Yorik

Случайно попалось на западном аукционе, говорят Китай 7-10 вв.

Украшение воинского кожаного шлема.

Предыстория крестовых походов «Я стал крестоносцем для Бога и иду туда из-за моего греха. Пусть Он позаботится о том, чтоб я вернулся, ведь одна дама печалится обо мне, и о том, чтоб я встретил ее с честью: такова моя просьба. Но если она изменит любви, пусть Бог позволит мне умереть» (Альбрехт фон Йоханнсдорф. Перевод М. Лущенко) История подобна маятнику. Сначала идет в одну сторону, затем в другую. Сначала крестоносцы ходили походами в Сирию и Тунис, теперь из Сирии и Северной Африки толпы беженцев перебираются в Европу, причем и тех, и других влекла и влечет надежда на лучшую жизнь. Здесь у себя трудиться не хотим, а поедем туда, где все уже сделано за нас, либо Бога попросим, и он нам все даст. Вот она – леность человеческой натуры. Впрочем, для начала, то есть для того, чтобы понять причины так называемых крестовых походов на Восток, давайте мысленно отправимся в средневековую Европу и постараемся себе представить, что мы увидели бы там, окажись у нас в руках фантастическая «машина времени». Ну, прежде всего, что города малы по размеру, а деревеньки так и вовсе состоят всего лишь из нескольких домов. Дороги чаще всего грунтовые, а вымощенных камнем – совсем немного, да и те остались от эпохи Древнего мира и римского владычества, как и стоящие на реках каменные мосты в форме арок. Проповедь Папы римского Урбана II по случаю Первого крестового похода на площади в Клермоне. 1835 г. Картина художника Франческо Аеца (1791 – 1882). Зато повсюду высятся замки рыцарей-феодалов. Любой холм или возвышенность несут на себе укрепление, и так же укреплены христианские монастыри. Впрочем, кое в чем эта картинка довольно сильно отличается от привычных нам с детства образов, рожденных благодаря просмотру картинок в учебнике истории Средних веков. Далеко не все замки каменные. Отнюдь нет! Многие – и таких вокруг большинство, это просто грубые сооружения из дерева, покрытые известкой. Причем некоторые из них ещё и обиты… коровьими шкурами! Делалось это не эстетики ради – потому, что уж какая в этом эстетика, а чтобы предохранить от зажигательных стрел, ведь воевать их владельцам друг с другом, а то и с самим королем приходилось в ту пору очень часто! Несомненно, мы заметим, что здесь повсюду идет строительство. Строятся не только укрепления, но и многочисленные соборы – вначале приземистые и массивные романского типа. Ну, а позднее, с XII в., – устремленные в небо и украшенные шпилями и башнями – соборы готические. Интересно, что лесорубы и кузнецы ценятся в этом обществе выше, чем землепашцы. Ведь это именно они общими усилиями сводят леса, вырубая их под пашни. Вот почему, кстати, в западноевропейских сказках так часто упоминаются дровосеки: профессия эта в начале Средних веков была очень даже почетной и ответственной. Ведь девять из каждых десяти европейцев жили в деревнях, отделенных друг от друга необработанными землями и лесами, в которых обитали волки и дикие кабаны. Лесорубы не только корчевали лес, но и делали его проходимым. Впрочем, что толку в том, что между замками сеньоров и довольно редкими городами существовала хоть какая-то связь, когда людям очень часто не хватает питания, о чем мы тоже можем прочитать в тех же сказках братьев Гримм. Засуха, ураган, налеты саранчи – и вот уже целые области вынужденно голодают и молят Бога о заступничестве. Да и на кого им было надеяться еще, кроме как на Бога? Ведь их господин в замке нередко голодал, как и они сами – его несчастные крестьяне, поскольку кормился от их же трудов. Конец XI в. стал для всех особенно серьезным испытанием. Да, леса вырубались, строились замки и монастыри, однако успехи земледелия привели к тому, что население Европы стало расти. И хотя каждая вторая женщина в то время умирала в родах, ведь бабки-повитухи рук не мыли, количество едоков повсеместно стало увеличиваться. Причем особенно быстро увеличивалось количество детей в семьях рыцарей-феодалов, условия жизни которых были все-таки лучше, чем у тех же крестьян. И ничего плохого в этом бы не было, только каждый феодал по обычаю передавал все земли и замок своему старшему сыну, который и наследовал все его права и имущество. Но что же тогда оставалось делать младшим? Кто-то становился священником, кто-то шел на королевскую службу, но многие так и не находили себе места и становились самыми настоящими разбойниками, грабившими всех подряд. Церковь пыталась ограничивать произвол феодалов, вводя так называемый «божий мир» – то есть время, в которое запрещалось воевать, однако помогало это мало. Неудивительно, что в условиях постоянных грабежей и убийств, к которым добавлялись еще и периодические неурожаи, засухи и падеж скота, люди искали себе спасение в религии. Вот почему количество паломников к святым местам – и прежде всего к Гробу Господню в Палестине – постоянно росло. Так, только в 1064 году епископ Гюнтер Бамбергский привел туда семь тысяч паломников, мечтавших таким образом очиститься от своих прегрешений и впоследствии оказаться в раю. И всех надо было накормить и обеспечить ночлегом. А ведь были группы и поменьше и все они стремились в Иерусалим, чтобы пройтись ногами по плитам, по которым ступала нога Христа и, приложившись к его святыням, обрести милость Господа, а с ней здоровье и удачу в делах! Владевшие им арабы не препятствовали христианам, но очень часто жестоко оскорбляли их религиозные чувства. Так, в 1010 году халиф Хаким, например, приказал разрушить храм Гроба Господня, а римский папа в ответ тут же начал проповедовать священную войну против мусульман. Однако Хаким вскоре умер, разрушенные постройки были восстановлены, и война так и не началась. Но, что же это получалось? Жизнь в Европе становилась год от года все более трудной, а единственная, по сути дела, надежда на спасение – легендарная святыня христианства Гроб Господень – была в руках у мусульман, и поклониться ему становилось все труднее и труднее. Оставалось одно: вернуть силой святыни, от которых едва ли не каждый христианин той эпохи ждал себе спасения. Вот так и начались столь известные всему миру походы на Восток, получившие впоследствии названия «крестовых» и вот именно так и появились первые крестоносцы в Европе. Впрочем, появились здесь они отнюдь не сразу и не вдруг. То есть вроде бы мы знаем, что первый такой поход на Восток провозгласил римский папа Урбан II в 1096 году, однако он только сказал об этом вслух. А вот кто именно об этом впервые подумал? Кто взращивал эту идею, имел её в виду, занимаясь обыденными мирскими делами? Или в то время все-таки был какой-то интеллектуальный центр, откуда она распространилась среди многих людей, а уже один из римских пап явился её главным выразителем. Найти ответы на эти вопросы попытался французский историк Луи Шарпантье. Он считает, что впервые идея похода против неверных за освобождение Гроба Господня, а может быть и ради каких-нибудь других важных целей – кто знает, пришла в голову римскому папе ещё тысячного года – Сильвестру II. Он сумел заставить знатных сеньоров, промышлявших до этого грабежом и разбоем, принять «божье перемирие», то есть был по-настоящему «пастырь добрый», хотя особой святости римско-католическая церковь за ним и не признает! До избрания папой он был бенедектинским монахом Гербертом, причем прославился как талантливый математик, изобретатель и в таковом качестве даже усовершенствовал церковный орган. Причем, пройдя обучение в Испании, он отнюдь не жаждал войны с маврами, захватившими к этому времени значительную часть Испании, отнюдь нет. Свою идею крестового похода он выдвинул, имея перед собой главную цель – Иерусалим, почитавшийся в то время центром мира. При этом влияние христианской церкви в Европе непрерывно росло, западные феодалы теснили византийских, а герцог Гийом ещё и завоевал Англию. То есть власть Рима очень жестко распространялась вплоть до самых окраин христианской Европы. Способствовал этому и папа Григорий VII, известный как «папа Каноссы» и просвещенный реформатор календаря, и… тоже бенедиктинец, поскольку это он приложил немало сил, чтобы все те же самые норманны установили свою власть ещё и в Южной Италии! Григорий VII решил лично возглавить поход против неверных. Последовать за ним согласились 50 000 энтузиастов, однако конфликт с германским императором заставил его отказаться от этой идеи. Его преемник, папа Виктор III повторил призыв своего предшественника, обещая его участникам прощение грехов, но лично участвовать в нем не пожелал. Жители Пизы, Генуи, и ряда других итальянских городов, постоянно страдавших от набегов пиратов-мусульман, снарядили флот, отплыли к берегам Африки и там сожгли два города в Тунисе, но широкого отклика в Европе эта экспедиция не получила. Кстати, Григорий VII также намеревался поддержать Византию в её борьбе против тюрков. Так что совсем не удивительно то, что в 1095 году очередной папа и опять-таки бенедиктинец Урбан II в очередной уже раз провозгласил поход на Восток. Удивительно, что это не было сделано ещё раньше. Но если все эти папы были бенедектинцами… то, разве не говорит это о том, что идея эта родилась именно среди монахов ордена св. Бенедикта, и нашла свое воплощение конкретное воплощении в этом призыве?! Другое дело, что правильнее будет сказать, что подлинным вдохновителем похода оказался отнюдь не папа, а нищий отшельник Пётр Амьенский, прозванный Пустынником, выходец из Пикардии. Во время своего посещения Голгофы и Гроба Господня, видя притеснения со стороны мусульман, он почувствовал сильное негодование. Добыв у патриарха письма с просьбой о помощи, Пётр направился в Рим к папе Урбану II, после чего, облачившись в рубище, босой, и с распятием в руках, пошел по городам Европы, повсюду проповедуя идею похода ради освобождения восточных христиан и Гроба Господня. Тронутые его красноречием простолюдины, видели в нем святого, и даже, как об этом пишут многие авторы, «почитали за счастье отщипнуть клочок шерсти от его осла на память». Так идея похода распространилась в народных массах очень широко и стала по-настоящему популярной. Но, разумеется, никакая пропаганда не может быть успешной, если в основе неё не лежит вполне конкретное действие, событие либо… информация о нем, пусть даже и не всегда точная. Ведь на то, что происходило на Западе, события на Востоке влияли самым непосредственным образом, хотя в условиях отсутствия современных суперлайнеров и спутниковой связи известий оттуда дожидались годами! Так не совсем точной была и та информация, что заключалась в словах папы Урбана II на Клермонтском соборе, где он произнес буквально следующее: «От пределов иерусалимских и из града Константинопольского пришло к нам важное известие, да и ранее весьма часто доходило до нашего слуха, что народ персидского царства, иноземное племя, чуждое Богу, народ упорный и мятежный, неустроенный сердцем и неверный Господу духом своим, вторгся в земли этих христиан, опустошил их мечом, грабежами, огнем... Кому выпадает труд отомстить за все это, вырвать [у них] захваченное, кому, как не вам, которых Бог превознес перед всеми силою оружия и величием духа, ловкостью и доблестью сокрушать головы врагов, кои вам противодействуют?» Но могущественным врагом христиан был совсем не народ из персидского царства, а турки-сельджуки – мусульмане-кочевники тюркских племен, вожди которых числили себя потомками некоего Сельджука. Турки-сельджуки происходили из Центральной Азии, в XI веке они под началом Тогрула вторглись в Персию, а к середине столетия продвинулись и на Ближний Восток. В 1055 г. сельджуки захватили Багдад, богатейший город Ближнего Востока, а к 1064 г. серьезно потеснили Грузию, завоевали Армению и Азербайджан. Спустя четыре года, в 1068-м, под руководством султана Арслана, они приступили к завоеванию территории Византийской империи. Хотя с другой стороны именно эти подробности-то