Yorik

Николай Васильевич Репнин В 1768 году русский посол в Варшаве князь Николай Васильевич Репнин (1734-1801) по рассказам современников (в том числе и не русских) имел большее значение, чем последний польский король Станислав-Август Понятовский (1732-1798). Вот несколько примеров его гордого и высокомерного поведения с мужчинами – с женщинами князь Репнин был предельно вежлив и предупредителен. Однажды король устроил маскарад во дворце. После ужина должны были начаться танцы, но так как ужин происходил в самом большом зале дворца, то должно было пройти некоторое время, прежде чем вынесут все столы и немного приберут зал. Репнин потребовал, чтобы танцы начались немедленно и в другом зале. О таком требовании русского посла донесли королю, и тот попросил передать Репнину просьбу о небольшой задержке, чтобы успеть очистить большой зал. Репнин велел передать королю: “Так нельзя! Если король не придет, то мы начнем без него”. И король согласился начать танцы в другом зале. Согласился начать – это означает, что король начал танцевать. В день именин императрицы Екатерины папский нунций в Варшаве прождал несколько часов в приемной Репнина, чтобы поздравить его с этим праздником. У примаса католической церкви в Польше однажды зашел разговор о польских королях, которые были вынуждены бежать из страны и искать себе способы существования различными способами. Король Понятовский сказал, что в таком случае он оказался бы в очень затруднительном положении, так как он ничего не умеет. Князь Репнин его успокоил: “Извините меня, ведь Ваше Величество отлично танцуете”. Однажды в театре актерам пришлось долго ждать прибытия Репнина, хотя король уже сидел в своей ложе целый час. В другой раз князь назначил представление на среду Страстной недели, но кроме него самого и членов его свиты на спектакль никто больше не пришел. Карл Радзивилл (1732-1790), великий гетман Литвы, был очень богат, содержал на свои средства десятитысячное войско, но после поражения барской конфедерации в 1763 году бежал заграницу. В 1767 году этот любимец польской шляхты вернулся в Польшу уже сторонником Екатерины, был прощен и получил очень щедрое вознаграждение. Это “Пане Коханку” совершенно не говорил по-французски, всегда ходил в польском национальном костюме и очень любил выпить. В день рождения своей благодетельницы Екатерины Радзивилл устроил маскарад на три тысячи персон, во время которого было выпито огромное количество спиртного, в том числе 1000 бутылок шампанского. Чтобы удержать Радзивилла от пьянства и безобразного поведения во время сейма, Репнин поставил в его доме команду из 60 человек под началом полковника. На следующий день после окончания заседаний сейма совершенно пьяный Радзивилл пришел к Репнину и заявил, что теперь имеет право напиваться, сколько его душе угодно. Князь Николай Васильевич Репнин был чрезвычайно щедрым человеком. Так после смерти своего двоюродного брата он получил в наследство все имущество последнего, а также судебный процесс о 3000 душ с князьями Лобановыми, родственниками Репниных. Дело было решено в пользу Репнина, и князь получил известие об этом, находясь в армии. Он тут же послал ответ и доверенность: “Родовое имение принять во владение, а тяжебное - возвратить Лобановым”. Следует рассказать об одной из немногих неудач генерала Репнина, будущего фельдмаршала. В 1773 году граф Румянцев приказал корпусу Репнина двигаться на помощь частям Отто-Адольфа Вейсмана (генерала русской армии). Репнин был столь нерасторопен, что не успел к месту сражения, на котором русские были разбиты, а Вейсман погиб. Разгневанный Румянцев написал Репнину: “Прибавляйте силы вашему ползущему корпусу... Если вы это сделали при Минихе, вас повесили бы! Не подумайте, что я не могу сделать подобного... мое великодушие вас прощает”. [Вейсман (?-1773) происходил из Лифляндии и считался одним из лучших генералов времен Екатерины. Он был награжден орденом св. Георгия 2-ой степени. Его очень ценил Суворов, который в одном из писем заметил: “Вейсмана не стало – я остался один”.]

