Yorik

Дали довольно скоро начал ощущать себя единственным представителем сюрреализма, и часто говорил: "Сюрреализм – это я! И я действительно так считаю, ибо я единственный, кто может развивать его дальше". К искусству живописи и рисунку Дали подходил очень серьезно: "Для начала научитесь рисовать и писать как старые мастера, а уж потом действуйте по своему усмотрению – и вас всегда будут уважать". Однажды Дали спросили, как в его творчестве отражаются те советы, которые он во множестве раздает окружающим. Дали сердито ответил: "Дуракам угодно, чтобы я следовал тем советам, которые даю другим. Но это невозможно, ведь я же совсем другой". Следует отметить, что со многими советами и мнениями Дали трудно не согласиться, как, например, с таким: "Если вы отказываетесь изучать анатомию, искусство рисунка и перспективы, математические законы эстетики и колористику, то позвольте вам заметить, что это скорее признак лени, чем гениальности". И вместе с тем он стремился быть парадоксальным: "Настоящий художник, видя перед собой пастуха, колос зерна и птицу, сумеет написать ни на что не похожее чудовище". Оригинальные иллюстрации Дали к "Божественной комедии" вызвали много протестов как среди левых, так и среди правых, но художник был спокоен: "Весь мир, от коммунистов до христиан, ополчился против моих иллюстраций к Данте, но они опоздали на сто лет!" В 1964 году французский тележурналист Жан-Пьер Ланне спросил: "Скажите, Сальвадор Дали, вы – Бог?" Дали скромно ответил: "Нет, нет, ни в коем случае". В 1949 году Ана Мария Дали, сестра художника, опубликовала книгу "Сальвадор Дали глазами сестры", где среди прочего были оглашены подробности разрыва художника с семьей. Дали был так взбешен этой книгой, что лишил сестру ее доли наследства, а также оставил письмо, в котором запрещал Ане Марии появляться на его похоронах.

Ахматова говорила, что у Достоевского, если говорить строго, нет ни одного, собственно, романа, кроме «Преступления и наказания». В остальных "главные события происходят до начала, где-то в Швейцарии, а тут уже все летит вверх тормашками, читатель задыхается, все ужасно..." К этому Анна Андреевна могла прибавить: "Но вообще у настоящего прозаика – адская кухня. Они успевают написать за свою жизнь в пять раз больше того, что потом входит в полное собрание сочинений. Поэтому я не верю, что можно написать большой роман и после ничего, как Шолохов". Выделяла Ахматова прозу Хармса: "Он [Хармс] был очень талантливый. Ему удавалось то, что почти никому не удается, - так называемая проза двадцатого века: когда описывают, скажем, как герой вышел на улицу и вдруг полетел по воздуху. Ни у кого он не летит, а у Хармса летит". Отрицательно Ахматова относилась к фрейдизму в искусстве: "Фрейд – искусству враг номер один. Искусство светом спасает людей от темноты, которая в них сидит. А фрейдизм ищет объяснения всему низкому и темному на уровне именно низкого и темного, потому-то он так и симпатичен обывателю. Искусство хочет излечить человека, а фрейдизм оставляет его с болезнью, только загнав ее поглубже. По Фрейду, нет ни очищающих страданий, ни просветления "Карамазовых", а есть лишь несколько довольно гнусных объяснений, почему при таких отношениях между отцом и матерью и таком детстве ничего, кроме случившегося, случиться и не могло. А к чему это?" О Чехове: "Чехов противопоказан поэзии (как, впрочем, и она ему). Я не верю людям, которые говорят, что любят и Чехова, и поэзию. В любой его вещи есть "колониальные товары", духота лавки, с поэзией несовместимая. Герои у него скучные, пошлые, провинциальные. Даже их одежда, мода, которую он выбрал для них, крайне непривлекательна: уродливые платья, шляпки, тальмы. Скажут: такова была жизнь, но у Толстого почему-то та же жизнь – другая и даже третья". В продолжение этой же темы: "Чехов всегда всю жизнь изображал художников бездельниками... А ведь в действительности художник – это страшный труд, духовный и физический... Чехов невольно шел навстречу вкусам своих читателей – фельдшериц, учительниц, - а им хотелось непременно видеть в художниках бездельников". Один американский профессор навестил Ахматову в Комарово и стал наседать на нее, пытаясь выедать, что такое "русский дух". Ахматова отвечала на его вопросы сухо и коротко, профессор наседал, и Анна Андреевна заявила сердито: "Мы не знаем, что такое русский дух!" Профессор перешел в атаку: "А вот Федор Достоевский знал!" Но не успел он закончить свою фразу, как Ахматова припечатала: "Достоевский знал много, но не все. Он, например, думал, что если убьешь человека, то станешь Раскольниковым. А мы сейчас знаем, что можно убить пятьдесят, сто человек – и вечером пойти в театр". С удовольствием Анна Андреевна рассказывала: "Бунин сочинил эпиграмму на меня: "Любовное свидание с Ахматовой Всегда кончается тоской: Как эту даму ни обхватывай, Доска останется доской".А что? По-моему, удачно".