и были не важны. Как говорится – «был бы человек, а вина ему найдется!» Западноевропейский рыцарь XI в. был подобен металлической статуе. Да и Византия уже давно не была той великой державой, на которую Европа равнялась во всем, как на наследницу великих римских традиций. Два столетия непрерывных войн с болгарами, руссами и южноитальянскими норманнами заставляли ее направлять свои войска то на север, то к Средиземному морю, да и внутри самой страны не прекращалась борьба за власть. Когда турки создали им угрозу на восточных рубежах империи, византийцы бросили против них большие силы, но 26 августа 1071 года в битве при Манцикерте потерпели серьезное поражение, в результате которого в плену у сельджуков оказался сам византийский император Романа IV Диоген. Затем в 1077 году на захваченных землях турки основали Конийский (или Румский, Ромейский) султанат – государство со столицей в Конье, и постепенно расширили свои границы почти на всю Малую Азию. Новый император Византии, Алексей I Комнин, уже не располагал людскими ресурсами для борьбы с таким серьезным врагом. Но что-то делать все равно было надо. И тогда он в отчаянии обратился с письмом к папе Урбану II, и попросил его содействия в освобождении утраченных земель с помощью военной силы стран Запада, способной бороться с экспансией «народов персидского царства» с Востока. Послание басилевса понравилось папе сразу по двум причинам. Во-первых, теперь он имел возможность возглавить завоевание Святой Земли на вполне законных обстоятельствах. Во-вторых, отправляя значительную часть воинов на Восток, он удалял их из Европы, что сразу решало множество проблем. И вот 18 ноября 1095 года папа Урбан II созвал в Клермоне епископский собор, который должен был решить ряд назревших церковных проблем. Так как собор проходил во Франции, на него в основном прибыли епископы-французы. Но, завершая собор 27 ноября, папа произнес публичную речь перед огромным скоплением народа, в которой он обратился уже не к прелатам, а непосредственно к людям на площади перед дворцом, где проходил собор. И хотя точный её текст до нас не дошел, многим из тех, кто её слышал, она так врезалась в память, что впоследствии они смогли её записать и пусть и своими словами, донести её до наших дней. В частности о том, что там было сказано, можно прочитать в «Иерусалимской истории» Фульхерия Шатрского (французский священник, хронист Первого крестового похода), который в этой истории сообщает, что, изложив собравшимся все обстоятельства, связанные с противостоянием восточных христиан и их турецких завоевателей, папа сказал следующее: «С просьбой об этом деле обращаюсь к вам не я, а сам Господь, поэтому призываю вас, провозвестники Христовы, чтобы собрались вы все – конные и пешие, богаты и бедные – и поспешили оказать помощь уверовавшим в Христа, чтобы отвратить, таким образом, то поганое племя от разорения наших земель. Я говорю об этом находящимся здесь, а прочим передам [потом]: так повелел Иисус! Всем тем, кто, отправившись туда, в пути или при переправе, либо же в сражении с язычниками, окончит свою смертную жизнь, то тотчас получит отпущение грехов [своих]. И от того это обещаю всем, собирающимся туда отправиться, что правом таким наделен от Господа. О какой же это будет позор, если племя столь презренное, низменное, прислуживающее дьяволу одолеет народ, наделенный верой во всемогущего Господа и славящийся именем Христа. О сколько вам будет упреков от самого Господа, если вы не окажете помощь тем, кто, как и вы, уверовали в Христа. Ступайте на славную битву против неверных, которая начинается, – сказал папа, – и будут вознаграждены те, кто по своему обыкновению вел здесь частые войны против верующих. И станут войнами Христовыми те, кто прежде разбойничал. Пусть достойно сражаются против варваров те, кто прежде воевал против своих братьев и родных. Сейчас раздаются вечные награды тем, кто прежде служил за жалкие солиды торговца. Те, кто ранее [тщетно] терзали свое тело и душу, сейчас будут биться за двойную награду. Несчастные и бедные сейчас, там станут богатыми и сытыми; недруги Господа здесь, там станут его друзьями. Вознамерившиеся отправиться в дорогу, пусть не откладывает это, но, собравшись вместе в подходящих местах, перезимуют и в следующую весну, ведомые Господом, как можно быстрей отправляются в путь». Западноевропейский рыцарь XI в. и устройство щита. Понятно, что такое красноречие, да ещё из уст самого наместника Христа на земле просто не могло не найти отклика в сердцах собравшихся и они тут же закричали, что так хочет Бог! В знак того, что они выбрали свой путь, собравшиеся на площади в Клермоне вроде бы тут же начали нашивать на свою одежду кресты. И вот здесь мы встречаемся ещё с одной исторической несообразностью. Так, тот же Фульхерий Шатрский писал: «О, как приятно и радостно было нам всем видеть эти кресты, сделанные из шелка или вышитые золотом, которые пилигримы, будь они воинами, клириками или мирянами, носили на плечах своих плащей, после того, как по призыву папы дали обет отправиться [в поход]. Воистину воины Господа, которые готовились к битве во славу [имени] его, по праву должны быть отмечены и вдохновлены таким знаком победы». И сразу возникает вопрос, как же тогда другие авторы сообщают о том, что пилигримы разрезали на полосы платки или отрывали полосы материи от одежды и нашивали их себе на плащи? Причем в ряде мест указывается, что кресты эти были из ткани красного цвета, но также алого и белого цвета, а иные, мол, так и вовсе выжигали себе крест на теле! Было бы ничуть не удивительно, если бы мы знали, что эти кресты были подготовлены для собравшихся в Клермоне заранее (!), поскольку при богатстве римских пап сшить и даже расшить золотом несколько тысяч крестов большую проблему не составляло. И потом, ну кто же в то время постоянно носил одежду красного и белого цвета, не говоря уже о совершенно сомнительных тогда «платках»! Так что, скорее всего все эти кресты, причем в большом количестве, были приготовлены заблаговременно, и уже здесь, в Клермоне, их раздавали всем желающим, чтобы ещё больше подогреть их религиозные чувства и также чувство собственной значимости. Ведь вышитые золотом кресты (хотя может быть, что это и была всего лишь золотая канитель), представляли собой весьма ценную вещь, и были… просто красивы! Это могли быть и ленты красного и белого шелка, которые прямо здесь на месте отматывали на куски и отрезали, а уже сами «крестоносцы» нашивали их на одежду в форме креста! То есть кресты у первых крестоносцев были самой простой формы: либо в форме классического греческого прямого креста с равносторонними концами, либо это были латинские кресты, а может быть у кого-то был даже папский крест. Ведь на нем было больше поперечин, и вдруг от этого на человека, носящего этот крест, снизойдет больше святости? Шлем сервильер XIII – XIV гг. Служил в качестве шлем-подшлемника под «большой шлем». Однако такие же шлемы были главным средством защиты для воина и в 1099 г. (Муниципальный музей Торрес-де-Куарт-де-Валенсия, Валенсия, Испания). Причем интересно, что «крестовым походом» это «мероприятие» пока ещё никто не называл. Как и до этого в ходу было слово «expeditio» или «peregrinatio» – «экспедиция» или «паломничество», то есть речь шла вроде бы об обычном паломничестве, но с оружием. А ещё папа обещал его участникам полную отмену всех наложенных на них епитимий, то есть прощение их прежних грехов. Но сами крестоносцы – в большинстве своем люди темные и невежественные (потому как иных в то время нужно было ещё поискать!) вряд ли понимали такие тонкости. Скорее всего, большинство из них наивно полагало, что папа вообще отпустил им все грехи, как прошлые, так и все будущие, ведь они же выступали не просто в поход, а в поход за веру, да ещё и осененные знаком креста! Рис. А.Шепса Автор: Вячеслав Шпаковский https://topwar.ru

Доспехи и оружие конкистадоров «Братья, последуем кресту; имея веру, сим знаком победим» Эрнандо Кортес Конкистадоры, то есть «завоеватели» представляли собой массу мелкопоместного дворянства, по большей части разорившегося и нанимавшихся в армию, чтобы хоть как-то существовать. Можно было воевать в Европе, но еще интереснее («судя по слухам») было воевать в Новом Свете. Вот они туда и отправлялись при первой же возможности. Как и воины других европейских стран эпохи Возрождения, испанцы ходили в одеждах идеализирующих форму человеческого тела, но очень скоро в связи с усилением католицизма, вызванного победой Реконкисты, внешний их вид сделался суровым и консервативным, а в одежде стали преобладать темные цвета. Если наемники-швейцарцы щеголяли в штанах и камзолах разных цветов с разрезами и пуфами, носили шапочки и береты, украшенные перьями, то испанцы, напротив, облеклись во все черное, а уж иметь на одежде разрезы (демонстрирующие нижнее белье) и вовсе считалось грехом. Жертвоприношение богам. Именно против этого больше всего восставали испанцы и этого же больше всего они боялись. Изготавливалась одежда из шерсти и льна. Шелковые ткани были дороги, также как и мех и для простых солдат просто недоступны. Обычной одеждой была рубашка из белого полотна, заправленная в рейтузы с пришитым спереди гульфиком, причем, чтобы они не спадали, их привязывали шнурками к верхним частям одежды. К ним относились камзол и дублет, но разницы между этими видами одежды практически не существовало. Рукава были длинные и либо пришнуровывались к проймам, либо пришивались. Ноги у всадников закрывали высокие сапоги, тогда как пехотинцам приходилось довольствоваться кожаными башмаками. Примерно в 1530-х годах рейтузы стали подразделяться на верхние – потом они превратились в штаны и нижние – превратившиеся в носки. Кафтан и дублет в это время застегивался сверху донизу на пуговицы или крючки, и так как штаны их полы больше не закрывали, с их фасоном начали экспериментировать. На голове носили плоские шапки-таблетки, лихо сдвинув их на ухо. И солдаты, и матросы носили шапки с подвернутыми краями, удобными в качестве подшлемников. Плащ со множеством складок на спине в это время стал коротким, длиной до колен. Интересно, что находясь среди индейцев, испанцы часто получали от них одежду в подарок. Так что испанец мог носить и индейский тильматли вместо своего собственного плаща и расшитый перьями жакет шиколли… одежду местных жрецов, которая дарилась им в знак уважения к их «волшебному» могуществу. Что касается доспехов, то (хотя это и удивительно) лишь некоторые из воспоминаний участников колонизации Нового Света написали в них о том, какие доспехи они имели. И вот тут возникает вопрос, на который нет ответа: или доспехи были настолько обыденными, что про них и писать-то не стоило, либо… использовались они испанцами очень мало. Многочисленные рисунки, сделанные индейцами, в частности в Тлашкаланском манускрипте, показывают нам испанцев с мечами и щитами, но без доспехов. Однако всадников испанских современник описывает как людей, «хорошо защищенных броней», а индейцы, что все они были «железными людьми», то есть «закованы в железо». Какие выводы можно из этих сообщений сделать? Во-первых, что в доспехах рядовые воины не ходили, во-вторых, что латы везли с собой на вьюках и раздавали перед боем. Кроме того известно, что многие пехотинцы в армии Кортеса носили хлопковые индейские панцири, вполне удовлетворительно защищавшие их от стрел и камней. Известно, что чистоплотностью испанцы не отличались, что их одолевали насекомые, а как почесаться в стальной кирасе, которая мало того, что страшно нагревается на солнце, так что и ржавеет и ее нужно постоянно чистить. Известно, что к 1500 г. испанцы познакомились со шлемом кабассет, а через 30-40 лет у них появился и самый популярный шлем XVI в. морион. Вот только сами конкистадоры морионов не носили. Им приписали их, глядя на других испанских солдат, воевавших в Европе. Неизвестно также использовали ли всадники