Yorik

Со мной такая история в свадебном была. До сих пор ржу и супругу "шпыняю" :) Пришли на риф. Отнырялись. Пообедали. Отдохнули. Я притомился сидеть на борту. Жарко, куча народа... Сказал новобрачной, что пойду поплаваю без баллонов. Одел гидру, грузики, фотик и вперед. Перед погружением сказал египтянину, что пошел поплавать. Спрыгнул с борта, показал ему, что все в порядке и поплыл. Где-то около часа плавал. Прикинул, что пора возвращаться. Только поплыл к яхте... смотрю, она чих-пых, снялась с якоря и ушла... Тут же вспомнил подобные истории (они не единичны) и прикинул расклад. До отеля плыть бессмысленно, это несколько десятков км. Берега в прямой видимости тоже нет. Это из минусов. Из плюсов - риф. Он хоть и не поднимается над водой, но стоять по грудь в воде вполне возможно. К тому же теплая вода и я в гидре. Т.е. конечно замерзну, но не смертельно. Хуже, что уже вечер и стандартные суда с туристами придут только утром, а ночью крупные рыбы выходят на мелководье... Но есть вариант, примерно в одном км стоит последний катерок, можно попробовать сплавать до него, дай Бог не уйдет. Сказано сделано... Подплываю к нему. Там на привязи зодиак (они браконьерствовали ракушками) в который оказывается залазить очень тяжело, даже с помощью из него и это с учетом того, что я в гидре в ластах без грузов и за спиной 10 лет проф. ватерполо (привет голивудским фильмам). Так что доставили меня на мой кораблик с ветерком. Стоял на носу, держась за трос и подставлял лицо брызгам. :) На борту кэп не знает что делать. Пытается орать, но боится, могут лишить лицензии (да и я понимаю, что это просто психическая реакция). Но видит, что я не кипишую, успокаивается и дальше я был царем. Рулил сам яхтой, балагурил как умел ;) А что было в мое отсутствие? Египтянин конечно никому ничего не сказал (или забыл), жена сидела на верхней палубе, готовилась к экзаменам по дайвингу и подумала, что я застрял с нашим инструктором на нижней, а инструктор думала с точностью до наоборот :) Вот так меня потеряли :) Когда я показал жене этот фильмец, она меня чуть не убила и до сих пор вспоминает ;)

Ф.Л., как и Панчулидзев, запросто посещал не только почётное дворянство, чиновничество и купечество, но и чиновников своей канцелярии. Среди последних было некоторое количество, так называемых, чиновников-танцоров, о которых я уже упоминал раньше. Служаки из них были плохие, но служба им и не нужна была, а только чин 14-го класса да слава, что служат "в канцелярии губернатора". Но зато ни один бал в Саратове не мог без них обойтись, так как тогда в городе было очень мало молодых людей, которые были бы приняты в высшем саратовском обществе и умели танцевать, а также сносно лопотать по-французски. Вот на балах-то эти чиновники и были хороши и первенствовали, к удовольствию девиц, которым было с кем потанцевать. Всех таких чиновников жена губернатора, Вера Александровна, знала лично и обращалась с ними весьма приветливо. Да и Ф.Л., покидая канцелярию, в которой он регулярно бывал после обеда и (невиданное дело!) сидел в одной комнате с правителем канцелярии, спрашивал чиновников-танцоров, приглашены ли они на вечер, который будет сегодня у такого то? Получив утвердительный ответ, он замечал: "Так надо собираться и ехать". Занялся Переверзев и саратовским театром: здание было перестроено, из Москвы выписан антрепренёр Соколов, а на зиму оттуда же приглашался хор певцов-цыган. Но на содержание приличной труппы актёров средств у города не было. Тогда губернатор придумал следующую штуку: он знал, что первые богачи губернии, купцы из старообрядцев, были щедры на пожертвования, в которых принимал участие губернатор. Ф.Л. разослал им билеты на все ложи, прося их абонироваться на сезон представлений, объясняя, что когда им случиться быть с семейством в Саратове, то они всегда могут быть в театре в своей ложе. Купцы деньги антрепренёру выслали, но в театре никогда не бывали, так как считали это бесовскими представлениями. На кресла билеты были разосланы известным помещикам, исправникам, городским головам и прочим известным лицам, которые в Саратове бывали, хорошо, раз или два в году, а то и только в годы дворянской баллотировки. Деньги были собраны, а билеты на каждый спектакль раздавались саратовским посетителям. Чиновникам канцелярии предоставлялась одна ложа и три или четыре кресла. Среди чиновников-танцоров был сын балашовского помещика некто Барышников, которому прощались, из-за его забавности, все шалости. Его столоначальник или помощник часто посылали Барышникова к губернатору с бумагами. Ф.Л. читал эти бумаги, начинал сердиться и говорил Барышникову: "Поди пошли кого-нибудь поумнее". Тот сделает забавную гримасу и скажет: "И я не дурак". Губернатор расхохочется, и его гнев пройдёт. Однажды Переверзев пригласил в Саратов балашовского предводителя Струкова, который был стариком еще екатерининских времён, носил косу, сапоги с ботфортами и мундир давно прошедших времён. Это был влиятельный и весьма уважаемый человек, про которого рассказывали в Саратове массу анекдотов. Например, во время баллотировок он упрашивал всех дворян, чтобы его не выбирали в губернские предводители. А он за это обязывался дать бал для всего дворянства и саратовского губернского начальства. Эту просьбу старика всегда с удовольствием выполняли. Струков никогда не видел Переверзева, и чтобы узнать, зачем его выписали из Балашова, он заехал в канцелярию к своему земляку Барышникову. Барышников взялся доложить о его приезде губернатору, но убедил Струкова, что Переверзев очень глух, и с ним надо объясняться как можно громче. То же самое Барышников сказал губернатору о Струкове. И вот Струков, представляясь губернатору, прокричал: "Честь имею представиться Вашему Превосходительству - балашовский уездный предводитель дворянства!" Губернатор отвечал ему ещё громче: "Очень рад с вами видеться!" Так они объяснялись около четверти часа, пока к Переверзеву не зашла какая-то важная особа, с которой губернатор стал объясняться нормальным голосом. Только тут Струков убедился, что губернатор вовсе не глух, и стал извиняться перед ним, свалив всю вину на Барышникова. Струков потом заехал в канцелярию и выбранил шалуна, а над этой проделкой Барышникова ещё долго потешались в Саратове. С близкими к нему лицами Ф.Л. любил и покутить. После окончания бала и общего разъезда начинался весёлый кутёж. Тут все вели себя, как душе угодно: скидывали фраки и сидели на полу, на коврах, в окружении бутылок и стаканов. Ф.Л. в таких случаях пил одно только шампанское. Вообще, на обедах и ужинах, на которых бывал Переверзев, возле его прибора всегда стояла бутылка шампанского и стакан, причём опустошённая бутылка сразу же заменялась полной. Из других напитков Ф.Л. пил ещё кизлярку, водку кавказского производства, бывшую тогда в широком употреблении. Её он пил с чаем поутру и вечером, причем зараз выпивал три-четыре стакана. Чем Переверзем больше пил, тем он становился умнее и разговорчивее, из него так и сыпались анекдоты. Но как бы ни был он пьян, по приезде домой Ф.Л. шёл в свой кабинет и занимался подготовленными бумагами. Он не засыпал, пока все бумаги не просматривал, переправлял или подписывал. При Переверзеве в Саратове был открыт немецкий клуб для среднего класса саратовского общества, где участвовали чиновники всех ведомств, мелкое дворянство со своими семействами и купеческие сынки, которым недоступно было участие в благородном собрании. Из крупных губернских чиновников только председатель палаты уголовного суда А.А. Шушерин был недоволен Переверзевым. Его возмущало, что губернатор не отрешает от должности городничих, исправников и прочих чиновников и не отдает их под суд палаты. Он считал, что губернатор слабо держит чиновников, не делает с них должностных взысканий, и что за три года он не отдал под суд ни одного чиновника, тогда так в Казани, откуда Шушерин прибыл в Саратов, губернатор каждый месяц отдавал под суд палаты до пяти-шести чиновников. Но для чиновников, дороживших своими местами, личное взыскание губернатора было страшнее уголовного суда. Они старались не допускать на себя жалоб, стараясь как-нибудь уладить дело с недовольными. Переверзев каждый год лично ревизовал все присутственные уездные места и брал для этих целей с собой лучших чиновников канцелярии. В каждый город о приезде ревизии сообщалось за две недели до ее прибытия. Свой маршрут губернатор оставлял правителю канцелярии, чтобы все изготовленные бумаги по важным делам присылались ему для просмотра и подписания. Дорогой он всегда заезжал к помещикам: у кого обедал, у кого ночевал, в крайнем случае, делал краткие визиты, не избегая даже мелкопоместных помещиков. В самом жутком состоянии присутственные места оказались в Хвалынске: они были очень грязными и размещались в наемных домах. Все служащие были очень бедными и почти все безграмотными, за исключением городского головы и гласных городской думы. Когда члены магистрата вместе с прочим уездным начальством представлялись губернатору, у старшего бургомистра между пуговиц форменного сюртука была вложена бумага. Войдя в залу, он скинул с рук варежки, положил их в шапку и отдал секретарю со словами: "Подержи, Петрович, я подам Его Превосходительству рапорт-то". Губернатор улыбнулся, а сопровождавшие его чиновники давились от смеха. В присутственной комнате Переверзев увидел на стене лубочную картину, изображавшую брант-майора, который подбоченясь стоял с булавой. Переверзев спросил присутствующих: "Что это за картина?" Ему ответили: "Какой-нибудь богатырь, Ваше Превосходительство". Губернатор снова улыбнулся. Но когда он стал просматривать книги и прочие дела, то рассердился и стал кричать: "Я бы велел этому богатырю всех вас бить той дубиной, которую он держит в руке!" Члены магистрата в испуге отвечали: "Мы люди тёмные, Ваше превосходительство, что нам скажет Петрович, так дело и решаем". Ну и досталось же этому Петровичу! Еле уговорили губернатора пощадить несчастного секретаря, объясняя, что он человек очень честный, работает с утра до ночи и взяток не берет. Было из-за чего сердиться губернатору! Обнаружилось, что документы ведутся неаккуратно и очень небрежно, многие дела лежат по несколько лет без всякого производства по ним, а если что и делалось, то не было никаких отметок об этом, а также и о том, куда это дело передано. Чиновники, едва умевшие писать, оправдывались так: "Мы не виноваты; виноваты сами члены [суда и магистрата]. Иной раз случается, что все разъедутся по деревням, занимаясь только псовой охотой; тогда некому бывает подписать экстренной бумаги. Бегаем, бегаем до них, никого не найдём... а иногда поедешь в деревню к ним, да там как-нибудь принудишь подписать. Что станешь с ними делать? Они и в ус себе не дуют и не хотят ничего знать, что делается в суде; а мы за них отвечай, да ещё пиши им черновые резолюции для отметки в протоколах..." Для пущей важности во время ревизий в передней комнате всегда находился жандарм в полуформе. Мало кто из уездных чиновников видел такое диво, и они смотрели на жандарма с удивлением и опаской, а ревизующие чиновники ещё и пугали их тем, что губернатор за их оплошности (неисправности) уморит всех на гауптвахте. Ревизии обычно происходили в сентябре-ноябре и отчеты о них посылались министру внутренних дел.