“Поэтический турнир в 1500 пар строф” (“Сэнгохякубан утаавасэ”) Самым грандиозным по объёму (но не по значению) был состоявшийся в 1201-1202 годах турнир “Сэнгохякубан утаавасэ”, что можно перевести как “Поэтический турнир в 1500 пар строф” или “Поэтический турнир в 1500 раундов”. В этом турнире участвовали 30 поэтов, каждый из которых должен был представить (сочинить) 100 песен. Темы для песен в большинстве случаев были вполне традиционными, но вот их количественное распределение представляет некоторый интерес. Каждый участник турнира должен был составить 20 песен на тему “Весна”, 15 песен — на тему “Лето”, 20 песен — на тему “Осень”, 15 песен — на тему “Зима” и 15 песен — на тему “Любовь”. Кроме того, 5 песен должны были отражать приветственные и поздравительные темы, а оставшиеся 10 песен отдавались уже не столь традиционным и более сложным темам. Турнир “Сэнгохякубан утаавасэ” организовал экс-император Готоба-ин (1180-1239, правил 1183-1198) в качестве одного из подготовительных шагов для составления императорской антологии, получившей впоследствии название “Синкокинвакасю” или “Синкокинсю”. В это время в японской поэзии шли ожесточённые споры между сторонниками консервативных (школа Рокудзё) и новаторских (школа Микохидари) взглядов на поэзию. Противостояние этих двух школ началось ещё во второй половине XI века, когда схлестнулись взгляды двух поэтов: консерватора Фудзивара-но Мититоси (1047-1099) и новатора Минамото-но Цунэнобу (1016-1097). Но не они были основателями этих поэтических школ. Основателем поэтической школы Рокудзё считается Фудзивара-но Акисуэ (1055-1123), и эта школа получила своё название по месту расположения его особняка на перекрёстке улиц Рокудзё и Карасума. Создателем новаторской школы поэзии Микохидари стал крупнейший поэт Фудзивара-но Тосинара (Сюндзей, 1114-1204), завоевавший огромный авторитет в вопросах поэзии. Довольно любопытно, что его первым поэтическим учителем был консерватор Мототоси (1060-1142). Однако основание этой школы связывают с именем поэта Фудзивара Нагаиэ (1005-1064), который был шестым сыном министра-регента Фудзивара-но Митинага (966-1027/1028). Нагаиэ, который получил прозвище Микохидари по названию резиденции своего отца, был дедом Сюндзея. Да, непросто, но что поделаешь? К чему я сделал подобное отступление? Дело в том, что при работе над составлением антологии экс-император Готоба хотел собрать вокруг себя всех крупнейших поэтов того времени. Поэтому, устраивая “Сэнгохякубан утаавасэ”, он не отдавал предпочтения поэтам ни одной из школ, а пригласил их на равных основаниях, по 15 человек от каждой из школ. Такой же пропорциональный подход Готоба-ин проявил и при выборе судейской коллегии, которая состояла из десяти человек. От школы Микохидари турнир судили Тосинара (Сюндзей), Фудзивара-но Ёсицунэ (Кудзё, 1169-1206), Дзиэн (1155-1225), Фудзивара-но Тэйка (Садаиэ, 1162-1241) и сам экс-император Готоба-ин. Школу Рокудзё представляли Минамото-но Мититика (1149-1202), Минамото-но Моромицу (1131-1204), Фудзивара-но Тадаёси (1161-1225), Фудзивара-но Суэцунэ (Рэнкё, 1131-1221) и Кэнсё Хоси (Сукэ-но Кими, 1129-1209). В судействе этого турнира были некоторые особенности. Если семь судей ограничивались обычной практикой составления обычных комментариев к прослушанным песням, то Ёсицунэ составлял свои комментарии в виде стихотворений на китайском языке; многие из этих стихотворений были трудны для понимания или интерпретации. Готоба и Дзиэн составляли свои комментарии на японском языке, но делали это в форме стихотворений танка, а экс-император делал свои танка акростихами, так, что из первых знаков строк составлялось судейское решение. Ну, с судьями этого турнира мы немного разобрались, а кто же участвовал в самом турнире “Сэнгохякубан утаавасэ”? Кстати, все участники турнира, как обычно, были разделены на