Конфуз с императором Когда император Николай II в дни юбилейных торжеств ступил на костромскую землю, колыбель дома Романовых, с торжественной и блестящей речью выступил городской голова Шевалдышев, по образованию юрист, за словом в карман не лазивший. Резким контрастом этому была встреча в дворянском собрании, когда "прославился" многолетний губернский предводитель дворянства Михаил Николаевич Зузин, имевший титул генерала по адмиралтейству. Он должен был с блюдом хлеба и солью приветствовать царя приличествующей случаю речью. Когда император с супругой в сопровождении великих князей и свиты вошёл в зал, Зузин громко провозгласил: "Ваше императорское величество!" Затем после небольшой паузы он, среди гробовой тишины, повторил эту фразу, после чего окончательно замолк, так как вся приготовленная речь выскочила из его головы. Прождав около минуты, царь сказал: "Да, это иногда бывает", – и, пройдя дальше, сам стал здороваться с дворянами. Кто-то догадался нарушить мёртвую тишину и махнул на балкон, откуда грянул оркестр и хор. После говорили, что этот приём прямо символизировал увядание российского дворянства. Конечно, после такого конфуза дворянство на следующих выборах прокатило Зузина на вороных. Простота нравов Однажды жарким летним днём компания купечества обедала на террасе гостиницы "Кострома", что рядом с присутственными местами за церковью Воскресения на Площадке. Среди обедавших находился и солигаличский купец, он же и солигаличский церковный староста, Николай Николаевич Собенников. В какой-то момент обедавшие углядели идущую по тротуару незнакомую даму и заспорили на десять рублей, естественный или искусственный у неё бюст. Исследование этого вопроса поручили Собенникову, который устремился за дамой, вошедшей в большую Московскую гостиницу, что на Павловской улице. Тогда Собенников обратился за разъяснениями к швейцару, за некоторую мзду, разумеется, кто такая и откуда. Швейцар сообщил, что дама "подходящая, и тогда Собенников постучался к ней в номер. Войдя к даме, Собенников обратился к ней с просьбой разрешить спор относительно её бюста, сказав, что он спорил на десять рублей за то, что бюст у неё натуральный и, если это так, то он готов выигрыш отдать ей. Дама сказала, что, безусловно, всё в натуре, но Собенников попросил, нельзя ли удостовериться. После этого дама вынула одну грудь довольно большого размера, и Собенников для убедительности дотронулся двумя пальцами до груди, после чего вручил ей с благодарностью десятку и помчался обратно на террасу получать свой выигрыш. В результате в выигрыше оказался ресторатор, так как эта купеческая компания гуляла до самой ночи. Нищие В Костроме было большое количество нищих и бездомных, которые жили тем, что ходили по домам и просили милостыню. Обычно им давалось по куску чёрного хлеба, который собирался ими в корзину, а потом продавался для корма коровам, так как съесть всего собранного за день хлеба было просто невозможно. Ютились они где-то по окраинам, а по воскресеньям и праздникам заполняли паперти многочисленных церквей. Зимогоры или золоторотцы относились к тому разряду людей, у которых даже не было сумы для сбора подаяний. Это были совершенно пропившиеся люди, которые все, что выпрашивали или зарабатывали, без остатка пропивали. Они не заботились о помещении для жилья, так как Волга всегда давала им возможность подработать грузчиками. Летом они спали где придется на природе, а в холодное время года их принимала специальная ночлежка, построенная на берегу Волги. За ночлег с них денег не брали, но с наступлением рассвета всех выпроваживали опять до вечера. Чей магазин? В Гостином ряду находился часовой магазин Азерского, на крыше которого была большая вывеска "Магазин Женева". Большинство костромичей полагали, что магазин принадлежит владельцу по фамилии Женев. Магазин "Конфекция" Недалеко от "Магазина Женева" располагался магазин с неведомым для костромичан названием "Конфекция", торговавший третьесортным готовым платьем, главным образом, из лодзинского материала. Магазин принадлежал Морковникову и был оборудован следующим образом: все окна были завешаны готовым платьем, так что в помещении царил полумрак, а с наступлением темноты зажигалась керосиновая лампа с каким-то голубоватым стеклом, дававшая очень мало света. Такие ухищрения не давали возможности покупателям разглядеть дефекты изделия или окраску материала. На попавшего или затащенного в "конфекцию" покупателя со всех сторон набрасывались два или три приказчика и начинали совать готовое платье прямо в лицо. Они жутко торговались, а если покупатель всё же уходил из магазина, то за ним мчались на улицу и тащили за полы обратно.