Кортеса полные латы, или у них были латы «в три четверти», без защиты ног. В то время самым популярным шлемом всадника рыцарского звания был шлем армэ. Но в жаре пользоваться им было, скорее всего, просто невыносимо. Другой вид шлема – бургиньот, имел козырек, нащечники и назатыльник. Популярным средством защиты оставалась кольчуга, что подтверждают изображения тех же немецких наемников. Однако и кольчуги и все прочие металлические доспехи везти через океан было очень дорого и не практично. Огнестрельное оружие, порох и стрелы к арбалетам были куда нужнее. Шлем морион. Национальный исторический парк Табак Пресидио, Аризона. Наконец – и рисунки это подтверждают, испанцы широко применяли щиты. Как металлические, способные отразить любой камень или стрелу, так и деревянные, усиленные металлом. Использовался также мавританский щит из кожи – адарга, имевший форму сердца и склеенный из нескольких слоев кожи. Вот он был и легким, и прочным, и его можно было бы сделать даже в Америке. Так что в целом вид у испанских конкистадоров был совсем не такой пышный, какими их иногда изображают в миниатюрах из «белого металла», а совсем наоборот: это были обросшие бородами оборванцы, нередко в одежде самого диковинного вида, обутых в индейские сандалии, но с мечами и щитами в руках. Рапира. Толедо 1580 г. 1570 г. Длина 123,8 см. Метрополитен музей, Нью-Йорк. Меч – оставался главным видом холодного оружия и не сильно изменился с эпохи Средневековья. Длина – 90 см, клинок обоюдоострый, рукоятка с перекрестием и нередко скульптурной головкой в традициях новой моды. Появились рапиры, которые были длиннее меча, которыми было удобнее колоть, с развитой гардой. В Европе все это имело значение, а вот в Новой Испании особого значения эти изыски не имели, там и старый меч был хорош! Кроме того пехотинцы имели алебарды, а всадники – длинные копья. Традиционно длинные копья пехотинцев использовались для защиты аркебузиров и мушкетеров, перезаряжавших свое оружие. Для ведения боя на дальней дистанции испанцы применяли арбалеты, стрелявшие стрелами около фута длиной, которые обладали большой пробивной силой. Старые модели, в которых тетиву натягивали про помощи крючьев на поясе или полиспастом, ушли в прошлое. Для ее натяжения теперь применялся «нюрнбергский вороток» или «вертушка» с зубчатой рейкой и шестеренками. Применялся и рычаг типа «козья нога» – устройство и вовсе простое. Сам арбалет был по-прежнему очень прост. Ложа, лук (часто, как и раньше деревянный!), спусковой механизм. Оружие можно было легко починить, что для солдат Кортеса имело большое значение. Нюрнбергский вороток. 1727 г. Вес 2,942 г. Метрополитен музей, Нью-Йорк. Аркебузы и мушкеты к моменту похода Кортеса представляли собой достаточно современное вооружение с фитильным замком. Длина мушкета составляла примерно 4 фута, а калибр мог достигать 20-мм. Сравнивая арбалет и мушкеты с аркебузами (последние были легче мушкетов) нужно иметь в виду, что первые в условиях тропиков были надежнее. Огнестрельному оружию требовался порох, который в походных условиях было не сделать и который доставляли из-за моря. Но огнестрельное оружие оказывало огромное психологическое воздействие на индейцев. Огонь, дым, пули, которые были не видны в полете и от которых было невозможно увернуться, но которые, тем не менее, убивали, оказывали на них деморализующее воздействие. Известно, что для своей экспедиции 1495 г. Колумб заказал 200 нагрудных кирас, 100 аркебуз и 100 арбалетов, то есть последние использовались в равной мере и, видимо, дополняли друг друга. Артиллерийские орудия были казнозарядными, калибра 2 и 3 дюйма, причем первоначально это были корабельные пушки, приспособленные действовать на суше. Дальнобойность их достигала 2000 м и даже на этом расстоянии их ядра обладали определенной убойной силой, а на более близком расстоянии одним ядром могли убить пять и более человек. Применялась также и картечь, еще более убийственная вблизи. Так как индейцы бросались на испанцев плотными массами, потери их от огня артиллерии было просто огромными. Как это хорошо видно на этих двух иллюстрациях из «Льенсо де Тлашкала» («Полотно из Тлашкалы») ок. 1540 г. конкистадоры сражаются вместе со своими индейскими союзниками, в частности воинами из города Тлашкалы, ненавидевших ацтеков. И у некоторых из них в руках европейские мечи, хотя снаряжение индейское. На верхнем рисунке всадник имеет защитное снаряжение. На нижнем – нет. Американский музей естественной истории. Тактика применения оружия в бою была примерно следующей. Сначала огонь вела артиллерия. Затем по индейцам давали залп аркебузиры, и пока они перезаряжали свое оружие, их поражали стрелами арбалетчики. Наконец, солдаты с круглыми металлическими щитами и мечами убивали отдельных прорвавшихся, после чего окончательно деморализованных воинов преследовала и добивала конница. Известно, что при осаде и штурме Мехико использовались и более тяжелые пушки, причем названия их известны. Неизвестен только их калибр, поскольку авторы мемуаров об этом ничего не написали, а почему – никому неизвестно. Следует отметить то обстоятельство, что завоевание Ацтекской империи зачастую изображается как легендарное событие и объяснения ему находят такие же – легендарные, то есть несколько сотен доблестных испанцев с несколькими пушками, лошадьми и мушкетами низринули могучее государство из-за… того, что… На самом деле (хотя это все так), главная причина заключалась в том, что ацтеков ненавидели покоренные ими племена. По этому поводу еще в 1791 году мексиканский ученый и журналист Джозеф Антонио Альсате Рамирес, писал: «Пусть нам не говорят, что несколько сотен испанцев покорили новую Испанию. Скажем, что могущественные армии объединенных и вдохновленных предприимчивыми испанцами индейцев сражались вместе с ними против ацтеков рука об руку, и тогда… это будет правильно по отношению к истории этого завоевания». Автор: Вячеслав Шпаковский https://topwar.ru

Сегодня многие народы (и государства!), а уж про отдельных граждан я и не говорю, ну просто одержимы идеей удревнить свои корни и доказать всем и каждому, что вот именно его народ самый… был самым продвинутым во всех отношениях. Почему? Да потому, что сейчас реально все решает производительность труда! У кого она выше, тот и гегемон всему. И тогда люди пытаются искать утешения в прошлом, мол, это сейчас так, а вот в прошлом… А что в прошлом? Что мы знаем о древних культурах на просторах Евразии, какие артефакты они после себя оставили? Как и с кем воевали, а так же – чем именно? Ладьевидный каменный топор из Финляндии. Обратимся к археологическим находкам переломной эпохи, от каменного века к веку металлов, и узнаем, что на территориях Центральной и Восточной Европы в период 3200 г. до н. э./2300 до н. э. — 2300 г. до н. э./1800 г. до н. э. существовала «культура боевых топоров». Впрочем, есть у нее и более миролюбивое название – «культура шнуровой керамики», что связано с характерным орнаментом на ее сосудах. Считается, что она охватывала значительную часть континентальной Европы, кроме тех стран западного атлантического и средиземноморского региона, где обитали совсем уже древние доиндоевропейские народы (лигуры, иберы и др., и предки нынешних басков), и севера Скандинавии, где поселились предки саамов. Основные культуры медного века Европы. Название культуры возникло из-за обнаруженных в мужских погребениях каменных боевых топоров. Хотя кто-то предпочитает название «шнуровая керамика» и культура «одиночных могил», что связано с характерным орнаментом на керамике и погребальным обрядом. Ряд ученых связывает происхождение всех «культур боевых топоров» (а их известно несколько в разных регионах) с катакомбной культурой (погребения в катакомбах) южной Европейской части Восточной Европы. Другие выводят культуру боевых топоров из более ранней ямной культуры (погребение в ямах). Считается, что на западе она стала наследницей более ранней культуры воронковидных кубков, а вот на территории современной Балтии и Калининградской области культура шнуровой керамики, скорее всего, является культурой пришельцев. На востоке, она была совершенно новой культурой, с более ранними местными культурами не связанной. Каменные топоры катакомбной культуры. Жили представители этой культуры в очень маленьких поселениях, содержали скот и занимались земледелием. Возможно, что они вели полукочевой образ жизни – когда поля истощались – шли дальше. Для перекочевок использовался колесный транспорт – волы, запряженные в повозки, низкорослые лошади использовались всадниками, а вот главным их домашним животным была явно свинья! Своих умерших они погребали в неглубоких могилах (около 1 метра), причем мужчины в них лежали, скорчившись на правом боку, а женщины – на левом. Причем все лицом на юг. Погребения зачастую располагались рядами, но в могилах мужчин всегда лежит каменный боевой топор! В это же самое время существовала и культура колоколовидных кубков и она имела похожую погребальную обрядность, и вот эти-то две культуры и занимали тогда большую часть территории Западной и Центральной Европы. Что же касается антропологического типа, то представители этой культуры имели длинные и узкие черепа с высоким лбом и сводом, так что их легко отличить от всех прочих. Типичная шаровидная амфора из раскопок в Пятра-Нямц. Скорее всего, данную культуру следует рассматривать как одну из ряда индоевропейских культур. Причем одно время считалось, что это протокультура всех европейских индоевропейцев вообще. Но сейчас «культуру боевых топоров» считают одной из крупных ветвей древних народов Европы – протобалтославян на востоке и протогерманцев, протокельтов, и протоиталийцев на западе. Ну, а наличие в могилах боевых топоров указывает на их воинственность. Очевидно, что жизнь тогда была такая, что без каменного боевого топора тем людям было не прожить! Поскольку региональных культур «боевых топоров», имевших свои особенности, было довольно много, есть смысл хотя бы в общих чертах познакомиться с каждой из них. Начнем со шведско-норвежской, самой северной, поселения которой известны даже за Полярным кругом и которая имеет даже собственное название: «культура ладьевидных топоров». В Скандинавии нашли около 3000 топоров этой культуры, причем время ее распространения получило название «периода раздробленных черепов». Это указывает, что переселение в этот район узколицых пришельцев с боевыми топорами явно носило характер вторжения, и что пользовались ими они явно мастерски! Финская «культура боевых топоров» являлась культурой охотников, живших в лесах. Находок, сделанных при раскопках поселений на этой территории, очень мало. В Центральной Европе главный вид находок – керамика, украшенная отпечатками веревок, причем посуду находят как в могилах женщин, так и в могилах мужчин. На востоке известны среднеднепровская культура и фатьяновская культура в верховьях Волги. Некоторые из исследователей выделяют и балановскую культуру, которую относят к восточному варианту фатьяновской. От среднеднепровской культуры осталось мало следов, хотя она занимала удобный путь из степей в Центральную и Северную Европу. Как видно из ее названия, она располагалась по течению Днепра и его притоков в районе между Смоленском и Киевом. По времени она совпадает с катакомбной культурой в Северном Причерноморье. Ну, а теперь о том, что стало своего рода «визитной карточкой» племен данной культуры – каменных просверленных боевых топорах! Их находки встречаются на всей территории расселения этих племен повсеместно. Но они разные! По классификации, например, Д.А. Крайнова, только основных типов топоров характерных для фатьяновской культуры можно насчитать шестнадцать, и девять для среднеднепровской культуры. А еще есть от трех до пяти подтипов, так что для неспециалиста все эти топоры сплошная головная боль. Типичный топор-колун. Краеведческий музей г. Пятигорска. Как бы там ни было, а самой ранней формой этого оружия был топор-колун. Такие топоры находят и в Курской, и в Орловской, и Белгородской, и в Липецкой областях. Этими топорами можно было с успехом и деревья рубить и черепа разбивать. Однако позднее, во второй четверти II тысячелетия до н.