две партии левых и Правых. Партию Левых возглавлял экс-император Готоба-ин, а партию Правых — принц Корэакира (1179-1221), третий сын императора Такакура (1161-1181, правил 1168-1180) и одновременно старший брат Готоба-ин; принц и сам был довольно известным поэтом и, естественно, стал участником турнира “Сэнгохякубан утаавасэ”. Следует отметить, что участниками турнира были все его судьи, так как их Готоба-ин приглашал из числа самых известных и авторитетных поэтов того времени. Следует также отметить участие в турнире таких лиц, как поэтесса Тосинари Кё-но Мусумэ (1171-1251), сестры Тэйка, которая и сама была довольно известным поэтом, ведь недаром в императорские поэтические антологии были включены 116 её песен. Был участником данного турнира и Минамото-но Томотика (годы жизни неизвестны), который довольно легкомысленно относился к искусству поэзии, хотя в императорские антологии и были включены 21 его песня. Фудзивара-но Саданага (Дзякурэн, 1139?- 1202) считал, что Томотика не вкладывает всю душу в свои стихи и так с горечью отзывался об этом молодом человеке: " И как это с ним так получилось! Я очень редко бываю во дворце, но даже в то время, когда проходят официальные поэтические турниры, он только и делает, что, восклицая:“Какой лук! Вот это стрелы!” — берёт всё это в руки, кладёт опять, сидит напротив ремесленника, и даже не думает, что поэзия 一 это очень важное дело". Участниками турнира были такие поэты, как Камо-но Тёмей (1155-1216) и Фудзивара-но Иэтака (1158-1237). Песни Иэтака ко времени проведения турнира, по словам Тёмея, “не были знамениты”, но вскоре всё переменилось, и он стал одним из главных создателей антологии “Синкокинвакасю” и одним из самых известных японских поэтов. Минамото-но Мититэру (1187-1248), сын Минамото-но Мититика, был самым молодым участником “Сэнгохякубан утаавасэ”. В исследованиях российских учёных и переводчиков особое внимание привлекла одна из песен Тэйка, сочинённых к этому турниру; вот как она звучит в переводе М.В. Торопыгиной: "Подруга-ржанка, В гавань моего рукава Лети. Китайский корабль В ночном полусне". При сочинении этой песни Тэйка использовал отрывок из “Исэ моногатари”, который в переводе академика Николая Иосифовича Конрада (1891-1970) звучит так: "В давние времена кавалер 一 в ответ человеку, который высказал ему своё сожаление в том, что он он не смог добиться любви дамы, проживавшей в округе Пятой улицы столицы, — сказал:"Совсем неожиданно — В рукаве моем волненье, Как в гавани большой... Когда туда приходит Корабль китайский". Конрад сам же и дал комментарий к этому отрывку: "“В рукаве волненье”，“рукав увлажнён” 一 обычные образы слёз, отираемых рукавом. “Корабль китайский” — судно китайского типа, т.е. большое и приспособленное для больших плаваний в противоположность примитивным в то время судам японской конструкции. Стихотворением своим кавалер хочет сказать, как тронут он был сочувствием друга к его горю и какие слёзы 一 отчасти благодарности, отчасти скорби 一 при воспоминании о своей неудаче он пролил". В более современном переводе И.А. Ворониной эта песня звучит так: "Неожиданно В гавани моего рукава Встают волны, Будто только что прибыл Корабль из Морокоси". Итоговые результаты турнира “Сэнгохякубан утаавасэ” довольно любопытны, но к сожалению не совсем полны, так как из-за преждевременной смерти Минамото-но Мититика его песни не получили оценок. За этим исключением, у партии Левых выиграл 32% песен, у партии Правых — 37% песен, и ещё в 31% случаев победители не были выявлены. Совсем нетрудно догадаться, что победителем в личном зачёте стал экс-император Готоба-ин, у которого победу одержали 66 песен из 100, а большинству из остальных его песен была присуждена ничья; второе место занял Сюндзей, у которого победили 49 песен из 100. Примечательно, что на этом турнире представители новаторской