть блестящие строки, то “Путь поэзии” будет становиться более и более неинтересным".

Начало гражданской войны: 83 год до Р.Х. Сулла высадился в Брундизии со своими пятью легионами и 6000 конницы: всего его армия насчитывала около 30 000 человек. Его легионы закалились в боях, но численно несколько поредели за годы войн, хотя и победоносных. Поэтому Сулла нуждался в подкреплениях, и он их получил. Вскоре в Брундизии к Сулле присоединились Квинт Цецилий Метелл Пий (126-63) и Гней Помпей (106-48) со своими небольшими армиями. Метелл был известным полководцем, участвовавшим в Югуртинской и Союзнической войнах, которого избрали претором на 89 год. В 88 году он наводил порядок в Южной Италии, а позднее не стал вмешиваться в междоусобные смуты, вызванные Цинной и Марием. Метелл вначале отсиживался со своей армией в Лигурийских горах, потом переправился в провинцию Африка, но был оттуда изгнан Гаем Фабием Адрианом, наместником этой провинции после своего преторства в 84 году. Здесь же присоединился к Сулле и Марк Лициний Красс (116-53), будущий триумвир, который укрылся в Испании от резни, которую устроили в Риме Марий и Цинна. Собрав небольшую армию, он немного повоевал на Пиренейском полуострове, потом переправился в Африку к Метеллу, но не ужился с ним и самостоятельно отправился к Сулле. Гней Помпей (106-48) укрывался от мести марианцев в районе Пицены, где его семья пользовалась большим влиянием. Там он сумел набрать легион и дал своим сторонникам указание набрать ещё два легиона, которые были укомплектованы уже после соединения Помпея с Суллой. У историков до сих пор вызывает удивление отношения между Суллой и Помпеем. Сулла радостно приветствовал присоединившегося к нему Помпея и от имени войск присвоил ему титул императора, что было и неуместно (так как никаких побед Помпей ещё не одержал), и несвоевременно (слишком молод был ещё Помпей!). Более того, немного позднее Сулла в шутку присвоил Помпею прозвище Великий, которое тот, а потом и все окружающие, стали воспринимать всерьёз, и диктатор даже вставал при появлении Помпея. Сходным образом позднее вёл себя и Суворов. Укрепив свои силы этими контингентами, Сулла почувствовал себя увереннее. Ведь помимо численного усиления своих сил, присоединение к нему таких знатных и популярных лиц имело значительный пропагандистский эффект. Вначале Сулла утвердил своё господство в Южной Италии, где не встретил сильного сопротивления, а потом начал поход сил своих сторонников на Рим – сам он вместе с Метеллом двигался с юга, а отряды Помпея и других сторонников Суллы действовали из области Пицены, то есть – с северо-востока от Рима. При движении в сторону Кампаньи армия Суллы вела себя очень дисциплинировано и сдержанно: не было ни грабежей, ни насилий, ни разрушений жилищ и хозяйственных построек; солдаты также аккуратно обходили посевные площади, фруктовые сады и огороды. Царил чуть ли не идеальный порядок, и это должно было показать, что Сулла пришёл не карать, а устраивать мирную жизнь. Путь на Рим войскам сулланцев преграждали две армии, набранные консулами 83 года Гаем Норбаном и Луцием Корнелием Сципионом. Значительное численное преимущество в воинах было на стороне консулов, но в распоряжении Суллы были закалённые в войнах ветераны, которые быстро доказали своё преимущество перед наспех набранными новичками. Два проконсула, Сулла и Метелл, каждый со своей армией и своей дорогой двинулись на Рим. Первое серьёзное столкновение произошло между Суллой и Норбаном. В этом бою сулланцы наголову разгромили консульскую армию: они потеряли убитыми только 70 человек, тогда как сами перерезали (слово “убили” я в данном случае считаю неуместным) около шести тысяч противников. Деморализованный Норбан укрылся в Капуе, и Сулла выделил часть своих войск для осады города, а с остальными он двинулся навстречу армии Луция Сципиона. Столкновение с этой армией носило несколько анекдотический характер, так как армия Сципиона не рвалась в бой. Узнав об этом, Сулла отправил к Сципиону делегатов для ведения переговоров о заключении мира между сторонами (марианцев или Сената с одной стороны, и сулланцев и изгнанников с другой). Сципион согласился на ведение переговоров (предполагают, что речь шла о восстановлении законов 88 года), получил от Суллы заложников и отправил Квинта Сертория (123-72) к Норбану, чтобы проинформировать своего коллегу по должности о возможности мирного соглашения с противником. Серторий был одним из ярых врагов Суллы, и чтобы сорвать переговоры, он по пути к Норбану захватил Суессу, что противоречило соглашению между Суллой и Сципионом. Когда об этом стало широко известно, растерявшийся Сципион вернул заложников Сулле, хотя никто этого и не требовал, а армия Сципиона почти в полном составе дезертировала и перешла на сторону Суллы. Сципион с сыном оказались во власти Суллы, который попытался уговорить консула перейти на его сторону, но не добился успеха. Тогда Сулла просто отпустил Сципиона с сыном безо всяких условий. Попытка Суллы договориться с Норбаном не увенчалась успехом, так как последний боялся победоносного полководца, не доверял ему и не дал никакого ответа на мирные предложения. Его ещё подначивал Карбон, в распоряжении которого тоже была своя армия. Карбон (по словам Плутарха), намекая на историю с армией Сципиона, говорил: "В войне с лисицей и львом, которые живут в душе Суллы, мне больше всего достаётся от лисицы". Однако сам Карбон не вступил в столкновение с армией Суллы, а поспешил вернуться в Рим для организации сопротивления сулланцам. В этих условиях Сулла понял, что завершить войну к концу 83 года ему не удастся, и стал рассылать эмиссаров по всей Италии, как для набора войска, так и для вербовки новых сторонников. Сулла теперь делал ставку на то, чтобы предстать мстителем за все преступления совершённые Марием, Цинной и их сторонниками, а италикам он гарантировал сохранение всех преимуществ, которые они уже получили от Республики. С дополнительным набором армии дела у Суллы в Италии обстояли не слишком хорошо, так как там тон задавали старые враги Рима самниты, этруски и луканы. Самниты и марсы пока держали нейтралитет, но тут ошибку совершил Норбан, который приказал своим солдатам разорять селения, оказывающие сопротивление марианцам или просто не желающие оказывать им помощь. Сулла же собирался спокойно перезимовать в Кампании, и не позволял своим солдатам грабить местное население и разорять их поля. Не слишком удачными оказались решения лидеров Сената, которые провели в консулы на 82 год Карбона и 26-летнего Гая Мария-младшего, хотя особого выбора у них и не было. Ведь Карбон после гибели Цинны оставался единственным деятельным лидером партии марианцев, а именем Гая Мария (пусть и младшего) лидеры Сената надеялись не только сплотить свои ряды, но и привлечь новых сторонников, в том числе и среди италиков. А обиженного Сертория отправили с несколькими легионами в Испанию для наведения порядка в этой провинции. Серторий был выдающимся полководцем; он хоть и ненавидел Суллу, но высоко ставил его полководческий талант, поэтому он говорил, что готовит Испанию в качестве убежища для тех, кто потерпит поражение в войне с Суллой. Молодой Гай Марий по всем римским законам ещё не мог занимать столь высокой должности, но в его пользу играло знаменитое имя. Большинство источников называет Гая Мария-младшего сыном знаменитого полководца, и только один Аппиан называет его племянником. Впрочем, это не столь уж важно. Но это были ошибки, которые в результате и привели марианцев к поражению в 82 году; однако я не всё рассказал о событиях 83 года, в которых отличился Гней Помпей, сражавшийся на северном от Рима фронте. Ему противостояли три отдельных контингента под командованием легата Гая Коррины (будущего претора на 82 год), его коллеги по преторству на 82 год Луция Юния Брута Дамасиппа и Луция Целия Антипатра (будущего легата Нарбона на 82 год). Каждый из этих полководцев хотел прославиться самостоятельно и не желал объединять свои силы с другими претендентами на высшие магистратуры. Они хотели раздавить армию Помпея с трёх сторон, но не сумели скоординировать действия своих армий. Молодой Помпей в этих сложных условиях проявил полководческий талант и решил громить своих противников по частям. Первый свой удар Помпей нанёс по армии Дамасиппа, чья ударная сила состояла из галльской конницы. Удачным маневрированием своих войск Помпей сумел обратить в бегство галльскую конницу, за которой стали разбегаться и другие части Дамасиппа. Получив известия о разгроме Дамасиппа, армии Коррины и Антипатра начали таять на глазах, так что обескураженные полководцы предпочли отступить. Тогда против Помпея Сенат двинул уже известного нам Сципиона, под командование которого поставили новую армию. Однако, видать у этого Сципиона (“злосчастного”, по словам Цицерона) была такая судьба, что и новая его армия при сближении с противником целиком перешла на сторону Помпея, которому даже не пришлось агитировать сципионовских солдат. Помпей по примеру Суллы отпустил незадачливого полководца, выбравшего на этот раз дорогу в изгнание. Больше в 83 году значительных столкновений между сулланцами и марианцами не было. Обе стороны понимали, что решающие столкновения ещё впереди и начали спешно собирать новые силы для предстоящих сражений. Кроме того, по словам Аппиана, "Карбон поспешил тем временем в Рим и вынес постановление считать врагами отечества Метелла и прочих сенаторов, примкнувших к Сулле". Интересно, почему этого не было сделано раньше? Как я уже упоминал, набор эмиссарами Суллы среди италиков проходил не слишком успешно, и тогда полководец решил отправить с аналогичной миссией Марка Красса в землю марсов. Этот случай довольно забавно описывает Плутарх: "Сулла, желая использовать всю бывшую с ним молодежь как усердных соратников, каждого из них приставил к какому-нибудь делу. Красс, которому было поручено отправиться в землю марсов для набора войска, просил дать ему охрану, так как дорога проходила вблизи неприятеля. Сулла же, разгневавшись на него, резко ответил:“Я даю тебе в провожатые твоего отца, брата, друзей, родных – за них, незаконно и без вины казненных, я мщу убийцам!” [У Марка Красса во время репрессий 87 года погибли отец и брат.] Получив такую отповедь, задетый за живое, Красс тотчас же отправился и, отважно пробившись сквозь неприятельское расположение, собрал многочисленное войско, а затем ревностно помогал Сулле в его борьбе".Трудно поверить, что Сулла мог отправить своего важного сторонника совсем уж без охраны; вероятно, Плутарх хотел лишь сохранить напряженность в описываемых событиях.