э. основным типом топора стал топор-молоток с вытянутым обухом. Затем в верхневолжском регионе появились топоры в форме лопасти – очень красивые и изящные каменные изделия. Находят их в Костромской, Ярославской и Тверской областях, но со временем форма топоров все более и более упрощается и красоты в них уже особой нет. Почему? Видимо, с переходом к более мирной жизни, так как в погребениях стало больше орудий труда, нежели оружия. Ну, а потом на смену камня здесь и вовсе пришла медь, хотя внешне первые медные топоры были еще очень похожи на каменные. Правда, на территории бывшего СССР таких топоров найдено всего около 30, что явным образом указывает на то, что это была большая редкость. Еще более редкими являются медные наконечники копий. Известно всего пять находок, из которых три относятся к фатьяновской культуре, а два – к среднеднепровской. Обычно наконечники эти кованые, имеют втулку с отверстиями для гвоздей и орнамент. Фатьяновская культура на территории Восточной Европы. Затем идут кремневые наконечники дротиков и стрел, разнообразием не отличающиеся. В большинстве своем они имеют черешок и два отведенных в сторону шипа, так что ранения, наносимые ими, могли быть очень серьезны. Скорее всего, эти наконечники служили для боевых стрел, но вот характерны такие находки главным образом для московско-клязминской и окско-деснинской групп погребений. Возможно, что это связано с расцветом военного искусства у фатьяновцев, которые стали пренебрегать рукопашным боем, и уже более полагаться на лук и стрелы. Кстати, фатьяновцы хоронили своих умерших также в скорченном положении, мужчин, как правило, на правом боку, но головой на запад, а женщин на левом и головой на восток! Булава из краеведческого музея в г. Пятигорске. Очень редко находят так называемые «метательные камни». Это каменные шары небольшого размера и очень хорошо отполированные. Возможно, что это камни для пращи, но уж что-то слишком они тщательно обработаны. В лесной местности такие камни могли, скорее всего, применяться в качестве навершия для так называемой «гибкой палицы» – очень популярного оружия индейцев-дакота. Камень обертывался кожей и прикреплялся к деревянной рукоятке таким образом, что соединение было не жестким. Удар таким оружием по голове (даже через меховую шапку) носил, безусловно, сокрушительный характер. Ну, а сверлили каменные топоры при помочи лучкового стационарного сверла, вот почему раньше, чем появился лук, они также появиться не могли. В качестве сверла использовался либо деревянный стержень (рабочим телом служил кварцевый песок) либо пустотелая кость, надетая на палку. И палок, и костей было много, а уж песка и подавно! Один «пилил» топор с помощью лука, а его помощник, либо помощники, занимались тем, что готовили ему «сверла». Вот так, буквально на «потоке», эти топоры и создавались, хотя после черновой обработки их нужно было еще долго обтачивать, шлифовать и полировать! Ладьевидный полированный каменный боевой топор раннего бронзового века из Национального музея истории и культуры Беларуси. Почтовая марка республики Беларусь. Автор: Вячеслав Шпаковский https://topwar.ru

Кому принадлежат достижения талантливого человека? Конечно, его стране, но также и всему миру, которому в первую очередь ведь важен результат, а не его национальность. Вот, например, отец российской космонавтики Константин Эдуардович Циолковский… происходил из польского дворянского рода Циолковских, но разве его польские корни имели для него какое-то особое значение? Однако у Польши тоже был «свой Циолковский», причем – и это самое интересное, задолго до нашего времени… Казимеж Семенович. А было так, что в бурное время правления польского короля Владислава IV (1595 – 1648 гг.) артиллерия в Польше развивалась быстрыми темпами, так что пушки в королевских арсеналах отливались одна за другой. Технология их изготовления – литье из пушечной меди или чугуна, было делом сложным и требовавшим хорошей выучки и больших знаний. Поэтому пушечных дел мастера очень ценились и получали хорошее жалование, а уж своим образованием иной раз не уступали и тогдашним университетским профессорам. Одним из таких специалистов был Казимеж Семенович – кадровый военный, отправленный королем учиться пушечному делу в Голландию. А Голландия в то время славилась своим инженерным делом, артиллеристами и военными специалистами во многих областях военного дела. Недаром и наш царь Петр Первый тоже туда поехал и именно там постигал азы наук. И вот там-то в Голландии в 1650 году Семенович и издал книгу своего сочинения, имевшую латинское название «Artis magnae artilleriae paris prima», что можно перевести как: «Великое искусство артиллерии часть первая». И этот труд прославил имя этого поляка по всем странам тогдашней Европы. В 1651 году эта книга была переведена на французский язык, в 1676 – на немецкий, в 1729 году – английский и опять на голландский. Затем уже в ХХ веке в 1963 году ее перевели на польский язык, а в 1971 году появилась и на русском. Причем в третьей книге, которая называлась De rochetis («О ракетах»), и были сделаны его ставшие пророческими рассуждения о будущем ракетной техники. Начал он с того, что проанализировал труды примерно 25 авторов, писавших о ракетах, была описана ракетная батарея, ракеты из нескольких составных частей (сейчас мы называем такие ракеты многоступенчатыми), с несколькими типами стабилизаторов. Так же им были описаны технологические приемы изготовления и снаряжения ракет, их сопла и составы некоторых порохов для изготовления твердотопливных ракетных двигателей – то есть сочинение его просто поражает своей многогранностью. Но самое удивительное - это то, что о будущем ракетной техники он писал в то время, когда в Европе на полях сражений повсюду грохотала артиллерия, названная «последним доводом королей» – пушки большие, малые, всякие…. Какие, казалось бы тут еще ракеты? Но нет – идеи у Семеновича рождались одна современнее другой! Так, например, тогда было в обычае боевые ракеты оснащать так называемыми «хвостами», имевшими вид длинного и гладкого деревянного шеста, закрепленного по оси снаряда. Шест вставляли в пусковую трубу, установленную на треноге, а сопла на ракете делали таким образом, что они были направлены в стороны от этого шеста. Запущенная из такой установки «хвостатая» ракета в полете имела вид «огненного копья», да по сути дела как раз таким «копьем» и являлась, причем еще со времен Древнего Китая! А вот у Семеновича все было совсем по-другому. У его ракет сопло находилось по оси в задней части корпуса, а стабилизаторы крепились к корпусу, то есть это были фактически вполне современные ракетные снаряды, как, например, у той же «Катюши»! И, между прочим, придумал их польский офицер – живший в одно время с королевскими мушкетерами из романа Дюма-отца! Страница из книги Казимежа Семеновича «О ракетах». Он же предложил и первую в мире боевую часть с разделяющимися боеголовками, которые должны были взрываться над целью на заданной высоте, и, наконец, ракету с большой дальностью стрельбы, которая должна была состоять из трех ступеней. Поскольку точность тогдашних ракет была невелика и уменьшалась вместе с дальностью их полета, он также придумал оснащать эту ракету сразу несколькими боевыми частями, а заодно предложил оснастить каждую из них собственным ракетным двигателем. Справедливо рассудив, что только лишь одной реактивной тягой большой подъемной силы не создать, он предложил приделать к ней крылья, что было по тому времени новаторской идеей, реализованной лишь в наше время на крылатых ракетах с большой дальностью полета! Однако и это не все. Поскольку рассеивание ракет при стрельбе было все же больше, чем у артиллерийских снарядов, Семенович предложил применять ракетные батареи – прообразы советских «катюш». А еще он придумал лодки с ракетными двигателями, представлявшими собой несколько последовательно воспламеняющихся ракет, соединенных в один пакет. Он предложил и несколько рецептур пороховых и горючих смесей для своих ракет. Интересно, что на рисунках в его книгах ракеты выглядят удивительно современно. Например, трехступенчатая ракета у него имеет телескопическую конструкцию: корпус первой ступени входит в корпус второй, а, соответственно, первый и второй входят в третий. Между ними помещены вышибные заряды и… все! Подобное устройство сейчас не применяется, а сами ступени крепятся одна к другой. Но с точки зрения тогдашней технологии это было самое правильное и технически грамотное решение! Так что поразительные по уровню своего предвидения разработки в области ракетной техники подарил миру вовсе не поляк Циолковский, а… поляк литовского происхождения Казимеж Семенович! Но, хотя доказательств того, что он испытывал свои разработки на практике, не существует, не восхищаться ими все равно нельзя, особенно, если вспомнить, когда они появились! Титульный лист третьего издания «Великое искусство артиллерии», изданного на немецком языке в 1676 году во Франкфурте-на-Майне в переводе Томаса Берена. Впрочем, идеи Семеновича на бумаге не остались, и ракеты, пусть и очень медленно, в практику все же вошли. Например, в 1807 году в ходе наполеоновских войн британский флот именно с помощью ракетного оружия атаковал Копенгаген, и, выпустив по городу несколько тысяч ракет (!), сжег его дотла! В 1823 году в Польше создали корпус ракетных войск, который состоял из полубатареи кавалерии и полуроты пехоты. Свое «боевое крещение» ракеты, находившиеся на вооружении русской армии, получили в 1828 году во время осады крепости Варна, в которой находился турецкий гарнизон. Попадания ракет вызвали в крепости многочисленные пожары, которые деморализовали турок и привели к ее падению. На рассвете 17 апреля 1829 года паромы, вооруженные пушками и ракетными станками, открыли огонь по турецким речным судам у Силистрии. Очевидец так описал этот ракетный обстрел: «сперва одна пролетела огненною змеею над темной поверхностью Дуная, за ней – другая, и эта – прямо в канонерскую лодку. Искры как будто от фейерверочного «бурана» блеснули от ракеты и обхватили весь бок неприятельской лодки; потом показался дым, а за ним и пламя, как огненная лава, с треском взвилось над палубой». Большую роль в усовершенствовании тогдашних ракет сыграл генерал-лейтенант К.И. Константинов (1818 – 1871 гг.), ракеты которого активно применялись русской армией в ходе войны с Турцией, а затем в ходе Восточной войны во время обороны Севастополя. Причем, наряду с русскими войсками зажигательные ракеты для обстрела города использовали и англичане и французы. В Польше к 1830 году также имелись свои ракетные части, которые по время Польского восстания встали на сторону повстанцев и активно сражались с царскими войсками, используя свое ракетное вооружение. В 1819 году на французском языке была опубликована книга польского генерала Юзефа Бема «Замечания о зажигательных ракетах», где также шла речь о совершенствовании этого вида оружия. Кстати, почему зажигательные ракеты в то время были более популярны, чем, скажем, имевшие разрывной заряд? Причина в том, что традиционным разрывным снарядом артиллерийского орудия была граната – пустотелое чугунное ядро, заполненное порохом и с запальной трубкой, входившей в него через специальное отверстие. Трубка воспламенялась при выстреле, а граната наносила противнику поражение, прежде всего своей массой, а уже после этого тем, что еще и взрывалась. Зажигательные гранаты и специальные снаряды – брандкугели, тоже существовали и применялись, но в зажигательные ракеты помещалось больше горючей смеси и в этом в то время они имели неоспоримое преимущество перед артиллерией. Также очень широко применялись и сигнальные и осветительные ракеты, поскольку использовать для этого артиллерийские орудия было не слишком удобно. И вот что следует отметить, что Казимеж Семенович все это понимал уже тогда, что говорит о его несомненном таланте инженера и о большой прозорливости, хотя, конечно, он не мог предвидеть всего того, что уже в наше время ракеты дадут человечеству, и какой уровень технологии потребуется для того, чтобы все идеи, так или иначе, воплотились в жизнь! Автор: Вячеслав Шпаковский https://topwar.ru