Первые успехи. Смерть Людовика XV. Королева! Семь лет несостоятельной половой жизни Людовика XVI и М.А, породили надежды на престол у братьев короля, графа Прованского и графа Артуа. Граф Прованский рассчитывал стать если не королем, то хотя бы регентом (он и стал впоследствии Людовиком XVIII), но он был также бездетным. Это обстоятельство разжигало честолюбивые планы графа Артуа, который мог основательно надеяться, что именно его дети станут теперь престолонаследниками. Беременность М.А. сделала их смертельными врагами королевской четы. Именно из их окружения стала расходиться по всей Франции (а затем и по всему свету) злостная клевета о чудовищном разврате Марии Антуанетты, о гнусных оргиях, бушующих в королевском дворце. Фабрикуются скабрезные стишки и памфлеты, которые выползают из стен дворца и уже разлетаются по всей стране. Смотрите люди, кто находится у власти - преступная распутница и ее никчемный супруг! Это обстоятельство подрывало авторитет королевской власти намного сильнее любых вольнолюбивых сочинений и революционной пропаганды. Творцы этой клеветы и не подозревали, что гильотина Революции снесет головы большинству из них. Слепая ненависть к удачливой сопернице, так нагло обманувшей их ожидания, двигала ими. Результат нам известен. Что-то я очень увлекся и слишком далеко забежал вперед без всяких на то оснований. Вернемся к трудной жизни дофины. Триумф Глюка - триумф Марии Антуанетты Первой крупной победой М.А. над двором, как это ни покажется странным, был парижский триумф оперы Глюка "Ифигения в Авлиде" в 1774 году. Дело в том, что Глюк к этому закончил свою новую оперу и хотел, чтобы ее исполнили в Париже. Для поддержания авторитета Венского двора Мария Терезия (ее поддержали император Иосиф II и Кауниц) решила поддержать композитора и рекомендует дочери добиться постановки его новой оперы в Париже. М.А. довольно плохо разбиралась в музыке, как и в искусстве вообще, но тут ей представился прекрасный повод проявить свою силу. Глюк сразу же понравился молодой дофине, но дело было в том, что в столице Франции господствовали французская и итальянская музыкальные школы, которые всячески сопротивлялись распространению музыки "варваров". Им не нужны были новые конкуренты, а многочисленные высокопоставленные любовники известных певиц стояли на страже их интересов. М.А. представила придворным музыкантам Глюка, который предъявил им для ознакомления свою новую оперу. Придворные музыканты приняли ее для ознакомления, но через некоторое время вынесли свой вердикт о неисполнимости этого произведения. Вот тут-то М.А. впервые и проявила свой характер. Она закусила удила и стала требовать, чтобы оперу приняли к постановке и немедленно приступили к репетициям. Придворным музыкантам пришлось уступить. Начались репетиции, и пошли первые осложнения. Глюк предъявлял избалованным певицам такие жесткие требования по тщательности исполнения и так громогласно распекал их, что те в слезах бежали жаловаться своим высокопоставленным любовникам. Но дофина стояла на своем, опера должна быть поставлена, и все отступили, не желая скандала. Наконец, на 13 апреля 1774 года назначается премьера оперы. Двор уже заказывает билеты, шьет новые костюмы, готовятся кареты. Но тут внезапно заболел один из певцов. Ему находят замену, но тут уперся Глюк: премьеру следует перенести. Глюка уговаривают, чтобы он отменил свое решение, ведь двор уже извещён о дате премьеры, издано высочайшее распоряжение по этому поводу, которое невозможно отменить. Но Глюк стоит на своем и кричит, что он скорее сожжет всю партитуру, чем представит недостаточно подготовленную с его точки зрения оперу. Мария Антуанетта становится на его сторону, и, к досаде принцев и принцесс, назначенный выезд отменяется. Премьера переносится на 19 апреля. Кроме того, "Madam la Dauphine" просит высоких господ не сопровождать свистом постановку, подчеркивая, что успех Глюка, это и ее успех. Это был уже слегка закамуфлированный приказ. 19 апреля состоялась триумфальная премьера оперы Глюка, но это было и личным триумфом М.А. На премьере присутствовал весь двор, даже дофину пришлось пожертвовать своей охотой. Дофина демонстративно аплодировала после каждой арии, её девери и золовки вторили ей, а за ними был вынужден аплодировать и весь двор. Так Глюк завоевал Париж, а Мария Антуанетта впервые открыто навязала свою волю двору. Правда, газеты прохладно писали о том, что "опера имеет несколько удачных мест наряду с весьма посредственными", - но это было уже не важно. Смерть Людовика XV Подобно своей предшественнице, Мадам Помпадур, мадам Дюбарри также поставляла в постель короля молоденьких девушек. Как выяснилось позднее, именно это обстоятельство и стало причиной смерти короля, так как от одной из них он и заразился оспой. Вот что значит стоять в стороне от прогресса! В Англии прививки от оспы начали делать еще в первой четверти XVIII века, в России Екатерина II привила оспу себе и престолонаследнику в 1768 году, но Франция еще была в стороне от этих веяний. Вольтер в своем 11-м философском письме писал: "Обыкновенно в Европе говорят, что англичане сумасшедший и экзальтированный народ; сумасшедший, так как они своим детям прививают оспу, чтобы воспрепятствовать появлению ее у них; экзальтированный, так как они с радостью сообщают своим детям эту ужасную болезнь с целью предупредить зло еще неизвестное. Англичане же со своей стороны говорят: прочие европейцы - трусы и люди вырождающиеся: трусы потому, что они боятся причинить своим детям незначительную боль; выродившиеся люди потому, что подвергают своих детей опасности погибнуть от оспы". Итак, 27 апреля 1774 года во время охоты король почувствовал сильную усталость и головную боль. Он был вынужден вернуться в Трианон, где врачи констатировали лихорадку и вызвали к нему мадам Дюбарри. На следующий день обеспокоенные врачи велят перевезти Людовика XV в Версаль. Там вокруг короля собирается одиннадцать врачей (из них пять хирургов) и три аптекаря. Они чуть ли не ежеминутно щупают пульс у короля, но никак не могут поставить диагноз. Когда же вечером камердинер короля высоко поднял свечу, находившийся у постели Его величества врач заметил на лице короля подозрительные красные пятна. Это была оспа! Ужас охватывает весь двор, а вскоре заболевают ещё несколько человек. Дочери короля самоотверженно проводят все дни у постели больного, по ночам близ него остается мадам Дюбарри, но дофину и дофине категорически запретили даже приближаться к покоям, в которых находился больной король: династические интересы выше! Двор сразу же вынужденно раскололся. Близ покоев больного короля находились люди старшего поколения, чье величие и влияние находились в полной зависимости от воли умирающего короля; с его смертью все это уходило в небытие. В другом крыле дворца, вокруг покоев еще дофина и его жены, собрались представители нового поколения. Здесь же находится и граф Прованский, который тоже чувствует себя наследником престола: ведь его братец до сих пор не удосужился произвести на свет сына. Вскоре тело короля покрывается гнойными язвами, в комнате, несмотря на открытые окна, стоит жуткий смрад, но дочери короля и мадам Дюбарри стойко продолжают нести свою вахту у разлагающегося тела умирающего Людовика XV. Короля следует причастить, но священники отказываются подходить к больному. Ведь король за последние тридцать восемь лет ни разу не исповедовался у своего духовника, а кроме того, у его постели находится эта блудница, мадам Дюбарри. Король начинает, наконец, страшиться мук Ада и прощается с мадам Дюбарри, которую тут же отправляют в небольшой замок Рюей близ Версаля. Только теперь в спальню его величества входит духовник, но ровно через 16 минут покидает её. Любители пикантных ситуаций с часами в руках стояли у дверей и фиксировали время. Король ещё не получил полного отпущения своих грехов. С точки зрения церкви, король, который столько лет предавался публичному разврату (один Олений парк чего стоит) и ни разу за эти годы не исповедовался, должен был проявить намного более глубокое смирение. Священники потребовали, чтобы король публично покаялся в своих грехах и недостойном поведении, лишь после этого он будет допущен к причастию. Умирающий и разлагающийся заживо Людовик XV, страшащийся адских мук и посмертного воздаяния, был сломлен и согласился на это. Торжественная церемония состоялась на следующее утро. Вдоль дворцовой лестницы были выстроены под ружьем гвардейцы, барабаны непрестанно выбивают глухую дробь, а под балдахином торжественно шествуют высшие священнослужители: кардинал, архиепископ и их свита. Каждый держит в руке горящую свечу. За ними идут дофин с двумя братьями и прочие принцы и принцессы, но они останавливаются у порога королевской спальни. Туда вместе с духовными лицами входят лишь дочери короля и принцы и принцессы, не имеющие права наследования. Глухо слышен лишь голос кардинала, а слов короля никому различить не удается. Наконец, кардинал дает королю причаститься, затем подходит к дверям и обявляет: "Господа! Король поручил мне сказать вам, что он молит у Бога прощение за нанесенные им обиды и за тот дурной пример, который он, король, явил своему народу. Если Бог вновь дарует ему здоровье, он обещает искупить свои грехи, быть поддержкой вере и облегчать судьбу своего народа". Из постели короля доносится лишь слабый стон. Людовик XV умирал, но его организм отчаянно боролся. Врачи уже давно отступились от короля, все ужасно устали и только и ждут окончания этого страшного действа. Уже несколько суток стоят запряженные лошади, чтобы с последним вздохом умирающего короля увезти будущего короля и его свиту в Шуази, во избежание возможности заразиться. Багаж давно уже был собран, все только и ждали, когда в окне королевской спальни погаснет горящая свеча. Таков был условный знак о смерти короля. Только 10 мая (понедельник) в половине четвертого вечера свеча гаснет. И вот по всему дворцу несется традиционный клич: "Король умер, да здравствует король!" В апартаменты теперь уже короля вбегают толпы придворных, чтобы приветствовать его (и обратить на себя внимание). Гремят барабаны, гвардейцы салютуют: "Да здравствует король Людовик XVI!" Марию Антуанетту первой поздравила мадам де Ноай. Карета с новым королем Людовиком XVI и королевой под ликующие приветствия быстро покидает Версаль. За ними следует свита нового короля. А во дворце начинается подготовка к тихим похоронам Людовика XV. Франция с ликованием встретила весть о смерти старого короля и начале нового царствования. Повсюду прошли торжественные празднества, балы и парады. Но пройдет лишь несколько лет и все резко переменится...