школы Микохидари во главе со своим руководителем Кудзё одержали значительную победу над своими противниками-консерваторами из школы Рокудзё, а консерватор Кэнсё, будучи одним из судей турнира, показал самый плохой результат среди всех участников. Правда, многие исследователи считают, что если бы были учтены оценки покойного Мититика из школы Рокудзё, то общие результаты турнира были бы несколько иными. Значительный перевес поэты школы Микохидари получили также из-за участия на их стороне экс-императора Готоба-ин, которому были присуждены победы в большинстве случаев. Отметим также, что поэтесса Тосинари Кё-но Мусумэ после окончания турнира “Сэнгохякубан утаавасэ” стала придворной дамой экс-императора Готоба-ин.

Гражданская война: 82 год до Р.Х. Наблюдая за успехами партии Суллы в гражданской войне, на его сторону начали открыто переходить сенаторы, которые во время террора, устроенного Марием и Цинной, предпочитали помалкивать. Одним из первых на сторону Суллы перешёл Луций Марций Филипп (141-73), консул 91 года и цензор 86 года. Ему поручили установить контроль над Сардинией, находившейся под властью марианцев, и он с этой задачей прекрасно справился в 82 году, разбив противников и убив наместника этой провинции Квинта Антония Бальба. Вероятно, в ходе этой же операции Марцию удалось захватить и Корсику. Но самые важные события 82 года разворачивались всё же в Италии. К весне выяснилось, что с набором дополнительных контингентов дела значительно лучше обстояли у консулов Карбона и Мария-младшего, так как италики не доверяли Сулле несмотря на все его обещания не ущемлять их прав. В результате нового набора консульские армии почти в три раза превосходили по численности войска Суллы и его сторонников. Но не стоит забывать, что на стороне ветеранов Суллы был большой опыт участия в боевых действиях, а этим консульские армии похвастаться не могли. Первые столкновения враждующих сторон произошли весной 82 года, как севернее Рима, так и к югу от него, но на севере Италии боевые действия начались немного раньше. Всё началось с того, что в Умбрии претор Каррина самонадеянно напал со своей армией на войска Метелла, которые уступали ему в численности; но армия Каррины потерпела сильное поражение и обратилась в бегство. На помощь терпящим бедствие силам из Аримина поспешил консул Карбон со своей армией, которому удалось приостановить наступление Метелла. Вероятно, Карбону и удалось бы разгромить малочисленную армию Метелла, но в этот момент его конница попала в ловушку, устроенную подоспевшим к месту сражений Помпеем, и был почти полностью уничтожена. Потерпев такое тяжёлое поражение, Карбон с остатками своей армии поспешил укрыться в Аримине. При отступлении часть армии Карбона перешла на сторону сулланцев; сбежал к Помпею и квестор Карбона по имени Гай Веррес, который прихватил с собой и армейскую казну. На южном направлении Сулла в начале марта двинулся со своей армией на Рим и вошёл в Лаций. Консул Марий-младший поспешил перекрыть Сулле дорогу на Рим и преградил ему путь близ Сакрипорта, причём сделал это столь оперативно, что Сулла не успел соединиться с войсками своего легата Гнея Корнелия Долабеллы (будущего консула 81 года). Пришлось Сулле рискнуть и вступить в бой только с теми силами, которые оказались в его распоряжении, так как попытка уклониться от сражения была бы всеми расценена как признак слабости, что могло значительно ухудшить положение сулланцев. Древние авторы очень по-разному описывают как начало, так и весь ход сражения. Ясно только одно, что ветераны Суллы довольно быстро опрокинули превосходящие их по численности ряды новобранцев Мария и обратили их в бегство: началась настоящая резня, во время которой марианцы потеряли только убитыми от 10 000 до 20 000 человек; потери сулланцев составили, по Плутарху, 23 человека. Описание этого сражения у