Зашифрованный памятник… Хотите увидеть гобелен своими глазами, ну так отправляйтесь в уютно расположенный в долине реки Орн старинный нормандский городок Байе. Издалека в глаза бросается средневековый собор, расплывчатые контуры башен и шпилей, которые постепенно, по мере приближения к городу, становятся более четкими. Дорога кольцом огибает старый центр, словно защитное ограждение, в пределах которого лежит паутина тенистых улочек и старинных каменных зданий; и тут, и там на солнце блестят фасады деревянных домов в стиле позднего средневековья, как будто они проникли сюда, в наше настоящее, из прошлого. В центре города возвышается огромный собор, готический шедевр в романском стиле. Его западные башни, возведенные во времена Вильгельма Завоевателя, все также парят над маленькими домами у их подножья. Однако не этот собор, без сомнения выдающийся, но все же достаточно по французским меркам обыкновенный, привлекает в Байе полмиллиона туристов каждый год. Они приезжают, чтобы увидеть одно из величайших и загадочных произведений искусства. Битва при Гастингсе. Современная реконструкция. Указатели, ведущие к этому шедевру, можно найти в центре города повсюду. На них только одно слово, на английском или французском «Tapisserie. Гобелен». Здесь, в Байе, остальные слова излишни. Дорога, отмеченная указателями «Гобелен» ведет вас вдоль узких улочек, под сенью старинных домов и собора. Она проходит мимо магазинов, в которых продаются все вещи, которые только возможно украсить изображением гобелена из Байе, начиная от кружек и вафельных полотенец и заканчивая ковриками для «мышек» и футболками. Под бледно-зеленым шатром ресторана Le Buillaume можно передохнуть и вспомнить ратные подвиги герцога Вильгельма Нормандского, или же его жену, королеву Матильду, если вы остановитесь в отеле «La Reine Mathilde». Далее путь ведет вас мимо этих учреждений вдоль улицы De Mesmono вплоть до внушительного здания XVII века, которое было превращено в музей в начале 1980-х гг. Вы открываете дверь музея. Внутри тишина и полумрак. Вы покупаете билет. Затем идете по широкому лестничному проходу и, миновав несколько дверей, шаг за шагом приближаетесь к святая святых средневековой загадки. Потом будет длинный, узкий коридор без окон и с неожиданным изгибом в середине. Именно здесь находится гобелен из Байе, заботливо укрытый под толстым стеклом. Он растянут перед вами как гигантская кинолента, прекрасный, красочный фриз из глубины средневековья. Хотя это произведение искусства всего лишь полметра шириной, оно невероятно длинное, особенно для такой старинной работы. Кажется, что если взять гобелен в руки, то он рассыплется. Гобелен тянется вдоль стены, затем делает изгиб и тянется дальше. Вся его длина составляет 70 м, но он был бы еще длиннее примерно на 60 м, если бы в глубоком прошлом не утерялась финальная часть. И даже в таком виде оставшийся гобелен можно покрыть третью часть колонны Нельсона. Да, именно здесь, в самом сердце Нормандии находится вышитая современниками драматическая история норманнского вторжения в Англию в 1066 г. Несмотря на возраст и хрупкость, гобелен превосходно сохранился. Большая часть того, что мы сегодня видим на гобелене, является оригиналом, а те сцены, которые были отреставрированы, воспроизведены с большой тщательностью и не меняют их первоначальную интерпретацию. Гобелен выполнен на простом льняном полотне шерстяными нитками красного, желтого, серого, двумя оттенками зеленого и тремя оттенками синего цвета. Несмотря на свою древность, он остается таким ярким и пленительным, словно его закончили вчера, а не тысячу лет назад. Необыкновенная история разворачивается по мере того, как вы проходите вдоль тускло освещенной галереи. Льняная сцена быстро заполняется занятыми своими делами фигурами, которые находятся в замках и залах, на кораблях и на конях, либо пристально смотрят куда-то. Это средневековое сказание об интригах, опасности и о войне. Оно начинается с таинственных событий, имевших место за год или два до 1066 года – критический фон для всех последующих действий, кульминацией которых стало сражение 1066 г., самого решающего года английской истории. Интересно, что величайшая драма в истории и ежедневные дела зафиксированы художником без амбиций, и как будто в случайном порядке. Одни люди здесь пируют, едят мясо на вертелах, другие пьют вино, налитое в кубки из слоновьих бивней, другие охотятся, сеют или ходят в церковь; мужчины переходят реку вброд, высоко подняв туники, грузят провизию на корабли, а после сражаются. Каждый раз, когда вы смотрите на гобелен, невольно возникает мысль, что на нем появляются новые детали, которые раньше вы не видели. Это произведение понятно потому, что очевидно, но в то же время оно загадочно и заманчиво. Комментарий на латыни, бегущий вдоль верхней границы главного фриза, проливает свет на содержание полотна, но приводит в ярость из-за своей краткости и двусмысленности. Над и под главным фризом идут два узких бордюра, заполненных странными рисунками: реальные и мифические создания, древние предания, астрологические символы, сцены из обычной жизни, и даже отдельные эротические эпизоды. Несмотря на подпись, гласящую, что это гобелен, на самом деле это совсем не гобелен. Если быть точным, то это вышивка, так как изображения вышиты на ткани, а не выполнены в характерной для изготовления гобеленов манере, но это произведение является, возможно, самым известным «гобеленом» в мире, поэтому было бы слишком уж педантично настаивать на перемене его названия. У нас нет настенных украшений этого времени, чтобы сравнить их с этим гобеленом из Байе, нет и документов, описывающих, когда, почему и кем он был изготовлен. Все, что мы можем узнать о гобелене из Байе, возможно почерпнуть только из исторического расследования. Например, то, как он появился в Байе, если первое упоминание о нем датировано 1476 г. Даже после того, как вы видели гобелен из Байе много раз, его детали, длина и сложность изготовления все еще продолжают поражать. Так, на нем изображено 626 человеческих фигур, 202 лошади, 55 собак, 505 других животных, 49 деревьев, 37 зданий, 41 корабль. Гобелен повествует о мужчинах: из 626 человеческих фигур только 3 на главном фризе и 2 на бордюрах принадлежат женщинам. В нескольких интригующих эпизодах можно узнать даже неназванных персонажей, но чтобы идентифицировать людей обычно приходится прибегать к подписям на латыни. Комментарий содержит имена только 15-ти персонажей; очевидно, это основные герои гобелена. Названные герои в основном принадлежат к верхнему эшелону средневекового общества, и упоминается в любом исследовании событий 1066 г. Это Эдуард Исповедник, старый король Англии, и два главных претендента на его престол, граф Гарольд Уэссекский и герцог Вильям Нормандский. Однако, кроме того, упоминаются 4 неизвестные фигуры: карлик Турольд, выполняющий обязанности конюха, английская леди Эльфива, находящаяся в любовной связи со священником, и два младших норманнских рыцаря – Вадард и Виталь. И вот перед нами первая загадка гобелена: почему карлик, элегантная, но оскандалившаяся леди и два младших рыцаря-норманна, делят славу с королями, герцогами, графами, епископами, заставляя нас тем самым выяснять, кто они и какую роль они играли в событиях 1066 г. За что их увековечили на гобелене? Ещё один важный персонаж на гобелене – епископ Одо из Байе, изображенный на нем с жезлом военачальника в руках, больше похожим на суковатую дубину. Одо был жадным и амбициозным единоутробным братом Вильгельма и главным его сторонником в этом завоевании после которого стал одним из богатейших людей Англии. Согласно популярной концепции, гобелен из Байе – это произведение о триумфе Вильгельма Завоевателя. Оно без сомнения имеет огромное историческое значение, но абсолютно прямолинейно воспринимать его нельзя. Прочитайте любой известный труд, и в нем вы найдете информацию о том, что на гобелене изображена история бездетного английского короля Эдуарда Исповедника, который в конце жизни отправил своего приближённого, графа Гарольда с миссией в Нормандию. Миссия графа – сообщить кузену Эдуарда, герцогу Вильгельму Нормандскому о том, что старый король выбрал его своим наследником. После несчастного случая в другой части Франции, от которого герцог Вильгельм любезно спас его, граф Гарольд должным образом принес ему ленную присягу и торжественно поклялся быть вассалом Вильгельма. Однако, вернувшись в Англию после смерти Эдуарда в январе 1066 г. Гарольд сам захватил его престол. То есть герцог Вильгельм был обманут жадным англичанином, и поэтому собрал огромную армию норманнов и вторгся в Англию, чтобы предъявить свои законные права на трон. В конце концов, он, конечно, побеждает вероломного англичанина в сражении при Гастингсе (но не без поддержки сводного брата Одо), а Гарольд получает за свое предательство стрелу в глаз. История эта рассказывается «строго с точки зрения норманнов». Такой взгляд на гобелен из Байе повторяется снова и снова в путеводителях, брошюрах и популярных исторических книгах. Но правда, видимо, отличается от этой версии, и она гораздо более интересна. Она медленно проявляется последние 50 лет в журнальных статьях и, понятно, что широкой публике совсем незнакома. Многое остается загадкой, и не все специалисты согласны с этой версией, но есть веские основания полагать, что гобелен из Байе был вышит совсем не в Нормандии, а в завоеванной Англии. Возможно, что в течение 10 лет после 1066 г., и что гениальный художник, создавший рисунок для команды английских швей (королева Матильда тут была совсем не причем!), сотворил опасно многослойный шедевр. Просто существовало романтическое предание, впервые записанное в XVIII в., согласно которому гобелен из Байе обязан своим появлением гордой и восхитительной жене Вильгельма, королеве Матильде. Она и ее помощницы, как гласит легенда, вышили гобелен, чтобы отпраздновать успех Вильгельма в завоевании Англии. Кстати, табличка со словами «Гобелен королевы Матильды» все еще висит на стене музея в Байе, возможно, потому, что большое число французских туристов продолжают приходить к воротам в ожидании увидеть работу королевы Матильды. На самом деле замысел полотна был просто замечательно продуман и полон тайного смысла. Только на первый взгляд гобелен поддерживает норманнскую версию. Похоже, что идея художника была в действительности подрывной. Работая под главенством норманнов, он придумал вышивку, которая, на первый взгляд, не должна была разочаровать завоевателей. Однако, при более глубоком уровне знакомства с полотном начинаешь понимать, что он рассказывает совсем другую историю. В то время, когда невозможно было письменно передать английскую точку зрения, художник сделал это с помощью рисунков. То, что нельзя было сказать, можно показать, скрытно и искусно; и произведение искусства, которое норманны приняли и восхищались, было на самом деле Троянским конем, в котором сохранилась английская точка зрения. Таким образом, на этих картинах вышита та история, которую мы сегодня понемногу открываем. Согласно ей, отвергаются притязания норманнов на трон. А сам гобелен из Байе больше похож на затерянную версию Англо-Саксонской хроники. Без сомненья, на гобелене из Байе изображена победа норманнов, и саму их победу нельзя отрицать. Мы видим, как талантливый художник приступает к искусному изложению английской версии