Кладбища. Упадок религиозности и суеверия Средневековые города в нашем понимании были очень маленькими, соответственно и кладбища в них были не очень большими. Часто могилы богатых и бедных находились бок о бок. Но потребность в захоронениях была велика, так что через некоторое время кости покойников извлекали и грудами складывали в склепах или верхних частях галерей, окружавших кладбища с трех сторон, а надгробия переделывали и пускали в продажу. Молва утверждала, что в земле популярного в Париже кладбища des Innocents от покойника уже через девять дней оставались лишь череп и кости. Но кладбища были не только местом созерцания триумфа смерти траурных церемоний. Горожане любили гулять среди постоянно засыпаемых и раскапываемых могил и назначали там свидания. Возле склепов ютились лавочки, а в аркадах прохаживались женщины свободной профессии. Иногда там произносили свои проповеди нищенствующие монахи, устраивались торжественные процессии, а то и празднества. Словом, кипела обычная повседневная жизнь. С повышенной религиозностью в средние века могло сочетаться и развитая система суеверий. Например, 28 декабря отмечался день Невинноубиенных младенцев в Вифлееме. Так вот, тот день недели, на который приходился этот праздник, во весь следующий год считался несчастливым. В эти дни не брались за новое дело, не отправлялись в путешествие. Известно, что Людовик XI добросовестно соблюдал этот обычай. Коронацию Эдуарда IV пришлось повторить, так как первоначально она пришлась на этот несчастный день недели. Рене Лотарингскому (1451-1508) пришлось даже однажды отменить свое решение о начале сражения, так как его ландскнехты отказывались идти в бой в столь несчастливый день. Вторая половина XIV века. Епископ Кутанса служит мессу в церкви Сен-Дени. Вот он поднимает Тело Господне, и прихожане просят присоединиться к молитве Хьюго Обрио, прево Парижа, который прогуливался, не обращая на службу никакого внимания. Хьюг с бранью отвечает, что он не верит в Бога такого живущего при дворе епископа, как этот. Хендрик Хюсман, отец известного Рудольфа Агриколы, был священником из Бафло. В тот день, когда он был избран аббатом в Звелверте, он получил известие, что его сожительница родила ему сына. Хюсман добродушно и бесстыдно говорит: "Сегодня я стал отцом дважды, да будет на этом Господне благословение". Профанация в церковной жизни Позднего средневековья достигла широких размеров, а проникновение сакральных элементов в реальную жизнь порой принимало столь причудливые формы, что нам они могут показаться абсурдными или бесстыдными. Но таков уж был характер средневекового мышления. Были широко распространены, например, статуэтки Девы Марии, представлявшие собой вариант старинного голландского сосуда, называвшегося "Гансик в погребке" ("Hansje in den kelder"). Чаще всего это была небольшая золотая статуэтка, богато украшенная драгоценными камнями, с раскрывающимся чревом, внутри которого можно было увидеть изображение Троицы. Известно, что подобные статуэтки были в монастыре кармелиток в Париже и в сокровищнице бургундских герцогов. Церковь относилась отрицательно к подобным изображениям, но не из-за неблагочестивости порой довольно грубых изображений, а из-за еретического изображения Троицы в виде плода чрева Девы Марии. На уже упоминавшемся кладбище Невинноубиенных младенцев в Париже во второй половине XV века упоминается затворница, замурованная в келье у кладбищенской ограды. Кажется, что может быть более ужасающего в этой атмосфере, проникнутой духом смерти и отчаяния, и в окружении гор костей и черепов. Вот он, подвиг самоотречения! Но современники, описывая этот сюжет, пишут, что затворницы жили в новом изящном домике, что они получали от короля содержание, выплачивавшееся им восемь раз в год - восемь ливров, как обычным фрейлинам. Их постоянные молитвы об искуплении грехов сочетались с такой повседневной работой, как дойка коровы, топка печи и чистка горшков. И что же остается от всего этого религиозного пафоса? Я не буду распространяться об индульгенциях, которые не только продавались странствующими монахами, но и часто разыгрывались в различных лотереях наряду с другими ценными призами. Чисто светские мелодии без каких-либо изменений сплошь и рядом использовались для церковных песнопений, и наоборот. Гийом Дюрай сочинял мессы на такие темы мирских песенок, как "Сколь тешусь я", "Муж вооружен" и "Побелела лицом". В текст литургии могли вплетаться слова таких светских песенок, как "Целуйте меня, красноносые" ("baisez-moi, rouges nez"), а ее мелодия использовалась в качестве темы. На первый взгляд, ничего особенного, но следует иметь в виду, что слово "baizer" означало, да и сейчас означает, не только и не столько целовать, но и "coire", а нос ("nez") до сих пор служит эвфемизмом фаллоса. Происходило постоянное смешение церковной и светской терминологий. Выражения мирского характера без особых раздумий использовались для обозначения религиозных предметов и обратно. Особенно часто это происходило, когда дело касалось знатных особ, и никто не усматривал в этом никакого кощунства. В деле об убийстве герцога Орлеанского защитник говорит о духе убитого герцога, который взывает к сыну: взгляни на мои раны, из которых пять были самыми жестокими и смертельными. Иными словами убитый уподоблялся Иисусу Христу. Епископ Шалонский сравнивал Иоанна Бесстрашного, павшего в результате мести за Людовика Орлеанского, с Агнцем Божиим. Императора Фридриха III (1415-1493), отправляющего своего сына Максимилиана (1459-1519) на свадьбу с Марией Бургундской, хронист Молине сравнивает с Богом Отцом, посылающим на землю своего Сына. Когда уже позднее Фридрих и Максимилиан вместе с маленьким Филиппом Красивым въезжают в Брюссель, тот же хронист пишет, что горожане со слезами на глазах говорили: "Глядите на сей образ Троицы: на Отца, Сына и Святого Духа". Венок Марии Бургундской, уже матери двоих детей, преподносится как достойному отображению Божией Матери, но без оскорбления девства последней. При этом данный хронист искренне восклицает: "Вовсе я не стремлюсь обожествлять государей!" Вспомним антверпенскую "Мадонну", которую обычно приписывают кисти Фуке. Согласно довольно древней традиции в виде "Мадонны" художник изобразил Агнессу Сорель, любовницу короля Карла VII. О всеобщем упадке религиозности часто писали хронисты. Никола де Клеменж сетовал, что даже по праздникам к мессе отправлялись лишь немногие. Они не дослушивали ее до конца и довольствовались тем, что едва касались пальцами святой воды и преклоняли колено перед Богородицей или иным образом. Если же они дождались момента, когда священник возносил святые дары, то похвалялись так, словно оказали величайшее благодеяние самому Иисусу Христу. Заутреню и вечерню священник совершал большей частью только с прислужником, а прихожане отсутствовали. Местный сеньор, патрон деревенской церкви, спокойно заставлял священника ждать, не начиная мессы, пока он и его супруга не встанут и не оденутся. Жерсон отмечал, что церковные праздники, включая Сочельник, проходят среди необузданного веселья, с игрой в карты, бранью и сквернословием. В ответ на увещевания люди ссылались на то, что знатные господа, попы и прелаты без всяких помех делают то же самое. Никола де Клеменж писал, что на всенощных, накануне праздников, в церквах даже пляшут с непристойными песенками, а священники, подавая пример, во время ночных бдений играют в кости и сыпят проклятиями. Дионисий Картузианец приводит жалобу члена городского магистрата (Гент) на то, что ежегодная процессия, которая проходит через город со священной реликвией, дает повод к бесчисленным безобразиям и пьянству. Как бы положить этому конец? Воздействовать же на магистрат было совсем не просто: ведь такие процессии приносили городу изрядную прибыль, так как в город стекался многочисленный народ, нуждавшийся в еде, питье и ночлеге. К тому же таков был древний обычай. На ярмарку в Хоутем жители Гента шествовали с ракой Св. Ливина. Шателлен пишет, что в прежние времена мощи святого несли самые знатные жители города "с великой торжественностью и высоким почтением". Теперь же "толпа бездельников и негодных юнцов" несут святыню, вопя и улюлюкая, горланя песни и приплясывая, выкидывая всякие штуки, и при этом все они пьяные. Они вооружены и всюду вытворяют отвратительные бесчинства. Они полагают, что из-за их священной ноши в такой день им ни в чем не должно быть отказа.

Снова во Франции Репетиция отставки Во времена г-жи де Помпадур граф де Морепа и герцог де Ла Врийер оба были министрами. Они прекрасно понимали, что рано или поздно один из них будет вынужден принять отставку другого. Однажды ради шутки они прорепетировали ту речь с выражением признательности, которую обычно положено произносить при отставке. Недели через две после этого граф де Морепа явился к герцогу де Ла Врийеру, напустил на себя важный и печальный вид и известил хозяина дома о своей отставке. Де Ла Врийер легко купился на этот обман, и только хохот де Морепа вывел его из грустного заблуждения. Но через три недели настал и его черед, но уже всерьез. Де Ла Врийер явился к де Морепа, вспомнил начало той речи, которую недавно произносил шутки ради де Морепа, и повторил ее. Де Морепа сначала решил, что это тоже шутка. Но вскоре он понял, что это всерьез и де Ла Врийер не шутит. Тогда он произнес: "Достаточно. Я вижу, что вы порядочный человек и не морочите мне голову. Я сейчас же вручу вам свое прошение об отставке". Мори и Буамон Известно, что лицо, избранное во французскую академию (что возможно только после смерти одного из ее сорока постоянных членов), должно произнести похвальную речь своему предшественнику. Однажды аббат Мори посетил больного и уже парализованного аббата Буамона, который был членом академии. Мори пытался вызвать последнего на разговоры о юности и зрелых годах. Однако паралитик заметил: "Аббат, вы, кажется, снимаете с меня мерку для гроба". Даламбер у Вольтера Когда Даламбер был в гостях у Вольтера, он разговорился там с одним известным женевским профессором права. Тот был восхищен энциклопедичностью познаний хозяина дома, но сказал Даламберу: "Он несколько слаб только в законоведении". Даламбер не удержался от встречной шпильки: "А на мой взгляд он несколько слаб только в геометрии". С корабля на бал Однажды граф де Ловендаль возвратился из Сан-Доминго и, утомленный путешествием, решил остановиться в доме у своей хорошей знакомой госпожи де Морепа. Едва увидев своего гостя, хозяйка очень обрадовалась: "А вот и вы, дорогой граф! Вы поспели как раз вовремя: у нас не хватает партнера для танцев, и нам без вас не обойтись". Пришлось графу наспех приводить себя в порядок и пускаться в пляс. Уговорил В 1787 году генеральный контролер финансов г-н де Калонн получил уведомление о своей отставке. В день отставки он узнал, что его место предложили г-ну де Фурке, но тот еще колеблется. Де Калонн заявил: "Буду рад, если он согласится. Он был другом господина де Тюрго и сумеет оценить все мои замыслы". Эти слова подхватил г-н Дюпон де Немур, который был большим другом де Фурке: "Верно!" Затем он вызвался уговорить г-на де Фурке. Через час он вернулся к де Калонну с радостным криком: "Победа! Победа! Он согласен!" Г-н де Калонн после этих слов очень долго смеялся. Услуги для провинции Архиепископ Тулузский де Бриенн выхлопотал для господина де Кадиньяна из казны пожалование в сорок тысяч ливров за услуги, оказанные его провинции. Главная из этих услуг состояла в том, что г-н де Кадиньян долгие годы был любовником старой и уродливой г-жи де Ломени, матери архиепископа. Несвоевременное пожалование Граф де Сен-При был назначен послом в Голландию, отправился в путь, но до места так и не добрался, так как застрял на пару недель в Антверпене. Потом он вернулся зачем-то в Париж, где и был пожалован из казны восьмьюдесятью тысячами ливров. В этом не было бы ничего особенно странного, но как раз в это же время правительство проводило обширную кампанию по сокращению должностей, пенсионов, пособий и прочих выплат. Заслуженный пенсион Брат предыдущего де Сен-При, виконт де Сен-При, некоторое время был интендантом Лангедока. Через несколько лет он решил выйти в отставку и попросил у г-на де Колонна пенсион в десять тысяч ливров в год. Тот ответил: "Что для вас десять тысяч?" - и удвоил названную сумму. Пенсион виконта де Сен-При оказался одним из немногих, которые не были урезаны архиепископом Тулузским, который как раз в то время занимался проблемой сокращения расходов казны. Дело было в том, что почтенный священнослужитель частенько развлекался с веселыми девицами в обществе виконта.

Другой видео ряд (больше топористов ;) ) https://www.youtube.com/watch?v=ucv4GcHXPb8

Мастер Ай-кидо не на того напал (борец)

О ДАЙВИНГЕ... Щас историю расскажу, пока не забыла. Родственники сегодня приезжали в гости. Только что из отпуска вернулись. В Египте были, на коралловые рифы на яхте плавали. Не на своей конечно, на казённой, в составе экскурсионной группы стопятьсот человек, и своего друга Саши (тут я спалила всю контору на предмет, что я не родственница Рокфеллеров). Остановились, в общем, у рифов. Экскурсовод говорит: ну, если кому надо очень - можете тут понырять с маской. А кому не надо - ну и стойте просто так, зырьте на растущую из моря пемзу. Всё равно 20 баксов вы уже заплатили. Нырять отважился только друг Саша. Остальные решили пемзу пофоткать. А граждане египтяне (ну канешна, они не арабы. Они египтяне), которые эту яхту технически обслуживают - решили, пока все пемзу фотографируют, отдать, так сказать, швартовы. То есть, слить в море содержимое сортира. Не, понятное дело, они потом огребли за это дело, но сейчас не об этом. Саша-то вон, с маской ныряет. Саше хорошо. Саша ракушку хочет достать, и Саша не видит, что на него неотвратимо надвигается говняный прилив. Зато это прекрасно видят все стоящие на яхте пемзофетишисты, и начинают махать руками и орать Саше: "Сашаааааааа!! Говноооооооооо!!!!" Саша выныривает, понимают, что с яхты ему что-то орут, но что - непонятно. "Саша говно!" - он прочитал по губам, и заорал в ответ: "Сами вы говно!". И снова нырнул за ракушкой. В этот момент говняный Гольфстрим настиг Сашу и его ракушку... Египтян били всей яхтой. А Саша пил потом как старый прапор, до самого конца отпуска. Мораль: отдыхать надо в Анапе, и не выёбываться.