Плутарха читается как приключенческий роман, и я позволю себе привести его полностью: "После этого при Сигнии Марий, у которого было восемьдесят пять когорт, стал вызывать Суллу на бой. Сулла и сам жаждал сражения именно в этот день, потому что увидел такой сон: приснилось ему, что старик Марий, уже давно умерший, советует Марию, своему сыну, остерегаться наступающего дня, который-де несет ему тяжкую неудачу. Поэтому Сулла жаждал боя и послал за Долабеллой, чей лагерь находился поодаль. Но так как дороги были заняты врагами, преграждавшими путь Сулле, солдаты его, с боем прокладывая себе дорогу, устали, а заставший их за этими трудами ливень измучил их окончательно. Центурионы подошли к Сулле и указали ему на солдат, которые, не держась на ногах от усталости, отдыхали на земле, подложив под себя щиты, и просили отложить сражение. Но когда Сулла нехотя согласился, а солдаты стали насыпать вал для лагеря и рыть ров, на них напал Марий. Гордо скакал он перед строем, надеясь, что рассеет войско, в котором царит замешательство и беспорядок. И тут волею божества совершилось то, о чем Сулла слышал во сне. Гнев овладел его солдатами и, бросив работу и воткнув свои копья в землю подле рва, они выхватили мечи и вступили в рукопашный бой с противниками. Те долго не продержались, но обратились в бегство, и множество их было убито. Марий бежал в Пренесту, но нашел ворота уже запертыми. Он обвязался спущенною ему веревкой и был поднят на стену. Некоторые говорят, что Марий и не заметил, как началось сражение: отдав все распоряжения, измученный бессонницей и усталый, он прилёг на землю и заснул где-то в тени; лишь потом, когда началось бегство, его с трудом разбудили. В этом сражении Сулла, говорят, потерял только двадцать три человека, а врагов перебил двадцать тысяч". В противовес Плутарху с его знамениями и сновидениями, Аппиан описал это сражение довольно сухо: "С поражением же у Пренесте дело обстояло так. Сулла захватил Сетий, после чего Марий, расположившийся лагерем вблизи него, подался немного назад. Прибыв к так называемой священной гавани, он выстроил войско в боевой порядок и дрался храбро. Когда левый фланг начал сдавать свои позиции, пять когорт пехоты и две турмы конницы не устояли и дали сигнал к отступлению, побросали свои знамёна и передались на сторону Суллы". Все источники сходятся только в том, что жители Пренесте заперли городские ворота перед бежавшей в панике армией Мария. В город попала только незначительная часть его войска, состоявшая, в основном, из римлян, а контингенты союзников остались у городских стен. Самого Мария-младшего успели поднять в город на верёвках, а большая часть его армии была захвачена в плен Суллой. Отметим, что когда в 83 году армия Суллы проходила через земли самнитов, те не проявили враждебности, но зимой их контингенты пополнили армии новых консулов. У стен Пренесте среди прочих пленников оказались несколько тысяч самнитов и луканов, которых Сулла приказал безжалостно казнить. Этим жестом Сулла продемонстрировал римлянам, что он борется со всеми врагами Республики, как внутренними, так и внешними. Захватить Перенсте немедленным штурмом было невозможно, так как Марий-младший незадолго до этого значительно усилил оборонительные сооружения этой важной крепости. Город был в состоянии выдержать длительную осаду, так что Сулла начал готовиться к решительным действиям. Он приказал окружить город глубоким рвом и валом, чтобы никто не мог незаметно покинуть город, так как изолированный Марий-младший представлял собой не слишком большую опасность. Но и оставлять в тылу сильный и враждебный гарнизон Сулла не собирался. В это время с севера пришли срочные донесения о новых успехах сулланцев: там Метелл и Помпей одержали новые победы над врагами. В таких условиях Сулла предпочёл не терять времени на осаду хорошо укреплённого города, а