событий, приведших к норманнскому завоеванию, но еще больше он пытается оценить завоевание с точки зрения глубокой религиозности и верований того времени. Согласно доктрине, господствующей в христианстве XI в., все великие события происходили по воле господа. Поэтому, в поисках объяснения причин завоевания Англии норманнами, художник обратился к Ветхому Завету и приходит к выводу, что покорение Англии было божьим наказанием за грехи. Именно так беспомощные, покоренные люди пытались объяснить то, что произошло с ними; норманны, со своей стороны, тоже провозгласили, что бог за них. Здесь все переплетено и полностью смысл этих связей никогда не был и, скорее всего, и не будет открыт. Однако художник, скорее всего, поддерживал графа Юстаса II Болонского, который, хотя и присоединился к вторжению Вильгельма в 1066 г., намеревался бороться с норманнами за власть в северной Франции. Вероятно, он претендовал и на английский трон. Графа Юстаса Болонского обычно ошибочно называют «норманном», хотя на самом деле он вовсе не был их ревностным сторонником, и герцог Вильгельм ему не доверял. На гобелене только три персонажа: епископ Одо из Байе, герцог Вильгельм и граф Юстас из Болони названы среди норманнов, участвовавших в битве при Гастингсе. При этом стоит приглядеться к изображению на полотне чуть более внимательно, как становится понятно, что из этих троих главную роль гобелен отводит именно графу Юстасу, а вовсе не Вильгельму Завоевателю! То есть гобелен это не что иное, как зашифрованный памятник тех далеких событий, и если это действительно так, то цель его – сказать правду потомкам побежденных англичан! Однако отыскать её на этом гобелене не так-то и легко. Сказание о последствиях Сегодня стены зданий XI в. выглядят голыми и пустыми, на них не осталось ничего от блеска и роскоши прежних времен. Но стоит нам перенестись во времени и вступить в пределы великих церквей или мирских дворцов того времени, как мы сразу же видим красочные настенные драпировки, фрески и другие украшения. Так, в великой англо-саксонской поэме «Беовульф» холл светского здания описан как блестяще украшенный драпировками, «расшитыми золотом», и «многие, кто был удостоен видеть их, не могут сдержать возгласа восторга». Известно, что вдова англо-саксонского воина Бертнота, погибшего в 991 г. в сражении при Малдоне, создала интересную вышивку, посвященную гибели ее мужа, и передала свою работу в церковь Эли. Но она не сохранилась; о ее размере, дизайне и технике исполнения мы можем только гадать. А вот гобелен из Байе сохранился, причем даже для XI в. он был исключением, т. к. очень небольшое число людей имело достаточно места, для того чтобы выставить работу такой длины, и средства, чтобы ее заказать. Огромное число украшений из ткани, как больших, так и маленьких, исчезло. Так что даже то, что хотя бы этот один гобелен сохранился, и то редкостная удача для историков. Вдвойне удачно, что единственное сохранившееся творение такого рода запечатлело самое важное событие английской истории. В современном мире почетнее быть народом побежденным, чем нацией воинов-победителей. Ведь было сказано: «Блаженны кроткие…». И хотя с ХI в. Англия чаще выступала в роли завоевателя, поражение, которое она потерпела от норманнов можно считать одним из самых жестких и сокрушительных за всю истории человечества. Однако норманны и французы, высадившиеся в Англии, составляли лишь малую часть общего населения страны (1,5 – 2 млн. человек). Но они заняли все ключевые позиции во власти. В течение нескольких лет практически вся англо-саксонская аристократия была замещена франкоязычной элитой. Один за другим главные епископы и аббаты заменялись норманнами или их ставленниками. Богатство в качестве трофеев войны перетекло в казну завоевателей. К 1086 г., когда король Вильгельм провел опись земельных владений в «Книге Страшного Суда», четверть Англии принадлежала 11 его ближайшим сторонникам. Из 200 аристократов, владевших другой четвертью страны, только 4 были англичанами. Огромная масса представителей англо-саксонского правящего класса была уничтожена в битве 1066 г., превратилась во второсортных людей на своей же земле или стала изгнанниками. Новой элитой стали норманны, но важное меньшинство составили их союзники из других частей Франции и Фландрии. Для усиления своей власти норманны стали возводить замки, сначала из дерева, затем из камня, по всей территории страны. До 1066 г. в Англии было мало замков. Сейчас укрепленные замки – квадратные крепости на рукотворных холмах – стали характерной чертой английских графств. Со смертью короля Гарольда в битве при Гастингсе ушел единственный человек, который мог организовать оппозицию в стране. Поэтому сопротивление было спорадическим и абсолютно безрезультатным. И если крепости отняли надежду на успешное восстание, то душа народа также сжалась в тени великолепных церквей и соборов, возведенных захватчиками в континентальном стиле. Элегантные, парящие соборы Винчестера, Эли, – все это выдающееся наследие норманнского завоевания, как и Тауэр - Знаменитая Белая Башня в Лондоне – напоминание о той военной силе, которая его и создала. В жестокие времена жестоки были все, но нельзя не отметить особую жестокость в характере Вильгельма Завоевателя. Именно она сделала завоевание Англии возможным. Он был человеком с железной волей. Если он считал, что он прав, то немедля использовал всю силу и не обращал внимания на невинные жертвы. Вторжение 1066 г. так ярко запечатленное на гобелене из Байе, это история целеустремленной воли человека к победе. Менее известно, но не менее показательно то, как Вильгельм подавил восстание на севере Англии в 1069 и 1070 гг., где он покарал все слои общества с чрезвычайной жестокостью. Разделив армию на небольшие отряды, он приказал разорить эту землю. Воины сожгли урожай, устроили бойню среди крестьян, уничтожили орудия труда. Барельеф с изображением Вильгельма Завоевателя в Див-сюр-мер, Шато Гийома ле Конкура, Фалез. Это была политика продуманного террора: в течение целого поколения земля не родила, начался голод – но зато бунт был подавлен. Погибли тысячи. Самсон Дархемский пишет, что трупы гнили на улицах и в домах, а выжившие вынуждены были питаться лошадьми, собаками, кошками или продавать себя в рабство. Все деревни от Дархема до Йорка были разорены и брошены. 50 лет спустя уже упоминавшийся нами Одерик Виталис, монах англо-норманнского происхождения, с горечью вспоминал «беспомощных детей, молодых людей, только начавших свой путь, дряхлых стариков», погибших в результате карательной операции Вильгельма на севере. Репутация жестокого человека помогла Вильгельму навязать свое правление Англии. Немногие осмеливались высказываться против него, еще меньшее число решалось восставать. Прямые человеческие жертвы норманнского завоевания велики, но и долговременное влияние этого вторжения также драматично, и ощущается до сих пор. События 1066 г. глубоко повлияли на дальнейшее развитие Британской и общеевропейской истории. Страна вышла из числа государств Скандинавского мира и повернулась лицом к Франции. В течение последующих столетий Англией управляла франкоязычная элита, чьи интересы, и, по крайней мере, амбиции, лежали по обе стороны Ла-Манша. Со временем Англия все больше втягивалась в региональные и династические интриги Франции. Когда со смертью короля Стефана в 1154 г. прервалась норманнская династия, на ее место пришла французская династия Генриха Плантагенета, правнука Вильгельма Завоевателя. Конфликт, известный как Столетняя война, закончившийся в 1453 г., является самым ярким примером длительных и запутанных англо-французских отношений, причина которых заключалась как раз в победе Вильгельма Норманнского в битве при Гастингсе в 1066 г. Достаточно реалистическое изображение воина начала XI в., хотя меч, если судить по его перекрестию, должен быть значительно старше. «Псалтирь Тиберия». Англия (Винчестер) после 1064 г. (Британская Библиотека) Англо-саксонская система управления была достаточно сложной для своего времени, поэтому норманны в Англии её сохранили. Например, они оставили англо-саксонские графства в качестве административной единицы. И они сохраняются и сегодня в тех же границах. Школьникам говорят, что норманны привнесли в Англию «феодализм», но историки более не уверены в этом, а также и в том, что сам термин «феодализм» подходит к тому, что имело место в Англии. Легче поддаются определению и более долговременные культурные и лингвистические изменения. В одно мгновение староанглийский язык стал языком бессильных плебеев, на нем почти перестали писать, а развитие английской литературы, до этого представленной англо-саксонскими поэмами «Беовульф», и «Сражение при Малдоне», фактически просто остановилось. И если французы и смеялись над англо-саксонской поэзией, казавшейся им неуклюжей и грубой, то они же и смогли привнести в новую культуру свой значимый вклад. Французская этническая поэзия, захватывающие истории и поучительные сказки, написанные для развлечения франкоговорящих лордов и леди в их новых английских замках, составили важную часть самой французской литературы. Некоторые уверены, что первое значительное произведение на французском языке – «Песнь о Роланде» – было написано не где-нибудь, а именно в покоренной Англии. Как бы то ни было, но самая ранняя версия «Песни о Роланде» – это копия, записанная в Англии XII в. В течение веков два языка существовали параллельно: французский для правящего класса, английский для среднего и низшего. Как заметил Вальтер Скотт в романе «Айвенго», эхо этого социального и языкового барьера все еще слышится в современном английском. Многих животных продолжают называть старыми английскими терминами (sheep – овца, cow – корова, ох – бык, deer – олень), в то время, как блюда из них, приготовленные для дворян, получили французские названия (mattock – баранина, beef – говядина, beacon – бекон, venison – оленина, real – телятина). Только в 1362 г. французский язык перестал быть языком английского Парламента. Когда в 1399 г. Генрих IV вошел на престол, он стал первым английским королем со времен Гарольда Гудвинсона, чьим родным языком был английский, а не французский. Даже в XVII в. английские адвокаты использовали дегенерировавшую форму французского языка в стенах суда. Норманны никогда не намеревались искоренять английский язык. Говорят, что Вильгельм Завоеватель пытался выучить английский язык, но нашел его слишком сложным для себя и сдался. Но благодаря подавляющему большинству англо-говорящих жителей и постоянным войнам с Францией, французский постепенно исчез из разговорной речи, и к XV в. современный английский стал главным языком страны. К этому времени французский язык норманнов и Плантагенетов обогатил английский тысячами новых слов. Огромное число синонимов в современном английском языке появилось в результате «прививки» французским языком вслед за норманнским завоеванием. Если бы Гарольд выиграл сражение при Гастингсе, то язык современных англичан был бы совершенно не похож на нынешний. Строительство же самого собора в Байе в 1070 г., возможно, также финансировалось конфискованными у английских аристократов богатствами. Другие следы менее материальны, но и не менее значительны. Среди огороженных пастбищ Шербурского полуострова на западе и просторов Франции на северо-востоке находится множество городов и деревень, названия которых тесно связаны с некоторыми известными родами Британии. Именно из таких местечек, как Квинчи, Монбре, Мормемар, Ла Померас, Секьювиль и Вер произошли знаменитые семьи британских аристократов – Де Квинси, Мобрай, Мортимер, Померой, Саквил, Де Вере. Это тоже наследие норманнского завоевания, и все эти имена еще вызывают в ушах у англичан воспоминания о своей родовой франкоязычной аристократии. Предки этих аристократов были влиятельными людьми, которые переселились в Англию сразу после норманнского завоевания или со