Культ смерти и тленности всего живого. Пляска Смерти Позднее средневековье было временем, когда особенно громко звучал мотив смерти и бренности всего существующего. Дмитрий Картузианец в "Наставлении дворянину" поучает: "Когда он отходит ко сну, то пусть помыслит о том, что, как ныне укладывается он на свое ложе, тело его вскорости уложено будет другими в могилу". Три основные темы о конце всего земного великолепия сливались в мелодию неумолчной жалобы. Вот они. Во-первых, где все те, кто ранее наполнял мир этим великолепием? Во-вторых, картины тления всего, что было некогда людской красотою. И, в-третьих, но главный, мотив пляски смерти, которая вовлекает в свой хоровод людей всех возрастов и званий. Темы эти встречались еще в древние времена, но теперь их воздействие на общественное сознание усиливалось и гравюрами на дереве, которые начали широко проникать в частную жизнь. Так что речи проповедников получали мощную поддержку в виде простых, но очень наглядных и постоянно действующих средств. В Анжере сводчатое навершие надгробия короля Рене I Анжуйского и его жены Изабеллы украшала роспись, которая изображала и самого короля Рене. Он в длинной мантии восседает на золотом троне, отшвыривая ногами митры, короны, державы и книги. Его голова опиралась на иссохшую руку, которая пыталась удержать пошатнувшуюся корону. Монахи постоянно демонстрировали жизнебоязнь, как отречение от красоты и от счастья из-за того, что с ними связаны боль и страдание. Более того, они стремились показать, что телесная красота лишь поверхностна. Некий монах развивает эту тему, восходящую еще к Иоанну Златоусту: "Телесная красота заключается всего-навсего в коже. Ибо, если бы ты увидел то, что под нею, подобно тому как беотийская рысь, как о том говорили, способна была видеть человека насквозь, - уже от одного взгляда на женщину вас бы тошнило. Привлекательность ее составляется из слизи и крови, из влаги и желчи. Попробуйте только помыслить о том, что находится у нее в глубине ноздрей, в гортани и в чреве: одни нечистоты. И как не станем мы касаться руками слизи и экскрементов, то неужто может возникнуть у нас желание заключить в объятия сие вместилище нечистот и отбросов?" Вот так-то, дорогие читатели, промывали мозги еще в XV веке! В целестинском монастыре в Авиньоне существовала до Великой Французской революции настенная роспись, выполненная, по преданию, искусной рукой короля Рене I Анжуйского (1409-1480). Там было изображено во весь рост прямостоящее тело красивой женщины с изящной прической, закутанное в саван и кишащее червями. Легенда гласила, что сам король, искусный художник и поэт, страстный почитатель красоты и радости жизни, изобразил здесь свою бывшую возлюбленную, увиденную им в склепе через три дня после того, как она была похоронена. Начало надписи под росписью гласило: "Я ровни в женах никогда не знала, По смерти же вот каковою стала. Куда свежо и дивно было тело, Куда прекрасно - ныне же истлело. В шелка рядиться тонкие любила, Была прелестна, весела, нежна, Теперь по праву я обнажена. В богатых обреталася мехах, В чертогах светлых некогда живуща, Отныне же во мрачном гробе суща. В покоях златотканны где картины? Увы мне, в склепе я средь паутины". Можно не сомневаться, что данная роспись и стихи производили должный эффект на зрителей. Чем яростнее было отвращение к разлагающейся земной плоти, тем глубже было почитание нетленных останков святых. Величие же Девы Марии видели еще и в том, что вознесение избавило ее от земного тления. Согласно древним обычаям, тела знатных лиц, умерших вдали от родины, расчленяли и вываривали до тех пор, пока плоть не отделялась от костей. Затем кости очищали и отправляли в ларце на родину для торжественного погребения, а все остальное хоронили на месте. Этот обычай был распространен уже в XII и XIII веках: так поступали даже с телами некоторых королей и епископов. Папа Бонифаций VIII в 1299 и 1300 годах дважды строжайше запрещает "отвратительное злоупотребление, коему все еще неразумно следуют иные верующие, полагаясь на некий ужасный обычай". Но и в XIV веке этот запрет часто снимается, да и в XV веке этот обычай был еще в ходу. Так обошлись с телом Генриха V, с телами Эдуарда Йоркского и графа Саффолка, погибших при Азенкуре, с телом Уильяма Гласдейла, утонувшего при осаде Орлеана, а также с телом племянника сэра Джона Фастольфа, погибшего в 1435 году при осаде Сен-Дени. Смерть изображали в нескольких вариантах: в виде апокалиптического всадника, проносящегося над грудой разбросанных тел; в виде низвергающейся с высот эринии с крыльями летучей мыши; в виде скелета с косой и луком и стрелами. Такой скелет мог быть пешим, восседать на запряженных волами дрогах или передвигаться верхом на быке или корове. Так церковь "Campo santo" на пизанском кладбище была около 1360 года расписана циклом фресок "Триумф смерти". Там смерть изображена в виде крылатой старухи с косой. Пляска смерти В XIV веке появляется странное словечко "Macabre", более известное нам из словосочетания "Le Dans Macabre" - "Пляска Смерти". Современные этомологи производят слово "Macabre" или из арабского "makbara" ("усыпальница") или из сирийского диалектного слова "maqabrey" ("могильщик") и считают, что оно было занесено в Европу во время Крестовых походов. Так в европейские представления о смерти вторгся новый, но поражающий жутким страхом элемент. Появлению Пляски Смерти предшествовала легенда о трех живых и трех мертвецах, которая появилась уже в XIII веке. Там трое знатных юношей неожиданно встречают трех отвратительных мертвецов, которые указывают им на свое былое земное величие и на скорый конец, неминуемо ожидающей юношей, которые пока еще живы. Этот сюжет быстро находит широкое распространение в резной деревянной скульптуре и в настенной живописи. Пляска смерти выражает идею всеобщего равенства в смерти. Считается, что этот элемент средневековой культуры был заимствован изобразительным искусством из драматических представлений. На картинах или гравюрах ее изображали точно так, как и исполняли. У нас нет ранних описаний таких представлений, но известно, что в 1449 году она была исполнена при дворе герцога Бургундского в Брюгге. В 1485 году вышло первое печатное издание "Dans Macabre", осуществленное парижским печатником Гюйо Маршаном. Гравюры на дереве воспроизводили фрески, которые с 1424 года покрывали (я чуть было не написал "украшали") стены галереи кладбища Невинноубиенных младенцев (des Innocents) в Париже. Маршан взял одни из самых популярных в средние века изображений смерти и не прогадал. Здесь смерть смахивает на осклабленную обезьяну, увлекающую за собой папу, императора, рыцаря, поденщика, монаха, дитя, шута, а за ними - и все прочие сословия и ремесла. Только к 1500 году фигура главного танцора становится скелетом, как это можно видеть у Хольбейна. Однако в самых старых изображениях Пляски Смерти неутомимым танцором является сам живущий, каким он останется еще некоторое ближайшее время. Это его собственный образ или его зеркальное отражение, а не какие-то другие люди. Именно "это ты сам!" и придавало Пляске смерти жуткую силу, повергая созерцателей в дрожь. Вначале в Пляске Смерти изображались только мужчины и их число доходило до сорока, соответствуя числу основных известных общественных положений и профессий. Считается, что первым ввел изображения женщин в этот сюжет Маршан в последующих изданиях своей книги. Так появилось изображение скелета с женскими волосами, развевающимися вокруг черепа, а с ним добавился и мотив сожаления об утраченной красоте. А тут еще и дьявол подбирался к смертным с пятью искушениями: это нетвердость и сомнения в вере; уныние из-за гнетущих душу грехов; приверженность к земным благам; отчаяние вследствие испытываемых страданий и, наконец, гордыня по причине собственных добродетелей. В макабрическом вИдении смерти нет ничего нежного и элегического. Это очень земная и прозаическая смерть, где звучит не скорбь из-за потери близкого человека, а несутся сетования вследствие собственной приближающейся смерти, воспринимаемой только как несчастье и ужас. Здесь еще нет ничего о смерти как об утешительнице, о конце страданий, о вожделенном покое, о законченном или незавершенном деле; нет никаких нежных воспоминаний и никакого успокоения.

Генерал-адмирал Фёдор Матвеевич Апраксин был доброжелательным, но очень осторожным советчиком царевича. Наличие же наличие шифра для переписки позволяет думать, что о многом мы так никогда и не узнаем, так как осторожный Апраксин наверняка уничтожал полученные письма, а сам старался давать только устные советы. Так что мы можем только гадать о роли Апраксина в заговоре, а следствие не смогло установить прямой причастности генерал-адмирала к делу царевича. Его не только не сделали подследственным, но он стал вторым по старшинству членом следственной комиссии по делу царевича Алексея. [Может быть, всё это относится всё же к деятельности Петра Апраксина?] Фельдмаршал Борис Петрович Шереметев симпатизировал царевичу Алексею, так что последний считал его своим союзником. Для этого были некоторые основания, ведь Шереметев, Апраксин и Кикин были друзьями, так что наличие тайной переписки между ними заставляет предполагать, что Шереметев был в курсе событий, но явно своим участием в заговоре он не "засветился". Многие современники знали о симпатии, с которой Б.П. относился к царевичу. В следствии по делу царевича и в суде над ним Шереметев отказался участвовать. Главное, что мы знаем об участии Волкова в заговоре, так это то, что у него в Риге Алексей останавливался перед своим побегом. Авраам Павлович Веселовский был русским резидентом при императорском дворе в Вене. Он наверняка участвовал в заговоре царевича, но плохо справился со своими обязанностями, так как не подготовил твердой почвы для появления Алексея в Вене. Когда начался розыск по делу царевича, А.П. Веселовский скрылся во владениях ландграфа Гессен-Кассельского. Его искали по всей Европе, и Ягужинскому удалось обнаружить его убежище, но на требование Петра о выдаче беглого дипломата ланграф ответил отказом. Так что остаток своей жизни А.П. провел заграницей. Видим, что в заговоре царевича прямо или косвенно участвовали многие из ближайших сподвижников Петра. А во главе этого заговора были Кикин и князь В.В. Догорукий. Они не любили друг друга, ведь это В.В. чуть не привел Кикина на плаху, но общие интересы объединили их. Да и некоторые друзья у них были общими, например, Б.П. Шереметев, с которым князь был очень близок. Да, к этому делу можно отнести причастность многих лиц, но крепкой, единой организации не получилось. Несмотря на недовольство политикой императора, слишком уж различны были интересы "конфидентов". Допустим, что Кикиным двигала обида на царя, а также опасения за свою дальнейшую судьбу. А что привело в заговор князя В.В. Долгорукого? Он был одним из ближайших сподвижников Петра и пользовался его неограниченным доверием. Если к Шереметеву, отправившемуся подавлять астраханский мятеж, был приставлен для контроля сержант гвардии Щепотев, то к В.В. Долгорукому царь никого не приставлял - он ему полностью доверял. Более того, он был крестным отцом царевны Елизаветы Петровны, что говорило и о любви царя к В.В. Именно его в 1715 году Петр поставил во главе следственной комиссии, занимавшейся расследованием злоупотреблений высших лиц в государстве, в первую очередь Меншикова. Петр знал, что князь был беспристрастен, неподкупен и не поддавался давлению виднейших сановников. Что же привело его в ряды заговорщиков и поставило во главе заговора? Да, князь ни разу не испытывал на своей шкуре царского гнева и произвола, но, скорее всего, ощущал такую возможность. И к государственной деятельности "царя-реформатора" он также относился довольно сдержанно. Чтобы прикрыть свою связь с царевичем, князь взял на себя роль посредника между отцом и сыном (а Кикин всячески пытался скрывать свою связь с Алексеем). Алексей на следствии показывал: "А перед поданием моего ответного письма [речь идет о событиях 1715 года] ездил я к князь Василию Володимеровичу Долгорукому да к Федору Матвеевичу Апраксину, прося их:"будет ты изволишь с ними о сем говорить, чтоб приговаривали меня лишить наследства и отпустить в деревню жить, где бы мне живот свой скончать". И Федор Метвеевич сказал, что будет-де отец станет со мною говорить, я-де приговаривать готов. А князь Василий говорил тож; да еще прибавил: "Я-де с отцом твоим говорил о тебе; чаю-де, тебя лишат наследства, и письмом-де твоим, кажется доволен..." И еще примолвил: "Я-де тебя у отца с плахи снял" ...И он мне говорил: "Теперь-де ты радуйся, дела-де тебе ни до чего не будет". Князь В.В. на следствии факт таких разговоров с царевичем и не отрицал, но выясняется, что царевича он обманул. Разговор с царем у него был совсем другой, вполне нейтральный, что явствует из его переписки с государем того времени. А Петр был не только не "доволен" письмом царевича, а пришел от него в бешенство. Царь не собирался отпускать Алексея на вольное житье в деревню, а ставил его перед выбором: послушание воле отца или монастырь. Почему же В.В. Долгорукий решился обмануть царевича? Дело в том, что сразу же после отправки письма царевичу в октябре 1715 года Петр тяжело заболел. Переписка с сыном возобновилась только в январе 1716 года. Но Петр потом придавал очень большое значение поведению окружающих в дни болезни. Возможно, князь действительно поверил в неотвратимый исход царской болезни и решился обмануть царевича, чтобы выставить себя в наиболее благоприятном в глазах наследника виде. Мы можем об этом только гадать. Но не все верили в тяжелую болезнь отца. Кикин говорил Алексею, что его отец вовсе не болен, а только притворяется, чтобы проверить верность своих соратников. Многие историки подвергают сомнению эту версию, но в вопросных пунктах, переданных царевичу 4 февраля 1718 года, вторым пунктом стояло: "В тяжкую мою болезнь в Питербурхе, не было ль от кого каких слов, для забежания к тебе, ежели б я скончался?" Царевич сначала ответил на этот вопрос отрицательно, но ведь его разговоры с Долгоруким относятся как раз именно к этому времени. Во время этой трехмесячной болезни царя многие потеряли свою привычную осторожность. Многие, но не все. Чуть позже Алексей уже писал: "После твоей болезни, приехав из Англии Семен Нарышкин ко мне в дом, а с ним Павел Ягушинский или Алексей Макаров, не упомню, кто из них двух один, а кто подлинно сказать не упомню, и разговаривая о наследствах тамошних, и Семен стал говорить:"У Прусского-де короля дядья оставлены, а племянник на престоле, для того, что большого брата сын". И на меня глядя, молвил: "Видь-де мимо тебя брату отдал престол отец дурно". И я ему молвил: "У нас он волен, что хочет, то и делает; у нас не их нравы". Любопытно, что из этих показаний следует факт участия в разговорах (крамольных) с царевичем или Павла Ивановича Ягужинского, генерал-прокурора Сената, или Алексея Васильевича Макарова, бывшего тайным кабинет-секретарем Петра (или их обоих?). Макаров, как и Ягужинский, был незнатного происхождения, но обладал очень большим влиянием, с которым всем приходилось считаться. Хотя он и не занимал важных государственных постов, но был очень близок к Петру. Интересно, что их позиция оказалось близкой и в решающие дни 1730 года, когда решался вопрос о форме правления. Именно тогда Ягужинский заявил: "Долго ли нам терпеть, что нам головы секут; теперь время, чтоб самодержавию не быть!" А Макаров в те же дни принимал участие в составлении проектов конституции(!).