двинуть свою армию на Рим, но при этом ему пришлось выделить часть войск под командованием Квинта Лукреция Офеллы для осады Пренесте. При получении известий о новых успехах сторонников Суллы, поток перебежчиков на сторону опального проконсула значительно увеличился. Перешёл на сторону Суллы принцепс Сената Луций Валерий Флакк (140-69), консул 100 года, который вскоре оказал Сулле значительные услуги и стал начальником конницы при будущем диктаторе. Его примеру последовали брат последнего, Гай Валерий Флакк (консул 93 года), наместник Трансальпинской Галлии, видный сенатор Публий Корнелий Цетег (130-66) и многие другие. Такая тенденция встревожила лидеров марианской партии, так что претор Дамасипп на срочно созванном заседании Сената расправился с некоторыми из подозрительных с его точки зрения лицами. Прямо в курии были убиты Публий Антистий (124-82), тесть Помпея, и Гай Папирий Карбон Арвина, двоюродный брат консула Гнея Карбона. Их заподозрили в симпатиях к Сулле. На выходе из курии был убит Луций Домиций Агенобарб, консул 94 года, который пытался убежать от убийц. Неподалёку, возле храма Весты, нашёл свою смерть и великий понтифик Муций Сцевола (консул 95 года). Тела убитых сенаторов баграми сволокли к реке и сбросили в Тибр. Большинство античных источников утверждает, что эта расправа произошла по прямому указанию Мария-младшего, который из Пренесте переслал Дамасиппу приказ, расправиться с его врагами. Хотя случившееся в Риме и было на руку Сулле, и он мог бы использовать это в своей пропагандистской кампании, будущий диктатор не стал затрагивать эту историю в своих речах: Сулла мог бы обличать убийц или проливать слёзы об их жертвах, но он промолчал даже в своих мемуарах. Тем временем, Карбон, потерпевший несколько поражений от Помпея и Метелла, всё ещё сохранял значительные силы, с которыми он пытался переломить ход войны на сторону марианцев, но для этого требовалось вначале деблокировать Пренесте, где укрывался Марий-младший. Эти попытки Карбона оказались неудачными. Марк Теренций Варрон Лукулл (116-56), младший брат знаменитого полководца Луция Лициния Лукулла, в сражении возле Плаценции наголову разбил одну из армии Карбона. Плутарх очень красочно и поэтично обрисовал данное событие: "Он [Лукулл] стоял у Фиденции (?) с шестнадцатью когортами против пятидесяти когорт противника, и хотя видел боевой пыл своих воинов, не решался начать сражение, так как многие из его людей были безоружны (?). Пока он медлил и раздумывал, подул мягкий, ласковый ветерок и осыпал войско дождём цветов, принесённых с соседнего луга, и цветы сами собою так легли на щиты и шлемы воинов, что врагам показалось, будто бы это венки. Воодушевленные этим, воины Лукулла начали сражение и, перебив восемнадцать тысяч, захватили неприятельский лагерь". Другой армией Карбона, посланной к Пренесте, командовал Гай Марций Цензорин. Да, тот самый Марций Цензорин, который в 87 году убил консула Гнея Октавия, а его голову преподнёс Цинне. Карбон выделил Марцию семь или восемь легионов, но тот не сумел с ними пробиться к Марию, так как его армия попала в засаду, устроенную Помпеем. В ходе сражения войска Марция понесли тяжелые потери, а, узнав о бегстве своего полководца, многие легионеры разошлись по домам. Оставшуюся часть своей армии Марций объединил с отрядами, которыми командовали Дамасипп и Каррина, и снова попытался прорваться к Пренесте, но и эта попытка миарианцев окончилась неудачей. Марий-младший со своей стороны пытался прорвать блокаду города изнутри, но все его попытки были отражены Оффелой.

Матерею... т.е. матом меньше ругаюсь ;)

Лот «Каменный топор ( не частый)» Описание: Камяна сокира, не чишена, помита водою, красива, гостра, Камяна порода з якої її виготовлено дуже сильна,нажаль цього не можливо передати по фото. Знайдено особисто , разом з двума іншими на 1 кв.м.