второй и последующими волнами иммиграции. Разными путями события, запечатленные на гобелене из Байе, повлияли на английскую историю так, что их отголоски слышны до сих пор. Спустя девять столетий, мы все еще можем ощутить последствия, которые нельзя отнести только к завоеванию, как к таковому. Норманнское вторжение 1066 г. было последним случаем в истории Англии, когда она была завоевана другим государством. Ни Филипп II Испанский в 1580-х, ни Наполеон в начале XVIII в., ни Адольф Гитлер в 1940-х не смогли больше повторить достижение Вильгельма Завоевателя… Так все-таки как же это было? Считается, что в битве при Гастингсе 14 октября 1066 г. конное войско нормандских рыцарей безуспешно атаковало британцев, пока те укрывались за «стеной из щитов» на возвышенности. Но, выманив их ложным отступлением на открытое место, Вильгельм использовал свое преимущество в коннице и разгромил англичан. Король Гарольд пал в битве, а в Англии установилось нормандское правление. Однако почему все произошло именно так, а не иначе, англоязычные историки спорят до сих пор. Нормандские лучники и всадники идут в атаку. Сцена 51 (отрывок). Фото вышивки из «Музея ковра», Байё). При этом все большее их количество склоняется к тому, что реально происходило в битве при Гастингсе, и тем, что изображено на гобелене на самом деле, существует большая разница. Так, на нем со стороны Вильгельма действует только лишь одна конница, однако, по другим источникам там были задействованы и крупные силы пехоты и лучников, а нормандские всадники в начале битвы находились в тылу и только позднее они из самых последних стали первыми, хотя на гобелене все совершенно не так... Интересно, что в сценах сражения на «Байеском гобелене» можно увидеть 29 воинов-лучников. Однако 23 из них изображены на кайме, вне основного поля, что явно указывает на их второстепенную роль, хотя многие всадники на основном поле буквально утыканы стрелами. Там же можно увидеть четырех пеших воинов-нормандцев (сами англичане предпочитают название норманны) в защитном вооружении и с луками в руках, и одного лучника-сакса, одетого совершенно не по-боевому. Конный лучник всего один. Он также не имеет защитного вооружения и держится позади преследующих саксов нормандских рыцарей. Вряд ли это забывчивость вышивальщиц: поскольку все остальные детали вооружения показаны на гобелене достаточно подробно и вышиты весьма тщательно. Из школьного учебника истории (да, кстати говоря, и вузовского тоже!) мы знаем о том, что главную роль в этой битве сыграла конница Завоевателя, которая несколько раз атаковала стоявших на холме англичан, которые укрывались там за «стеной из щитов» и в конце концов притворным отступлением выманила их на равнину. Ну, а там они, конечно же, расстроили свои ряды, а конница их тут же окружила и всех их уничтожила. Но как такое вообще могло случиться, ведь Гарольд, предводитель англичан, отнюдь не был новичком в военном деле. Он буквально только что одержал решительную победу над высадившимися в Англии норвежцами, но почему-то все его войско показано на гобелене пешим, хотя щиты у его воинов в большинстве своем совсем не отличаются от всаднических щитов его противников-норманнов! Именно такие шлемы были и на голове у воинов в битве при Гастингсе. (Около XI в. Найден в Моравии в местечке Оломуц в 1864 г. В настоящее время в Художественно-историческом музее в Вене. Причем сам Гарольд был сначала ранен стрелой в глаз, а уже после этого зарублен мечами норманнских рыцарей. Так что вот она тайна гобелена – перед нами! На поле боя при Гастингсе в тот день победило отнюдь не конное войско герцога Вильгельма, а пехотинцы и лучники графа Юстаса Болонского, буквально засыпавшие англичан своими стрелами. Только лишь в самом конце по ним действительно ударила рыцарская конница герцога Вильгельма, однако и тут неудачно! С трудом одолев крутизну подъема на холм, её всадники подверглись ожесточенной контратаке хускарлов – элитных воинов Гарольда, мастерски владевших своими двуручными широколезвийными топорами. Рыцари-норманны обратились в бегство, причем распространился панический слух, что герцог Вильгельм убит. И никто иной, как граф Юстас, организовавший атаку на пехоту англичан с фланга со знаменем в руках. «Вон он, Уильям!» – крикнул он, а сам Вильгельм в это время опустил с лица кольчужное забрало, откинул на затылок свой шлем, и воины его узнали. Стрела попадает Гарольду в глаз. Над головой Гарольда вышита надпись: «Гарольд-король убит здесь». Сцена 57(отрывок). Фото вышивки из «Музея ковра», Байё). Воины графа Гарольда в свою очередь были не пехотинцами, а точно такими же всадниками, как и всадники Вильгельма, за исключением разве что его знаменитых хускарлов, которых, однако, в его войске было не так уж и много! Вот только сам Гарольд, видимо не доверяя своим воинам и опасаясь предательства, приказал им сражаться в пешем порядке, а лошадей укрыл в ближайшем лесу позади занятого ими холма. Ведь именно на лошадях они и бегут от преследующих их воинов Завоевателя после своего поражения, что нашло свое отражение в 59-ом эпизоде гобелена. Да и персонажи из басен Эзопа изображены на кайме гобелена совсем не случайно! Они как бы подсказывают: «Не все здесь так просто! Здесь все, как у Эзопа, имеет двойной смысл!» Однако так ли все это на самом деле мы можем, к сожалению, пока что ещё только гадать! Реконструкция хода сражения с учетом новых прочтений «Байесского полотна» Первая фаза: Англичане стоят на вершине холма длинной извилистой линией, прикрываясь с фронта щитами. Нормандцы наступают на них с подножия холма тремя линиями. Впереди лучники, за ними пехота и, наконец, позади неё находятся отряды рыцарской конницы, которой, разумеется, никак не могло быть очень много. На левом фланге командует герцог Вильгельм, на правом – граф Юстас Болонский. Вторая фаза: Лучники расстреляли все стрелы, и отошли для пополнения запасов к лагерю норманнов. Пехота атакует «стену из щитов», но её атаки успешно отражаются. Третья фаза: Лучники возвращаются и подвергают позицию англичан массированному обстрелу. Граф Гарольд ранен стрелой в глаз. Рыцари приближаются к стене из щитов и группируются у подножия холма для атаки. Четвертая фаза: воины Гарольда, не выдержав обстрела из луков, бросаются вниз по склону холма. Войска герцога Вильгельма, включая и его всадников, захвачены врасплох и отступают. Начинается паника. Распространяется слух о том, что герцог убит. Граф Юстас Болонский перестраивает свою конницу и ведет её на помощь Вильгельму. Пятая фаза: Фланговая атака конницы графа Болонского в тыл наступающих англичан приводит к их окружению и последующему уничтожению. Шестая фаза: Совместная атака пехоты и конницы норманнов на «стену щитов», гибель Гарольда и отступление англичан в сторону леса, где уцелевшие, скорее всего, сели коней и обратились в повальное бегство. Карты А.Шепса Автор: Вячеслав Шпаковский https://topwar.ru

Суеверие Бонапарта Наполеон был настолько суеверен, что даже намеченный на 17 брюмера государственный переворот он перенёс на следующий день, поскольку 17 число было пятницей. Когда над ним стали подтрунивать, он заставил замолчать насмешников, сухо заявив: "Не люблю безрассудных поступков. Лишь глупцы бросают вызов неизвестности!". Четыре типа женщин Однажды, когда Наполеон был ещё в нейтральных отношениях с мадам де Сталь (1766-1817), он беседовал с писательницей и похвастался, что хорошо знает женщин. Госпожа де Сталь усмехнулась: "Вы много берёте на себя, сударь". Наполеон возразил: "Ничуть. Я наблюдал их и могу охарактеризовать четыре основных типа: добродетельная женщина говорит мне “нет”; страстная и легкомысленная – “да”; капризная – и “да”, и “нет”; кокетка - ни “да”, ни “нет”. Эффект посвящения Когда Наполеон Бонапарт стал Первым Консулом, его жена Жозефина стала активно покровительствовать искусству. Она окружила себя поэтами, художниками и пр., скупала картины, скульптуры и другие произведения искусства, собирала великолепные издания типографов Дидо. С ростом влияния Бонапарта увлечение Жозефины искусством (деятелями искусства?) становилось всё сильнее. Одним из её любимчиков был драматург Лемерсье, но новую пьесу этого автора публика освистала, а пресса просто разнесла её в пух и прах. Тогда Жозефина посоветовала драматургу напечатать пьесу и поставить посвящение ей, Жозефине. Как только пьеса вышла за порог типографии, все журналисты сразу же оставили Лемерсье в покое. Луи Жан Непомюсен Лемерсье (1771—1840) - поэт и драматург, член Академии с 1810. Талейран и кардинал Гражданин министр Талейран поехал с визитом к кардиналу Дориа, но тот не принял его, заявив, что Его Святейшество запретил своему послу иметь какие-либо дела с этим человеком. Талейран пожаловался Первому Консулу, который объяснил ему: "Вам не следовало подвергать себя риску отказа. Ведь Рим до сих пор не может забыть, что Вы были епископом, а потом женились. Но я смогу поправить это дело". На следующий день во время приёма Бонапарт, приветствуя кардинала Дориа, сказал ему, указывая на Талейрана: "Господин кардинал! Представляю Вам моего министра иностранных дел. Европа отчасти и ему обязана сохранением мира, а Папа – временным сохранением своей власти". Кардинал был вынужден сквозь зубы произнести несколько приветственных слов улыбавшемуся Талейрану. Антонио Дориа Памфили (1749-1821) – кардинал с 1798 г. Пий VII - Грегорио Луиджи Барнабо Кьярамонти (1742-1823) - папа с 1800 г. Грубость Камбасереса Победоносный генерал Моро получил приглашение на приём ко Второму консулу Камбасересу, но он явился туда не в военной форме, а в простом фраке и в сапогах. Хозяин вышел ему навстречу, чтобы встретить знаменитого генерала, но увидел его одежду и с досадой отвернулся от гостя. Знатные присутствующие в зале, даже иностранцы, принялись утешать генерала за грубость бывшего адвоката из Монпелье. Жан-Жак Режи де Камбасерес (1753-1824) — Второй консул. Жан Виктор Моро (1763-1813) — генерал. Два бала Через некоторое время Моро давал бал для знатных иностранцев, и в тот же день состоялся званый бал у Камбасереса. Иностранцы предпочли посетить бал генерала Моро, а члены французского правительства приняли приглашения Второго консула. Говорят, что бал у генерала Моро был значительно веселее. Не споря Однажды гражданин Первый Консул возвращался из Лиона в Париж и с многочисленной свитой остановился на ночлег в Косне, что в полутора днях пути от столицы. Утром хозяйка постоялого двора подала за ночлег счёт на 50 луидоров. Дорожный маршал начал с ней спорить на повышенных тонах, и на это обратил внимание Бонапарт, который уже сидел в карете. Он спросил: "Что это значит?" Ему донесли суть спора, и Бонапарт обратился к хозяйке гостиницы: "Сударыня! Нельзя ли немного убавить ваш счёт?" Хозяйка только этого и ждала: "Извините, гражданин первый Консул! Прежний король всегда платил такую сумму". Тогда Бонапарт невозмутимо приказал: "Дайте ей сто луидоров!" Имитация вторжения В 1803 году в “Брабантских ведомостях” появилась заметка со следующей информацией: "Консул, будучи в Антверпене и гуляя по берегу Шельды, вошёл со многими генералами в лодку и предложил им выпрыгнуть на берег: что и сделали французы с величайшей легкостью. Бонапарт сказал им:"Так мы выйдем на берег Англии!" Шлейф императрицы Наполеон Бонапарт настоял, чтобы во время коронации две его сестры, Каролина Мюрат (1782-1839) и Полина Боргезе (1780-1825), несли шлейф императрицы. Сёстры долго сопротивлялись такой унизительной роли, но Наполеон твердил: "Я так хочу", - и сумел настоять на своём. Однако во время коронации сёстры выронили из рук шлейф Жозефины. Наполеон заметил это, прикрикнул на сестёр и топнул ногой. Все присутствующие замерли от страха, а сёстры, задрожав, поспешили подхватить злополучный шлейф. О, женщины! Наполеон Бонапарт утверждал, что "женский пол не привёл ни к чему хорошему при французских королях; я не поддамся им, пока жив".