Фредериксберг. Успехи северян на Западном фронте 22 сентября президент Союза Линкольн, наконец, в присутствии всего кабинета огласил Декларацию об освобождении рабов, которая должна была вступить в силу с 1 января 1863 года. В тот же день декларация была опубликована всеми газетами северян, а также вышла в виде отдельных брошюрок. Даже на Севере этот шаг администрации президента Линкольна не встретил единодушного одобрения, что уж тут говорить о настороженной реакции нейтральных штатов. На Юге же это вызвало настоящий взрыв негодования. Да северяне предоставили неграм свободу, но и только... Даже сам Линкольн до самой своей гибели выступал против предоставления неграм каких-либо гражданских прав. О реакции других белых северян красноречиво говорит тот факт, что в ноябре 1862 года республиканцы потерпели сокрушительное поражение на промежуточных выборах в конгресс, где демократы теперь на два года получили абсолютное большинство. Демократы не посмели открыто выступать в защиту рабства, но они стали открыто и настойчиво требовать прекращения братоубийственной войны и признания независимости Конфедерации. Положение Линкольна значительно осложнилось, и в эти дни он сказал: "Мы сейчас подобны китобоям, ведущим трудную погоню. Мы, наконец. вонзили гарпун в чудовище, но должны теперь следить за своим курсом, иначе одним взмахом хвоста оно отправит нас к праотцам". Фредериксберг. В такой ситуации Линкольну была крайне необходима какая-нибудь крупная победа над противником. Разуверившись все же в способностях МакКлеллана, 5 ноября Линкольн подписал приказ о снятии его с должности командующего Потомакской армией и назначил на нее генерала А. Бернсайда, который в битве при Шарпсберге тоже наделал множество ошибок. Новый командующий Потомакской армией сразу же рассорился с главнокомандующим Хеллеком и решил обращаться теперь напрямую к президенту Линкольну через голову своего непосредственного командира. Шаг для любой армии просто неслыханный! Линкольн, который обычно не вмешивался в подобные дела, так как совершенно справедливо считал себя недостаточно компетентным в военных вопросах, неожиданно поддержал строптивого генерала и разрешил ему, несмотря на энергичные возражения Хеллека, провести наступление на позиции мятежников. У Бернсайда было 120 тысяч солдат и 374 орудия, так что он не сомневался в своей победе и решил захватить Ричмонд, то есть он решил повторить старую ошибку МакКлеллана: вместо того чтобы попытаться разбить главные силы южан Бернсайд решил внезапным ударом захватить столицу Конфедерации. Если бы такое наступление было подготовлено должным образом, то, возможно, действиям северян и сопутствовал бы успех, но... В течение трех дней, с 17 по 19 ноября части северян стягивались к берегам Раппаанноака, но тут выяснилось, что к предполагаемым местам переправы не доставлены понтонные лодки и прочие необходимые материалы. Элемент внезапности был безвозвратно утрачен! Позднее Бернсайд обвинял во всем Хеллека, а тот отвечал ему тем же. Пока же наступила непредвиденная пауза в ведении наступления, выпал снег, а генерал Ли успел хорошо укрепиться на противоположном берегу реки. В этих условиях Бернсайд все же решил продолжать наступление, но стал выпрашивать у Линкольна подкрепления, боеприпасы и прочее. В подкреплениях Линкольн решительно отказал, а все остальное было Бернсайду полностью предоставлено. 25 ноября начали прибывать понтоны, а Бернсайд приказал подвозить прямо к берегу Раппааннока боеприпасы и продовольствие. Он продолжал готовить наступление. Ночами просиживал генерал над картами, но ничего придумать не мог. Дело было не в том, что Ли располагал 70 тысячами солдат. Конфедераты заняли и прочно укрепились на почти неприступных позициях в городе Фредриксберг и вокруг него, а этот город лежал на холмах с очень крутыми склонами. Время шло. 9 декабря группа офицеров северян со Стаффордских высот внимательно изучила позиции южан и доложила Бернсайду, что в данных условиях, учитывая хорошо укрепленные позиции южан и погодные условия, атака на Фредериксберг совершенно невозможна. Но в ночь с 10 на 11 декабря Бернсайд принял неожиданное решение о немедленной атаке на позиции южан. Он разбудил своих офицеров и сообщил пораженным слушателям о принятом решении, не слушая никаких возражений. Бернсайд распорядился установить на Стаффордских высотах 150 орудий, полагая, что их огонь с этих позиций надежно прикроет его войска во время переправы. Две переправы через реку Бернсайд решил установить на некотором расстоянии друг от друга. Решение, в принципе, правильное, но места для них он выбрал крайне неудачные. Одна из них попала прямо под огонь орудий южан из Фредериксберга, а другую отделала от неё впадина Дип-Ран, что затрудняло координацию действий двух корпусов северян. Генерал Ли сразу же увидел эту ошибку северян, и разместил свои 306 орудий так, чтобы они могли нанести наступающим северянам максимальный урон. Он также позволил северянам спокойно навести свои переправы, чтобы позже, во время их наступления, громить северян по частям. Утром 12 декабря отряды северян двумя корпусами, которыми командовали Эдвин Самнер и Уильям Франклин, начали переправу через Раппаанноак, а орудия северян открыли огонь по позициям конфедератов. Сразу же выяснилось, что снаряды орудий, расположенных на Стаффордских высотах, не долетали до позиций южан. Трудно было сделать пару пристрелочных выстрелов немного раньше? Так половина артиллерии северян оказалась не у дел. Другие же орудия северян успешно крушили городские здания, но больших потерь укрывшиеся южане не несли. Орудия же южан успешно косили двигавшиеся к Фредериксбергу части северян. Северянам приходилось карабкаться на очень крутые склоны холмов, они несли очень большие потери, но их было слишком много, и им удалось к концу дня расположиться на позициях близ городских укреплений. Потери северян были очень большими, но следующий день оказался ещё страшнее. Вдоль окраин Фредериксберга протянулась каменная стена высотой чуть менее человеческого роста. Когда утром 13 декабря северяне возобновили свои атаки на позиции южан, стрелки конфедератов повели из-за этой стены убийственный огонь, почти в упор, по колоннам наступающих. Если к этому добавить сильный огонь артиллерии конфедератов, то становится понятным, что северяне несли огромные потери. Вся площадь перед каменной стеной была усеяна трупами северян, а у стены высота горы трупов к вечеру почти сравнялась с высотой самой стены. Несмотря на такие потери северянам удалось приблизиться вплотную к Фредериксбергу, обойти стену и зацепиться на несколько полуразрушенных зданий в городе. Но заплатили они за это слишком высокую цену. Видя это, многие офицеры северян просто отказывались бросать свои части в наступление. Корпус генерала Хукера находился в резерве, и когда Бернсайд приказал ему перейти в наступление, Хукер отказался. Бернсайд настоял на своем приказе, угрожая непокорному Хукеру военно-полевым судом [что, в общем-то, с моей точки зрения, правильно!], и тот вынужден был подчиниться. Его корпус провел 14 (четырнадцать!) атак на позиции южан, но все они оказались безуспешными. После боя Хукер заявил: "Видя, что я уже потерял столько солдат, сколько подразумевал потерять отданный мне приказ, я прекратил атаку". К вечеру 13 декабря бессмысленность лобовых атак стала ясна даже Бернсайду, и он отдал приказ о всеобщем отходе. Увидев это, многие офицеры южан стали требовать от генерала Ли, чтобы тот отдал приказ о контрнаступлении, считая что полностью деморализованные части северян не устоят против их удара. Ли категорически отклонил их просьбы, пояснив, что в таком случае стороны поменяются местами. И теперь уже солдаты южан попадут под огонь артиллерии северян, расположенной на Стаффордских высотах и понесут большие потери. Потери северян за два дня составили около 12700 человек, а южане потеряли около 5300 человек. Бернсайд было начал перегруппировку отведенных частей северян, и стал готовиться к новому наступлению, но Линкольн категорически запретил ему какие-либо действия без его личного разрешения. Завершая описание этого сражения, хочу обратиться к одной статье в газете северян "Цинциннати коммершиел" за 17 декабря. Корреспондент этой газеты утром 12 декабря с удивлением спрашивал у солдат, почему южане не открывают огонь по их наступающим частям. Один из солдат ответил ему: "Они хотят, чтобы мы туда вошли. Выбраться оттуда будет совсем не так красиво и просто. Вы увидите это сами, если так получится". Корреспондент увидел всё это и ужаснулся, ведь даже простому солдату было понятно то, что не мог и не желать понять командующий Потомакской армией северян. Статья завершалась фразой: "Фредериксберг оказался ловушкой, и мы сами бросились в нее". Дела на Западе Приходится признать, что в 1862 году дела у Союза на восточном фронте складывались далеко не блестяще, но ведь был еще и западный фронт, о котором мы как-то забыли. Что ж, переместимся теперь на Запад. Я уже писал о победах генерала Гранта в среднем течении Миссисипи при Генри, Донелсоне и Шайло. Верховья Миссисипи северяне контролировали ещё с самого начала войны. Когда же 25 апреля 1862 года силы северян во взаимодействии с флотом Союза взяли Новый Орлеан, то они закупорили для южан всю реку. Южане теперь контролировали только среднее течение Миссисипи, и их крупнейшим укрепленным пунктом в этом районе оставался Виксберг. Северяне стремились овладеть всем течением этой реки, чтобы окончательно отрезать от Конфедерации штаты Техас, Луизиана и Арканзас, откуда южане получали значительную часть продовольствия и припасов для снабжения своей армии, а также пополнения живой силы. Однако особо крупных сражений на западном фронте практически не велось. Южане предпочитали действовать в этом районе небольшими мобильными отрядами, которые нападали на базы снабжения северян, их обозы, склады и мосты. Отряды южан постоянно проникали в Тенесси и Кентукки, нанося северянам большой урон, а потом стали появляться даже в Индиане. В этих "партизанских" набегах особенно отличились командиры южан Натаниел Форрест и Джон Х. Морган. Успехи северян на Западе пока были не особенно крупными и впечатляющими, но постоянными и целенаправленными. Так 30 мая 1862 года северянам удалось неожиданно захватить у конфедератов важный город Коринт, который фактически стоял на пути всех перемещений южан из Миссисипи и Алабамы на Тенесси и Кентукки. Поэтому южане стремились любой ценой отбить Коринт у противника. За оборону всего этого района отвечал генерал Грант, но обороной собственно Коринта руководил генерал У. Розенкранц, который был известен своей медлительностью и нерешительностью. В Коринте насчитывалось около 23 тысяч солдат северян. Наступать на Коринт в конце сентября стал генерал конфедератов Э. ван Дорн, части которого насчитывали около 22 тысяч человек. Южане очень полагались на неожиданность своего нападения. Кроме того в руках у ван Дорна была точная карта укреплений города, которую южанам переслала их агент Аурелия Бартен. Из карты следовало, что Розенкранц очень неудачно расположил укрепления вокруг города, а это внушало ван Дорну дополнительную уверенность в своем успехе. Он не знал, что миссис Бартен уже три недели как была тайно арестована северянами и изобличена в преступлении. Подлинная карта укреплений Коринта была у нее изъята, а контрразведчики северян изготовили фальшивую карту укреплений Коринта и переслали ее южанам. Такой вот детектив.