Невнятность речи Граф Петр Андреевич Шувалов (1771-1808) одно время был генерал-адъютантом Павла I. Известно, что император в минуты гнева или сильного волнения нечетко произносил слова, а то и глотал их. Однажды Павел вышел в дежурную комнату весьма не в духе и быстро проговорил Шувалову: "Позови Винцингероде". Шувалову же послышалось, что император сказал: "Положи винную ягоду в рот". Он бросился в буфет, где спросил винную ягоду, положил ее в рот и вернулся обратно, полагая, что исполнил повеление императора. Через час Павел вышел из кабинета и спросил: "Где же Винцингероде?" Тут-то все и разъяснилось. Павел расхохотался, сказал Шувалову: "Экой дурак!" - и вернулся к себе в кабинет, а Шувалов смог наконец вынуть изо рта винную ягоду. Еще Муравьевы Однажды император Павел в сопровождении Михаила Никитича Муравьева (1757-1807) приехал в Первый кадетский корпус. Обходя корпус, он спросил у одного кадета: "Как твоя фамилия?" Тот ответил: "Приказный, Ваше величество". Павел повернулся к Муравьеву: "Терпеть не могу приказных, они мне вовсе не нужны. Мне нужно поболее таких людей, как ваше превосходительство: быть этому мальчику Муравьевым". На следующий день Павел подписал указ о переименовании кадета Приказного в Муравьева. Вот происхождение одной из ветвей многочисленной фамилии Муравьевых. Остатки - пажам! Когда заканчивался ужин во дворце, император Павел брал со стола вазы с остатками конфет и бисквитов и бросал их содержимое в угол комнаты. Ему нравилось смотреть, как пажи, прислуживавшие за столом, старались наперегонки набрать побольше сладостей. Павел-корабел На спуске корабля "Благодать" на Адмиралтейских верфях присутствовал император Павел и множество гостей. Вот корабль тронулся с места, но до воды не дошел и остановился на полпути. Все ожидали страшного гнева императора и жестоких кар для строителей корабля, но вышло все иначе. Павел спокойно объяснил своим спутникам причину случившегося, показав свое хорошее знакомство с кораблестроением. Уважение к народу Когда Павел I прибыл в Москву на коронацию, он проделал весь путь от Тверских ворот до Кремля верхом, держа свою шляпу в руке. Этим он выражал свое уважение приветствовавшему его народу. Ограничение роскоши В Москве же Павел обратил внимание на то, что многие московские вельможи и богачи имеют выезды богаче, чем его придворные. Тогда последовал указ, запрещавший частным лицам запрягать экипажи цугом, а также иметь сопровождающих экипажи гайдуков и скороходов. Почтительный Буксгевден Однажды Павел решил наложить эмбарго на все шведские суда, находившиеся в российских гаванях. Граф Федор Федорович Буксгевден (1750-1811) пытался отговорить императора от этого опрометчивого шага, но Павел вспылил: "Как, разве я не господин у себя в доме?" Буксгевден спокойно, но почтительно, возразил: "Нет, ваше величество, взаимные международные отношения утверждены торжественными договорами, которых вы не можете нарушать, не оскорбляя чувства вашей справедливости". Павел некоторое время помолчал, потом обнял Буксгевдена и отменил свое решение. Чей указ? Среди поданных императору на подпись бумаг Павел обнаружил одну, где было написано: "По указу императорского Величества". Павел очень рассердился, что пропущено слово "Его", ведь можно подумать, что "по указу Ея Императорского Величества".