Правление Вратислава II и епископ Яромир-Гебхард Когда братья Конрад и Ота узнали о смерти епископа Севера, они вызвали брата Яромира из Польши. В Моравии Яромир под влиянием братьев сбросил с себя рыцарский пояс, облачился в священнические одежды и снова принял постриг. Облагоразумился, значит! Но такой поворот событий совсем не устраивал князя Вратислава II, который опасался, что союз братьев, двух князей и епископа, направленный против него, будет большой опасностью для его власти. Поэтому Вратислав решил сделать епископом совсем постороннего человека и остановил свой выбор на саксонце Ланце, который был священником основанной в 1057 году церкви в Литомержице и всегда проявлял верность князю. Прибыв вместе с Яромиром из Моравии в Прагу, Ота и Конрад обратились к Вратиславу с напоминанием об отцовской воле (которую они поклялись выполнять), согласно которой после смерти Севера новым епископом Праги должен был стать их брат Яромир. Однако Вратислав ответил братьям, что новый епископ должен быть выбран по воле народа, а не одного человека, и предложил братьям приехать к горе Добенин, расположенный возле сторожевых ворот Праги, ведущих в Польшу. Там уже собирались представители знати и духовенства для выборов нового епископа. В этом лагере под охраной вооружённых рыцарей князь надеялся беспрепятственно провести в епископы своего ставленника Ланца. По обе стороны от сторожевых ворот собрались представители высшего духовенства, правители городов и уделов, а за ними стояли рыцари и простые воины. Князь Вратислав стал перед собранием народа, а по бокам от него стояли братья Ота и Конрад, и вызвал Ланца. Князь представил его народу и громким голосом объявил: "Изо дня в день ты оказываешь мне отличную, верную службу, и это побуждает меня сегодня сделать то, что я хочу осуществить, чтобы потомки [на твоём примере] учились быть верными своим господам. Вот, возьми перстень и посох. Ты будешь главой Пражской церкви и пастырем своих овец". Но вместо криков одобрения Вратислав II услышал только недовольный ропот. В это время Койата, управитель княжеского дворца, человек смелый и прямодушный, толкнул Оту в бок: "Что же ты стоишь? Или ты осёл? Почему ты не поможешь своему брату? Разве ты не видишь, что твоего брата, княжьего сына, оттесняют, что на епископскую кафедру выдвигают выскочку, чужеземца, человека, который пришёл в [чешскую] страну без одежды. Если князь нарушит клятву, [данную] отцу, то [плохо] нам будет, и души предков наших должны будут воздать за это и понести наказание от Бога за нарушение присяги. Ведь нам известно, что ваш отец Бржетислав взял с нас и с наших отцов присягу именем нашей веры, что после смерти епископа Севера епископом станет ваш брат Яромир. Мы стремимся осуществить это, как можем". Так как Ота не отреагировал на его слова, то Койата обратился непосредственно к князю и народу: "И если тебе не нравится брат твой, то почему же ты считаешь ничтожным наше духовенство, не малое по численности и равно одарённое знанием, как этот немец. О, если бы у тебя было столько епископств, сколько ты видишь [здесь] священников, которые и родились в Чехии, и достойны епископского сана! Уж не думаешь ли ты, что чужеземец любит нас и расположен к этой стране больше, чем местный житель? Ведь такова уж человеческая натура, что любой человек, к какой бы стране он ни принадлежал, всегда не только любит больше свой народ, чем чужой, но даже чужие реки он повернул бы, если бы мог, в своё отечество. Мы скорей предпочтём положить на епископскую кафедру собачий хвост или ослиный кал, чем возвести на неё Ланца. Твой брат, блаженной памяти Спитигнев, кое-что понимал, когда в течение одного дня изгнал из страны всех немцев. До сих пор ещё живёт римский император и пусть живёт. Ты сам становишься им, когда присваиваешь себе власть и жалуешь епископский посох и перстень голодному псу. Но [знай]: ни ты, ни твой епископ не останетесь безнаказанными, пока живёт Койата, сын Вшебора". Речь Койаты не осталась без ответа, и некий Смил, сын Вожена, предложил братьям взяться за руки, выйти всем из лагеря и сказал, обращаясь к Койате: "Пойдёмте, посмотрим, что сильнее: хитрость и притворство одного человека или справедливость и удивительное терпение трёх братьев, которых объединяет одинаковый возраст, единая воля, единое могущество и которых поддерживает большинство воинов". В воинском лагере началось брожение: часть воинов покинула лагерь и ушла в лес ещё до выступлений Койаты и Смила; некоторые стали призывать всех взяться за оружие; однако большая часть воинов перешла на сторону братьев и стала новым лагерем около города Опочно. Тогда князь Вратислав II увидел, что почти все покинули его, испугался, что братья захватят Прагу и бежал, однако во время своего бегства он успел отправить посла к братьям, который передал им следующие княжеские слова: "То, что произошло, я сделал не благодаря красноречию Койаты, сына Вшебора, и не благодаря Смилу, сыну Божена, у которого на языке мёд, а на сердце яд. На всё это я пошел по их же дурным и коварным советам. Уж я их …, если буду жив! Но сдержусь, памятуя об отцовском завещании, о клятве, данной ему, я сделаю то, чего от меня требуют справедливость и любовь к братьям. Только следуйте за мной к городу Праге". Братья передвинулись вместе с войском ближе к Праге и из деревушки Гостиварж отправили к князю своего посланника с рекомендацией князю подтвердить свои слова делом. Вратислав II внял доводам братьев, ласково и миролюбиво принял их, а после взаимного обмена клятвами, он произвёл Яромира в епископы и отпустил Оту с Конрадом обратно в Моравию. Коайта и Смил, хоть и боролись за правое дело, но после примирения братьев и отъезда Оты и Конрада поспешили той же ночью покинуть Прагу, чтобы избежать мести князя. Кто его знает, как тот отнесётся к конструктивной критике? Князь Вратислав не стал тянуть кота за хвост и сразу же отправил к императору Генриху IV представительную делегацию, в состав которой вошли Яромир, уже избранный епископом, и несколько графов Чешской земли. В Майнце делегаты представили императору нового епископа и просили его своей властью утвердить это избрание. 30 июня 1068 года император Генрих IV вручил Яромиру перстень и пастырский посох, а 6 июля архиепископ Майнца Зигфрид I посвятил Яромира в епископы и дал ему новое имя - Гебхард. Зигфрид I фон Эпштейн (?-1084) — архиепископ Майнцский с 1059 г. В тот же день, 6 июля, чешская делегация переправилась на другой берег Рейна, чтобы начать путь домой, и тут произошёл странный случай. Один из рыцарей в свите Яромира-Гебхарда по имени Вильгельм сидел после обеда на берегу Рейна, опустив ноги в воду. Ну, жарко же! Сзади к нему неслышно подошёл новый епископ Гебхард и столкнул рыцаря в воду со словами: "Дай-ка я тебя, Вильгельм, окрещу ещё раз!" [Пытаясь оправдать этот поступок епископа, часто утверждают, что он не знал о большой глубине реки в этом месте.] Рыцарь с трудом, захлёбываясь и отплёвываясь, вынырнул из воды и крикнул: "Если ты, епископ, крестишь подобным образом, то это большое сумасбродство!" Следует заметить, что рыцарь выразился немного крепче. А вот если бы рыцарь Вильгельм не умел плавать, то Яромир-Гебхард в один и тот же день мог получить епископство и тут же потерять его. Вернувшись в Прагу, Яромир-Гебхард в тот же день занял епископскую кафедру, а настоятелем этой церкви он сделал капеллана Марка, который затем возглавлял свой приход в течение 30 лет. Возглавив епископство Праги, новый пастырь решил разобраться с епископом Оломоуца и объединить оба диоцеза под своим управлением. Несколько лет Гебхард пытался уговорить своего брата Вратислава отменить решение о создании Оломоуцкого епископства, засыпал его дарами, действовал через друзей князя, но всё было тщетно. Тогда Гебхард решил действовать обходными путями и с помощью хитрости, он сказал: "Хотя в течение вот уже пяти лет или того более, я не мог достичь с помощью просьбы того, чего хочу, но, Бог свидетель, сделаю то, чего добиваюсь, и или объединю оба епископства, или их обоих лишусь". Гебхард сделал вид, что собирается навестить своих братьев в Моравии; но на самом деле он прибыл со свитой в Оломоуц к епископу Яну I. Здесь он придрался к очень скромному образу жизни епископа: "Почему ты живешь так скупо? Для кого ты, несчастный нищий, бережешь? Клянусь, неприлично епископу жить в скупости!" В приступе ярости Гебхард, как пишет Козьма Пражский, "схватив обеими руками своего брата епископа за волосы, высоко поднял его и бросил на пол, как пучок соломы". После этого свита Гебхарда набросилась на лежащего епископа Яна: "Один сел ему на шею, другой на ноги, а третий стал избивать, приговаривая, насмешливо:"Учись страдать, столетний младенец, похититель чужой паствы". Смиренный же монах в то время, как его избивали, пел, как привык в монастыре: "Сжалься надо мною, Боже". Избивали епископа Яна I кнутом. Закончив жестокую экзекуцию епископ Гебхард отправился в свой моравский удел. Оскорблённый епископ Ян I сразу же обратился к князю Вратиславу II с жалобой: "Если ты [действительно] справедливо судишь о том оскорблении, которое бесчеловечно нанёс мне твой брат Гебхард, предприми такие шаги, чтобы все знали, что оскорбление нанесено не мне, а тебе. Ибо чем я провинился или чем я заслужил это унижение, я, который ничего не сделал, что тебе неугодно. Может я и недостоин [своего звания], но ведь епископом меня провозгласили по твоей милости! И вот я, которого палач до собственного изнеможения избил кнутом, предпочел бы лучше никогда не получать звания епископа. Решай, или отправь меня обратно, хотя и с запозданием, к моему аббату, или раздели со мной это терпеливо перенесённое оскорбление, и тогда отправь к апостольскому престолу или меня, или моего посла". Разгневанный Вратислав сразу же отправил вооружённый отряд для охраны епископа Яна I, чтобы тот мог беспрепятственно приехать в Прагу для свидания с князем. В свите епископа Яна был один очень образованный капеллан Гаген, немец, которому Вратислав поручил изложить суть конфликта перед самим папой. В Регенсбурге Гаген проболтался некоему горожанину Комбольду о цели своей поездки а Рим, а этот Комбольд находился на службе у епископа Гебхарда и ежегодно получал от него жалованье в 30 гривен серебра. Комбольд решил не допустить доноса на своего хозяина, и на следующий день отправил в погоню за Гагеном несколько лихих человечков, которые "схватили его в дороге, отняли у него все имущество, отрезали нос и, приставив к его горлу меч, пригрозили ему смертью в случае, если он не вернётся назад". Перепуганный и искалеченный Гаген поспешил вернуться в Оломоуц к своему хозяину. Тогда Вратислав решил отправить в Рим настоящее посольство во главе со священником Петром, настоятелем церкви св. Георгия, и комитом Предой. Князь снабдил послов изрядной суммой денег и письмом к папе, в котором перечислял обиды нанесённые епископом Гебхардом ему, Вратиславу II, и оломоуцкому епископу Яну I. Охрану своего посольства на пути в Рим и обратно князь Вратислав II доверил имперскому пфальцграфу Рапото, у которого были укреплённые пункты с вооружёнными отрядами на всём пути до Рима. Этот Рапото получал от Вратислава II ежегодно 150 гривен серебра. Козьма Пражский утверждал, что Рапото был на жалованье у чешского князя, но скорее всего Вратислав II просто заручался поддержкой могучего пфальцграфа. Под именем Рапото мог скрываться или граф Рапото IV фон Хам (Rapoto von Cham, 1030 -1080), или Рапото V фон Хам (?-1099). Однако Рапото IV пфальцграфом не был, а Рапото V стал пфальцграфом не ранее 1082 года, а скорее всего в 1086 году. В описываемое же время пфальцграфом Баварии был Куно I фон Рот (Rott, 1015-1086). Что-то Козьма Пражский не договаривает или путает, но у хронистов это бывает, к сожалению, довольно часто. Следует также отметить, что за время между двумя чешскими посланиями в Рим там произошла смена пап, и место Александра II занял Григорий VII. Александр II (1010-1073) — Ансельмо де Баджио, папа с 1061 года. Григорий VII (1020-1085) — Гильдебрандт, папа с 1073 года.

У нас и по верхам, 20-25 см :)

Да у Вас там и снега нет :)

Спасибо! Суперская информация! Лишний раз подтверждает, что основным оружием был лук, а не сабля.

Такие алебарды носили телохранители

Так я же сразу дал фото шлема из Черной могилы, но принадлежность комплекса так до конца и не выяснили, споров много