В прекрасной Элладе существовали много интересных обычаев и преданий, которые дошли до нас. До нас также дошло и огромное количество историй о различных замечательных людях, которых мы теперь называем древними греками. Вот некоторые из них... Платон о несчастье Платона как-то спросили: "Чем может утешиться человек, попавший в беду?" Философ ответил: "Умный человек утешает себя тем, что сознает неизбежность случившегося. Дурак утешается мыслью, что с другими произошло то же, что и с ним". Сократ и Алкивиад Однажды Сократ заметил, что молодой Алкивиад очень кичится своим богатством, а особенно принадлежащими ему землями. Тогда он привел его в то место в Афинах, где находилось изображение земного круга. Там он предложил найти на изображении Аттику. Когда Алкивиад нашел ее, Сократ попросил молодого человека разыскать свои владения на карте. Молодой человек через некоторое время сообщил: "Их тут нет!" На это Сократ ему сказал: "Смотри, ты гордишься тем, что не составляет и самой малой части земли". О еде В древней Спарте и в Риме существовали законы, которые ограничивали как количество, так и качество покупаемой снеди. Законодательство требовало от своих сограждан, чтобы они во всем, а в особенности в еде, придерживались границ благоразумия. Об афинской Академии существует предание, что в древние времена там запрещалось даже смеяться, чтобы закрыть туда доступ какой бы то ни было несерьезности и легкомыслию. О сикофантах Слово "сикофант" по-гречески означало "обнаруживающий смоквы", а смысл "доносчик" оно получило вот из-за чего. В Афинах существовал закон, по которому в Аттику запрещался ввоз смокв, а также было запрещено срывать смоквы со священных деревьев. Людей, которые и выдавали властям нарушителей этих законов, стали называть сикофантами. При разборе таких дел обнаружилось, что множество доносов было явно необоснованными, так как граждане Афин начали сводить свои личные счеты. Вскоре слово "сикофант" стали применять ко всем доносчикам. Я не зря рассказал эту историю. В этом вам, уважаемые читатели, поможет убедиться следующая байка. Бегство Аристотеля_2 Незадолго перед смертью Аристотель был вынужден бежать из Афин. Ему грозило обвинение в презрительном отношении к богам, и он не захотел повторить судьбу Сократа. В изгнании один человек спросил его: "Каковы Афины?" Аристотель ответил: "Великолепны", - но добавил цитату из Одиссеи: "Груша за грушей там зреет, за яблоком яблоко, Смоква следом за смоквой..." На острове Кос существовал следующий обычай. Когда старые граждане замечали, что не могут более приносить пользу своему отечеству, так как их ум потерял остроту, то они приглашали друг друга в гости или на праздничное жертвоприношение. Там они увенчивали друг друга венками и выпивали яд. Дочери Миния Существует множество преданий о вакхическом безумии, которое охватывало почти всех женщин Греции. Достаточно вспомнить хотя бы "Вакханок" Еврипида. Чуть ли не единственными женщинами, устоявшими против этого безумия, оказались три дочери Миния: Левкиппа, Арсиппа и Алкитоя. А причиной тому стала их слишком крепкая привязанность к своим мужьям. И вот какая судьба ждала их. Дионис страшно разгневался на этих женщин и стал посылать им различные знамения: в корзины для шерсти заползали змеи, с потолка стало капать вино и молоко, а плющ и виноград внезапно стали обвивать все вокруг. Но эти знамения не сломили женщин и не подвигли их на служение богу. Тогда Дионис наслал на них безумие, во время приступа которого они растерзали маленького сына Левкиппы, а затем устремились к пляшущим менадам. Но прогнали их и стали преследовать за совершенное преступление. Во время погони женщины превратились в различных летучих существ: Левкиппа - в ворону, Арсиппа - в летучую мышь, а Алкитоя - в сову. В заключение приведу одно наблюдение. Об Афродите Известно, что Афродита родилась из пены морской. Но морская пена - это сперма брошенного в море огромного фалла, принадлежавшего Кроносу. Эти два события в мифологическом сознании древнего грека с одной стороны жили порознь, но с другой стороны были соединены, ибо оба этих факта были доподлинно известны древнему греку, мифотворцу и мифожителю.

Недавно продавали, но не продали. Думаю, еще лежит http://www.reviewdetector.ru/index.php?showtopic=1033713 вот еще http://www.chipmaker.ru/index.php?app=auction&module=lot&lot=473645 вот скачка http://www.futgollila.ru/kultura/4116.php а у колбасы их много, он на разных форумах http://www.monetonos.ru/index.php?topic=103311.0

Выработка в отверстиях есть?

Итальянской мафии нет аналогов во всём мире. Само слово «мафия» является аббревиатурой девиза восстания 1282 года. Вот как выглядит иерархия итальянской мафии, совершенно неизменная с 1860-х годов. Giovane D’Onore — «Юноши чести» Друзья и сторонники мафии, как правило, не итальянских кровей. Это ещё не члены семьи, но уже и не посторонние люди, а наделённые определённым статусом. Они обычно выполняют функции посредников при сделках по продаже наркотиков, выступают в роли подкупленных представителей профсоюза или бизнесменов и др. В эту обширную группу входят коррумпированные чиновники, полиция, юристы, банкиры мафии, и все те люди, которые помогают семье функционировать. Неитальянцы обычно не принимаются в семью и практически всегда остаются в статусе Giovane D’Onore. Picciotto — «Маленький человек» К этой группе относятся люди, которые хотят стать частью мафии, но пока не приняты в семью. Когда появляется «вакансия», один или несколько капо могут рекомендовать произвести полезного «маленького человека» в солдаты. В случае, если таких предложений несколько, а вакантное место одно, кандидатуру выбирает дон. Uomini D’onore, Sgarrista, Soldato — «Люди чести» или «солдаты» Начальная ступень в мафиозной карьере. самый младший член семьи, которого «ввели» в семью, во-первых, поскольку он доказал для неё свою полезность, а во-вторых, по рекомендации одного или нескольких капо. После избрания солдат обычно попадает в ту команду, капо которой рекомендовал его. Capodecina, Caporegime, Capo — Капитан «людей чести» Как правило, в подчинении Капо находится от 5 до 20 «солдат». Каждый капо несет ответственность за один или несколько видов криминальной деятельности в определенном районе города и ежемесячно отдаёт дону часть доходов, получаемых с этой деятельности («засылает долю»). В семье обычно 6-9 таких команд, и в каждой из них — до 10 солдат. Капо подчиняется сотто капо либо самому дону. Представление в капо делает сотто капо, но непосредственно назначает лично дон. Sotto Capo, Capo Bastone — «Подручный» или «младший босс» Заместитель дона и формально второй человек в семье, который назначается самим доном лично. Сотто капо несёт ответственность за действия всех капо. В случае ареста или смерти дона сотто капо обычно занимает его место. Consigliere — «Советник» Советник семьи, человек, которому босс может доверять и к советам которого прислушивается. Он служит посредником при разрешении спорных вопросов, и выполняет роль представителя семьи на встречах с другими семьями. У консильери, как правило, нет собственной «команды», но они имеют значительное влияние в семье. При этом у них обычно есть и законный бизнес, например, адвокатская практика или работа биржевым маклером. Capofamiglia — «Дон» Глава семьи. Получает сведения о любом «деле», совершаемом каждым членом семьи. Дон избирается путём голосования капо; в случае равенства количества голосов проголосовать также должен сотто капо. До 1950-х годов в голосовании участвовали вообще все члены семьи, но впоследствии от этой практики отказались, поскольку она привлекала внимание правоохранительных органов. Capo di Tutti Capi — «Босс боссов» Так называют дона самой влиятельной семьи. Хотя сами члены и главы семей этот термин используется нечасто, поскольку он может создать определенную напряженность во взаимоотношениях между различными семьями. Последним «боссом боссов», названным самой мафией в САШ является Сальваторе Маранцано. Всех остальных к таковым относила лишь пресса. В более влиятельной сицилийской коза ностра «боссом боссов» долгое время является глава семьи Корлеоне из города Корлеоне (провинция Палермо, Италия). Немного об общей организации Дон семьи, как правило, не имеет никаких дел с солдатами, и очень редко напрямую общается с капитанами. И уж конечно никогда лично не приказывает исполнителям. А исполнители (солдаты), в свою очередь, не знают почти ничего конкретного ни о капитанах, ни о делах других «подразделений». Таким образом, деньги поднимаются вверх, а вся незаконная деятельность остается на низших уровнях иерархии. В этом один из секретов успеха мафии — собрать какие-либо доказательства против Дона чрезвычайно сложно, ведь формально он не занимается незаконной деятельностью. А попавшихся солдат всегда можно заменить без ущерба для семьи в целом. Конечно, несмотря на секретность, даже солдаты знают очень многое из того, что интересует полицию и интерпол.

Этот орден стал уникальным с момента своего появления. Его создали единожды и в единственном экземпляре. Приказ на изготовление издал в 1709 году царь Петр І для награждения человека, которым он восхищался и мнением которого очень дорожил… Когда-то… В 1700 году Петр І лично вручил Ивану Степановичу Мазепе, гетьману Левобережной Украины, орден Андрея Первозванного. Это был первый российский орден, учрежденный молодым царем и до того его кавалером был лишь граф Фёдор Головин. В 1690х Мазепа подавил восстание Петрика на юге, участвовал в походах Петра І на Азов дважды, где снискал полководческую славу, активно сражался в начале Северной войны. Но в 1708 году Мазепа перешел на сторону шведов. После этого 5 ноября последовала гражданская казнь, его отрешили от гетьманства, а через несколько дней в Глухове в Троицкой церкви и в Москве в Успенском соборе бывшего гетьмана предали анафеме и провозгласили ему вечное проклятие. После этого и приказал Петр отлить орден. На изготовление его пошло пять килограмм серебра. На аверсе изобразили Иуду Искариота, повесившегося на осине, внизу — 30 сребреников и надпись «Треклят сын погибельный Иуда еже ли за сребролюбие давится». Церь предполагал вручить этот орден Мазепе вместо Андрея Первозванного, но османы отказались выдать беглеца, а 22 сентября Иван Семенович умер в Бендерах. Орден не остался без хозяина — его носил князь Юрий Фёдорович Шаховской на Всепьянейшем, всешутейшем и сумасброднейшем соборе царя Петра. Прошлое этого рода особой чистотой не блистало. В Смутное время предок Шаховского успел послужить обоим Лжедмитриям, поучаствовал в восстании Ивана Болотникова. И позже род особой верностью Романовым не страдал. А вот Юрий Федорович при Петре І был наушником и доносчиком, с гордостью носил орден Иуды на собраниях, требовал к себе почтения особого. А в 1711 Петр учредил пост главного гевальдигера (начальника военной полиции РОссии), на который и назначил Шаховского. Позже орден Иуды носили придворные шуты при императрице Анне Иоанновне.