Борис Слуцкий однажды на семинаре рассказывал слушателям о социальной роли современной поэзии, о пятидесятитысячных тиражах сборников, не удовлетворяющих читателей, и в качестве примера упомянул о сборнике Ахматовой "Вечер", который был издан всего пятьдесят лет назад тиражом триста экземпляров. Слуцкий упомянул, что об этом ему рассказывала сама Ахматова, которая перевезла его на извозчике одним разом. Узнав об этом, Ахматова возмутилась: "Я перевозила книжки!? Или он думает, у меня не было друзей-мужчин сделать это? И он во всеуслышанье говорит, будто это Я ему сказала?" В конце жизни Ахматова иногда говорила: "Я теперь мадам Лярусс, у меня спрашивают обо всем". Второй муж Ахматовой, Шилейко, иногда говорил о ней гостям: "Аня поразительно умеет совмещать неприятное с бесполезным". О браке с Шилейко Ахматова говорила: "Это все Коля и Лозинский:"ЕгИптянин, егИптянин!.." - в два голоса. Ну, я и согласилась". [Шилейко был известным ассириологом и египтологом, переводчиком древневосточных текстов.] Однажды Мандельштама пригласили прочитать какой-то доклад в общество поэтов "Физа". ["Физа" - название поэмы Бориса Анрепа.] После слушания доклада Ахматова с Н.В. Недоброво на извозчике ехала на вокзал, чтобы попасть в Царское село. Дорогой Недоброво сказал: "Бог знает, что за доклад! Во-первых, он путает причастия с деепричастиями. А во-вторых, он сказал:"Все двенадцать муз", - их все-таки девять". Вспоминая этот эпизод, Ахматова добавляла: "Мандельштаму вовсе необязательно было знать больше того, что он знал... Он оживлял все, к чему ни прикасался, на что ни бросил взгляд. Но "отравительницу Федру" он все-таки исправил, когда Гумилев и Лозинский сказали ему:"Кого же она отравила?" И не надо изображать его выпускником университета, когда он сходил в лучшем случае на восемь лекций. И не надо связывать его с Соловьевым, и делать из него и Блока каких-то близнецов, Додика и Радика". Об отношении к людям Ахматова говорила: "Это кому как на роду написано. Как бы гнусно Кузмин не поступал, - а он обращался с людьми ужасно, - все его обожали. И как бы благородно ни повел себя Коля [Гумилев], все им было нехорошо. Тут уж ничего не поделаешь". Факты из биографии Николай Владимирович Недоброво оказал на Ахматову очень большое влияние. Некоторые считают, что именно он и сделал Ахматову той Ахматовой, которую мы знаем. Он был последователем Вяч. Иванова и резким противником акмеизма, написал об Ахматовой первую серьезную статью, посвятил ей несколько стихотворений. Недоброво считал себя одной из центральных фигур современности и вел себя соответствующим образом. Он умер в Крыму в 1919 году от туберкулеза. В 1914 году Недоброво познакомил Ахматову со своим самым близким другом Борисом Анрепом. Вскоре между ними вспыхнул роман, и Недоброво отошел на второй план у обоих. В феврале 1917 года Анреп самовольно покинул фронт и отплыл в Англию. Там он получил известность как создатель мозаичных полотен. Встретились они еще один раз, в 1966 году, в Париже, и по словам Ахматовой: "Мы оба не поднимали друг на друга глаз – мы оба чувствовали себя убийцами".