Индийский поход. Пиры и жены. Самарканд Об индийском походе В начале 1398 года Пир-Мухаммед повел свои войска в Юго-Восточный Афганистан и Индию, дошел до Мултана и осадил его, но без особого успеха. Тимуру пришлось со своей армией двинуться ему на помощь. Он объявил священную войну против гебров (зороастрийцев), язычников и еретиков. В качестве предлога для похода Тимур назвал излишнюю терпимость делийского султана к идолопоклонникам, но на самом деле Тимур просто стремился ограбить эти богатые земли, но присоединять весь Индостан к своим владениям Тимур не собирался. В декабре 1398 года Тимур со своим войском появился близ Дели, разрушая и грабя все на своем пути. Перед взятием города Тимур велел истребить около 100 тысяч пленников, захваченных им на пути к Дели, а из их голов были сложены башни. Султан Насир ад-дин Махмуд-шах (1393-1413), армия которого насчитывала около 10 тысяч всадников, 40 тысяч пехоты и 120 слонов, оказала весьма слабое сопротивление войскам Тимура. 17-го декабря его войско было разбито Тимуром, а на следующий день был взят Дели. Султан бежал в Гуджарат. Клавихо описывает это сражение следующим образом. Он считает, что у султана было около пятидесяти боевых слонов, из-за которых Тимур в первый день потерпел поражение. На следующий день Тимур собрал множество верблюдов, нагрузил их соломой и поставил против слонов. Когда началось сражение, он велел поджечь эту солому и направить верблюдов на слонов. Увидев горящих верблюдов, слоны обратились в бегство, что вызвало панику в индийском войске. Так Тимур одержал победу над войсками делийского султана. Клавихо считал, что жители той Индии были христианами, по вере подобные грекам, а также и другие христиане, меченые огнем на лице; среди них живут также мавры (т.е. мусульмане) и иудеи, но все они зависят от христиан. Таковы были взгляды кастильских послов на жителей Индии. Продолжение 15 октября. В полдень вышел Тимур и приказал позвать к нему посланников из разных стран, родственников и знатных людей. В этот день было устроено множество игрищ и развлечений, которые сопровождались ужасным грохотом барабанов. Клавихо больше всего поразили слоны, которых разукрасили разноцветными тканями и поставили на них беседки. Слонов всего было четырнадцать, каждая деревянная башенка была покрыта шелковой тканью и украшена четырьмя желтыми и зелеными флажками. В каждой башенке сидело пять или шесть человек, а на шее у каждого слона сидел погонщик с железным прутом в руках, который заставлял слона делать различные упражнения. Слонов заставляли бегать за лошадьми или людьми, а также бегать и ходить в правильном порядке. Клавихо очень подробно описывает внешность и повадки слонов и считает, что боевой слон равняется тысяче воинов. В павильоне, где сидел Тимур, играло множество музыкантов, а перед Тимуром стояло около трехсот кувшинов с вином и два больших треножника, на каждом из которых лежали большие кожи, наполненные сливками и молоком, в которые слуги бросали сахар и размешивали его. Это все делалось для того, чтобы быстро употребить в качестве питья. Когда все расселись по своим местам, торжественно вышла Биби-Ханым и сопровождающие ее лица. Клавихо подробно описывает главную жену Тимура, ее внешность, одежды и сопровождающих ее лиц. Когда она уселась, вышла вторая жена Тимура, Кичик-Ханум, и так вышли восемь жен правителя. Пир начался с питья напитков, что продолжалось довольно долго. Женам Тимура подносили вино и кобылье молоко. Перед Тимуром были установлены столбы с веревками, на которых акробаты устраивали различные штуки. После долгого питья стали подавать большое количество мяса, прочей еды и сладостей. Когда наступила темнота, перед Тимуром установили множество огней, и пир продолжался всю ночь. Ели и пили очень много и быстро, но когда посланники увидели, что уже можно спокойно покинуть пиршество, они удалились. 16-го октября Тимур опять устроил пир, который длился всю ночь, 17-го пир устроила Биби-Ханым в честь одной из внучек, которую выдавали замуж. Клавихо описывает множество украшений и драгоценных вещей, которыми были обставлены шатры. В одном из огромных и богато украшенных шатров, помимо прочей драгоценной утвари, стояло золотое дерево толщиной с человеческую ногу. Плоды этого дерева были сделаны из различных драгоценных камней и отборного жемчуга, а на ветвях сидели красивые золотые птички, отделанные разноцветной эмалью. Некоторые сидели просто на ветвях, другие распустили свои крылья, третьи как бы клевали плоды и т.д. 23-го Тимур опять устроил большой пир в своей орде, на который прибыли посланники, родственники Тимура, их жены и прочие знатные люди. Веселье опять продолжалось до самой ночи, и было выпито много вина. Клавихо упоминает, что в орде стояло около сорока или пятидесяти тысяч шатров. Тимур явно готовился к походу на Китай, но кастильские послы об этом не могли догадаться. 30-го октября Тимур уехал из орды в Самарканд, чтобы устроить праздник, вроде поминок, в честь своего умершего в 1403 году внука Мухаммед-Султана, сына Джехангира. Посланников пригласили и на этот пир. После пира Тимур подозвал кастильских посланников и сказал им, что собирается вскоре отпустить их на родину. Самарканд Далее Клавихо описывает постройки Тимура в Самарканде, как они велись, и как Тимур наблюдал за ними. Его очень поразил размах строительства, перестройка центра города, а особенно скорость возведения строений. Город Самарканд ведет большую торговлю, но в нем не было специальной площади, где было бы удобно торговать. Тимур велел проложить через весь город улицу, в которой по обеим сторонам были бы лавки и палатки для продажи товаров. Она пересекала город от ворот Аханин в юго-западном направлении. Тимур поручил эту работу двум мирассам, сказав, что если они не постараются и не будут трудиться день и ночь, то поплатятся головой. Вначале были разрушены те дома, которые стояли там, где должна была быть проложена улица, не обращая внимания на то, кто их хозяева. Жители разрушаемых домов собрали свое имущество и бежали. Затем начали строить и сделали улицу очень широкой, а по обеим сторонам поставили палатка. Перед каждой палаткой поставили высокие скамейки, покрытые белыми каменными плитами. Все палатки были соединены по две, а сверху вся улица была накрыта сводом с окошками, через которые проникал свет. Как только заканчивалось строительство палатки, в них тотчас же направляли торговцев. В некоторых местах улицы были установлены фонтаны. Люди, работавшие на строительстве, получали плату от города, и работников являлось столько, сколько требовали заведовавшие строительством. Люди работали в две смены по двенадцать часов. Строительство было завершено за двадцать дней. Люди, которым принадлежали разрушенные дома, выражали недовольство, но не решались говорить об этом самому Тимуру. Однако собралось несколько человек и пошли к приближенным Тимура, кайрисам, прося поговорить с ним. Однажды за игрой в шахматы один из этих приближенных сказал Тимуру, что так как он велел разрушить дома, то пусть он распорядится возместить убытки. Тимур разгневался и сказал: "Этот город мой, и я его купил за свои деньги, у меня есть на это грамоты, их вам покажу завтра. Если вы правы, то я заплачу, что вы хотите". И он сказал это так, что приближенные пожалели о сказанном и потом удивлялись, как это он не велел их казнить. Говорят, что все, что делает Тимур, похвально и все его распоряжения должны быть исполнены. Тимур был недоволен выстроенной мечетью Биби-Ханым, считая, что передняя стенка слишком низка, и приказал сломать ее. Перед ней выкопали две ямы, чтобы через них разобрать фундамент. Тимур сам решил вести наблюдение за одной частью работ, а двум своим приближенным велел наблюдать за другой половиной. Тимур в это время был уже стар, не мог ни ходить, ни ездить верхом, и передвигался только на носилках. Он приказал каждый день приносить его туда, и он оставался там некоторое время, торопя работающих. Потом он велел доставлять туда вареное мясо и бросать его сверху тем, кто работал в яме, как будто они собаки. Этим он побуждал рабочих лучше и быстрее работать. Иногда он велел бросать в ямы деньги. Работы велись днем и ночью и были приостановлены только тогда, когда пошел снег. Тимур очень хотел возвеличить Самарканд, и когда он завоевывал новые земли, то отовсюду он приводил людей, которые заселяли город и его окрестности; особенно он собирал мастеров по разным ремеслам. Продолжение 1-го ноября после пира Тимур сказал посланникам, что они свободны, и извинился за то, что не может поговорить с ними подробнее, так как он должен проводить своего внука Пир-Мухаммеда. В этот день Тимур подарил посланникам и сопровождавшим их людям много коней, одежд и оружия. 2-го ноября посланники опять пришли к Тимуру, но он к ним не вышел, а им сказали, что повелителя нельзя видеть, так как он плохо себя чувствует. 3-го ноября посланники опять пришли к Тимуру и долго сидели у его шатра, пока кто-то не поинтересовался, что они здесь делают, ведь их никто не звал. Вызвали вельможу, который их опекал, и устроили ему допрос, почему посланники сидят здесь, даже хотели проткнуть ему ноздри, но тот сумел оправдаться тем, что в этот день он и не видел кастильских посланников, но палками его все-таки изрядно поколотили. Посланникам же велели отправляться к себе и ждать, пока их не позовут. Клавихо и не подозревал, что идет активная и тайная подготовка к китайскому походу, и до них уже никому не было никакого дела.

Даже ближайшим товарищам Ленина по партии его первые петроградские речи показались полною идеологической бессмыслицей, не имеющей ничего общего с марксизмом. Но, как оказалось, Ленин знал, что делал: его "глупые" речи были вовсе не глупы, так как это были не просто революционные речи, а паруса для уловления безумных вихрей революции. Высоко над позициями русских на фронте кружит немецкий летчик. Все клянутся победить или умереть, а на летчика никто не обращает ни малейшего внимания. Русской свободе сейчас не до немцев. В 1917 году после Февральской революции комиссаром 7-ой армии стал Борис Викторович Савинков. На съезде Юго-Западного фронта он произнес небольшую речь. Она была суха, формальна и малоинтересна, так что, несмотря на огромную популярность главы боевой организации эсеров, она не произвела большого впечатления. Бледность этой речи объяснялась (его сторонниками) его величайшим презрением к слушателям и его убеждением, что время слов прошло и наступило время быстрых решений и твердых действий. Портрет Савинкова на съезде Юго-Западной армии "На трибуну взошел человек среднего роста, одетый в хорошо сшитый серо-зеленый френч с непринятым в русской армии стояче-отложным воротником. В сухощавом неподвижном лице, скорее западноевропейского, чем типично русского склада, сумрачно, не светясь, горели небольшие, печальные и жестокие глаза. Левую щеку от носа к углу жадного и горького рта прорезала глубокая складка. Говорил Савинков, в отличие от большинства русских ораторов, почти без жеста, надменно откинув лысеющую голову и крепко стискивая кафедру своими холеными, барскими руками. Голос у Савинкова был невелик и чуть хрипл. Говорил он короткими, энергичными фразами, словно вколачивая гвозди в стену..." Офицеры 7-ой армии встретили назначение Савинкова комиссаром с очень сложными и мало дружелюбными чувствами. Легкость, с какой удалось прибывшему в армию Савинкову преодолеть враждебное к себе отношение, достойна величайшего удивления. Не отказываясь от революционных лозунгов своей партии и не становясь на сторону офицеров против солдат, он не только внешне входил в офицерскую среду, но и усвоялся ею. Все в нем - военная подтянутость внешнего облика, отчетливость жеста и походки, немногословная дельность распоряжений, пристрастие к шелковому белью и английскому мылу, главным же образом, прирожденный и развитый в подпольной работе дар распоряжения людьми, - делало его стилистически настолько близким офицерству, что оно быстро теряло ощущение органической неприязни к нему. Действовал Савинков на фронте отчётливо и решительно, в сознании, что лучше два раза ошибиться, чем хоть раз обнаружить растерянность. В его канцелярии господствовал образцовый, почти бюрократический порядок, ни следа интеллигентского разгильдяйства. Савинков говорил: "Чай пить - хорошо, шампанское - ещё лучше, но чаю на рабочем столе не место". Громадным подспорьем Савинкову во фронтовой работе была его биологическая храбрость. Смертельная опасность не только повышала в нем чувство жизни, но и наполняла его душу особою, жуткою радостью: "Смотришь в бездну, и кружится голова и хочется броситься в бездну, хотя броситься - наверное погибнуть". Вскоре после съезда 7-ой армии Савинков был вызван в какую-то взбунтовавшуюся часть. Оказалось, что солдаты требуют немедленного отвода в Киев и организации там специальных курсов по вопросу, не является ли продолжение войны вредным для развития революции. До выяснения этого вопроса солдаты, "как сознательные революционеры", отказывались занять окопы. Савинкову удалось быстро успокоить бунтовщиков, и солдаты уже склонились к тому, чтобы, не заходя в Киев, занять окопы. Но тут на трибуну выскочил стрелок, бывший большевистским активистом, и начал нагло допрашивать Савинкова, откуда он вдруг явился и на чьи деньги отсиживался за границей, в то время как сибирские части отмораживали себе ноги в галицийских снегах и голыми руками рвали колючую австрийскую проволоку. Савинков рассвирепел и впервые открыто заговорил о своей революционной борьбе: "А где были вы, товарищи, где были все вы, до единого, когда я, не щадя жизни, с кучкою храбрецов боролся против ваших притеснителей за вашу землю и вашу волю? Знаете ли вы, слыша ли ли вы, что, приговоренный царским судом к смертной казни, я с петлёю на шее годами скрывался под чужим именем то за границей, то в России, чтобы вы обрели ту свободу, к защите которой я вас призываю? Нет, не вам упрекать меня в трусости и беспечной жизни. Я чту вашу борьбу и ваше страдание. Но вы страдаете третий год и по приказу, а я за вас своею волею страдаю и воюю уже целых двадцать лет. Давайте же соединим наши силы и защитим единым натиском Россию и революцию, землю и волю! Товарищи, в последний раз спрашиваю вас - займёте ли вы окопы или отречётесь от свободы и предадите защитников её?" После митинга Федор Степун пошёл к кладбищу и увидел там старого боевого офицера с георгиевским крестом, который плакал там, как ребёнок. Степун попытался утешить офицера: "Согласитесь, к вечеру обязательно займут позицию". Но офицер только махнул рукой: "Неужели вам не стыдно, вместо того чтобы пулемётами гнать эту сволочь не на позицию, конечно, много чести, а куда-нибудь в глубокий тыл, хотя бы в Киев, часами уговаривать её занять окопы? Как только Савинков начал хвастаться своими революционными подвигами, я сбежал, чтобы..." Тут голос изменил офицеру, и рука его невольно потянулась к кобуре револьвера. Керенский тратил очень много времени и почти все свои силы на создание такой партийно-правительственной комбинации, в которой общая воля народа по возможности наиболее полно сливалась бы с волею его представителей во Всероссийском совете. Он с каждым днём отставал от темпа событий и всё безвозвратнее терял возможность стать настоящим вождём народной революции. По существу, он до конца оставался пленником неустойчивого советско-правительственного большинства. К началу июльского наступления Керенский ощутимо натягивал вожжи. За несвоевременностью был запрещён Украинский воинский съезд и восстановлена 129-я статья старого уголовного положения, которая угрожала тремя годами тюрьмы за подстрекательство к уголовным преступлениям, неподчинение властям и натравливание одной части населения против другой. В армии за неподчинение начальству, братание и сношение с неприятелем вводились ещё более тяжёлые кары в виде каторжных работ, лишение избирательных прав, лишения права на землю и т.д. 3-го июня начался Всероссийский съезд советов, который длился очень долго, чуть не три недели. Одновременно в Петрограде заседали Офицерский и Казачий съезды. Суханов считал членов незадолго до Съезда советов собравшейся в Киеве Украинской Рады "за безответственных интеллигентов и патриотов несуществующего украинского народа". Всякий попавший в советский аппарат вопрос бесконечно затягивался решением. Обыкновенно он вообще не разрешался, а лишь перетирался на идеологической тёрке. За редким исключением, в результате многодневных прений вызревало не решение, а всего только ничего не разрешающая резолюция. На заседаниях Всероссийского совета рабочих и солдатских депутатов происходили бесконечные многочисленные доклады и бесконечные прения по ним. Не было ни малейшего чувства эпохи и темпа событий; царил болезненный интерес к тончайшим оттенкам отвлечённых точек зрения и полное отсутствие серьёзной озабоченности фактическим состоянием России. Во время немногих деловых докладов можно было видеть полупустой зал и зевки на всех скамьях. Керенский не решался разогнать Совет, как того требовали правые, ибо в мешавшем ему управлять страною аппарате было большое количество преданных ему сил, без поддержки которых ему было бы трудно вести борьбу против правых сил, которых он все ещё панически боялся (но просмотрел смертельную угрозу со стороны большевиков).

Великая Моравия (окончание). Первые чешские князья Смуты в самой Германии вынудили Людовика заключить в 874 году мир со Святополком в Форхгейме, что развязало последнему руки, и Моравия действительно стала Великой Моравией. Под властью моравского князя очутились земли чехов, словаков и лужицких сербов. На юге границы Моравии достигли Нижней Австрии, на востоке в состав княжества вошла часть польских земель, и даже саксонским князьям пришлось платить Святополку дань. В 884 и 885 годах Святополк дважды вторгался в Паннонию, разбивал войска герцога Арнульфа, побочного сына Карломана, и жестоко грабил страну. В дело вмешался император Карл III и вынудил Святополка заключить мир, как с империей, так и с Арнульфом, который вынужден был отказаться от своих претензий на Чехию. Влияние архиепископа Мефодия в Моравии при равнодушном отношении князя падало. Из удачных его действий стоит отметить только крещение в 880 году (по другим сведениям в 884 или в 885 годах) чешского князя Борживоя и его жены Людмилы в Велеграде при дворе Святополка. Умер Мефодий в 885 году, и архиепископом Паннонским и Моравским стал Вихинг, который сразу же организовал массовые гонения на всех учеников и последователей Мефодия: кого посадили в тюрьму, кого изгнали из страны, так что православие в стране скоро было практически уничтожено. После походов в Паннонию и заключения мира с герцогом Арнульфом Святополк не предпринимал больше никаких походов. Вихинг решил, что престарелый князь уже ни на что не годен, и решил усилить власть немцев в стране. Он подговорил Арнульфа, уже признанного многими императором, но еще не коронованного, заключить союз с венграми и совместно напасть на Моравию. Горевшего жаждой мести Арнульфа не надо было долго уговаривать, и летом 892 года союзные войска вторглись в Моравию. Святополк в решительном сражении разбил врагов, а Вихинг, узнав о крахе своего замысла, бежал к Арнульфу. В 894 году Святополк умер, и Моравией стал править его сын Моймир II, который не обладал талантами отца. В стране сразу же началось брожение, которое всячески поддерживало немецкое духовенство. Чехи сразу же заключили союз с императором Арнульфом, отпали лужицкие сербы, а родной брат Моймира II пошел на него войной. Тут еще напали на Моравию и бавары, так что пришлось Моймиру II сражаться сразу на несколько фронтов. Тут в события вмешались венгры, которые вторглись в Германию. Устрашенный Арнульф заключил мир с Моймиром II, обязав того, однако, к совместным действиям против венгров. Воспользовавшись заключенным миром, Арнульф все больше вмешивается в дела Моравии, а у Моймира II не было сил и умения оказать ему отпор. После смерти Арнульфа в 899 году венгры усилили натиск на Моравию. Если в 902 году Моймиру II еще удалось отразить их нападение, то в 904 году мораваны потерпели жестокое поражение. С тех пор имя Моймира II исчезает со страниц истории, а Великая Моравия прекращает свое существование и надолго входит в состав Венгрии. Многие историки считают, что венгерское завоевание помогло мораванам сохраниться от онемечивания, так как венгры только взимали с них дань, не вмешиваясь в дела их самоуправления. Тут заканчивается история Великой Моравии и начинается история Чехии. В 894 году по сообщению Козьмы Пражского исчез моравский князь Святополк. Мы то с вами, уважаемые читатели, уже знаем, что он просто умер, но Козьма причиной его исчезновения называет раскаяние князя из-за того, что тот поднял оружие против своего господина и кума императора Арнульфа, который покорил для него не только всю Чехию, но и многие другие земли. Святополк будто бы однажды ночью бежал в непроходимые леса на склоне горы Зибер на левом берегу Нитры. Там он убил своего коня, закопал в укромном месте свой меч и явился к отшельникам, которые его не признали: ведь князь уже постригся и оделся подобно отшельникам. Так Святополк и оставался неузнанным, пока перед смертью не открыл монахам свое настоящее имя. Вот и еще одна легенда в сообщениях хрониста Козьмы Пражского. Датой крещения Борживоя Козьма называет 894 год, но это противоречит его же указанию на то, что данное событие произошло при епископе Мефодии, умершем, как известно, в 885 году. Женой этого Борживоя была Людмила, дочь Славибора, правителя города Пшов. От нее у Борживоя было два сына: Спитигнев и Вратислав. О княжении самого Борживоя нам практически ничего не известно. Есть только сообщение о том, что когда окрещенный князь вернулся в Чехию, он построил первый в стране христианский храм в Левом Градце. После смерти Святополка Великоморавского сыновья Борживоя в 895 году прибыли в Регенсбург, где признали верховную власть императора Арнульфа над Чехией, обязались платить дань по старому образцу, а также передали верховенство в церковных делах страны регенсбургскому епископу. Так Чехия и вышла из-под влияния моравских князей. Не совсем ясно, почему такая важная миссия была возложена именно на сыновей князя Борживоя? По идее, для принесения ленной присяги к императору должен был бы прибыть сам князь. Еще одна загадка в сообщениях хронистов. Следует признать, что об этом периоде истории Чехии известно очень мало. Нам неизвестны ни точная дата смерти Борживоя, ни даты правления его преемника Спитигнева. В сообщениях хронистов есть масса противоречий: датами смерти Спитигнева называют то 912 год, то 916 год, а с другой стороны датами правления его преемника и брата Вратислава называют 905-921 годы. Сообщается, что Вратислав вел успешные войны с венграми и значительно расширил владения чешских князей, а также прекратил выплату дани империи, воспользовавшись возникшими там смутами. Женой Вратислава была женщина по имени Драгомира из племени лютичей, твердая в отношении веры, но по латинскому образцу. Она родила князю двух сыновей: Вацлава, впоследствии канонизированного, и Болеслава. Вацлав воспитывался с детства в христианском духе, по требованию своей бабки Людмилы он первым делом изучил славянскую письменность и научился читать церковные книги на этом языке. После смерти своего отца Вратислава в 921 году Вацлав был провозглашен князем, но из-за его малолетства от его имени страной стала править Драгомира. Тем временем в 916 году императором был избран саксонский герцог Генрих (876-936), вошедший в историю, как Генрих I Птицелов. По легенде он свое прозвище получил из-за того, что посланные за ним князья застали Генриха на соколиной охоте. Став герцогом в 912 году после смерти своего отца Оттона, он вел решительную борьбу со славянами для расширения своих владений на восток. Этому мешали набеги венгров на империю, и, заключив с ними перемирие под условием выплаты им дани, Генрих I в 921 году практически полностью истребил племя лютичей на правом берегу Лабы, из которого происходила Драгомира. Драгомира решила отомстить немцам, стала собирать войско и готовиться к войне с Генрихом I. Эти приготовления встретили противодействие со стороны части чешской знати, которые не были заинтересованы в столкновении с империей из-за лютичей. Во главе их стала старая княгиня Людмила. Неприязненные отношения между Драгомирой и Людмилой после этого переросли в открытую ненависть. По приказу Драгомиры Людмила была удавлена, а ее сторонники и прелаты, поддерживавшие Людмилу, были арестованы. Часть из них была вскоре изгнана из страны, а другие подчинились власти княгини, которая продолжала готовиться к войне. Однако до прямого столкновения с Генрихом I дело так и не дошло. Баварский герцог Арнульф вступил в союз с князем зличан и вторгся в Чехию. В ряде сражений чехам удалось одержать победу, но их потери были так значительны, а страна столь сильно опустошена, что о продолжении войны не могло быть и речи. С баварами и зличанами был заключен мир, а вскоре недовольная правлением Драгомиры знать и прелаты передали власть Вацлаву, воспользовавшись наступлением его совершеннолетия. Дата этого события по различным источникам колеблется от 921 года по 928 год. Более достоверных дат мне неизвестно, ведь даже о дате смерти Вацлава до сих пор существуют различные мнения. Так что, приношу свои извинения, но... О княжении Вацлава известно довольно мало, в основном то, что сообщается в житии св. Вацлава, но к таким сведениям следует относиться с осторожностью. Изложу то, что мне удалось по отрывкам извлечь из различных источников. После вступления на престол Вацлав вернул в страну сторонников Людмилы, изгнанных Драгомирой, и велел торжественно перезахоронить останки своей бабки Людмилы в Пражском граде. Существуют довольно смутные упоминания о том, что в стране развернулась настоящая гражданская война между сторонниками молодого князя и Драгомиры, в которой Вацлав после довольно кровопролитной борьбы одержал победу. Драгомира и ее уцелевшие сторонники были сосланы в замок Браниборж (Бранденбург). Кроме того, Вацлав активно продолжал христианизацию Чехии по латинскому образцу. Тем временем император Генрих I в 927 году вторгся в земли полабских славян и прошел их, как говорится, огнем и мечом. Поголовно истреблялись целые племена славян, среди которых не было единства для того, чтобы оказать сопротивление захватчикам. Да и разница в вооружении играла далеко не последнюю роль. Не осталась в стороне и Чехия. Войска императора вошли в страну и осадили Браниборж. Несмотря на сильные морозы и многочисленные потери среди осаждавших, замок после решительного штурма был взят, но Драгомире с рядом сторонников удалось бежать и скрыться от преследования. Немецкое вторжение, также как и процесс дальнейшей христианизации страны, сплотило противников Вацлава, во главе которых стал Болеслав. К ним примкнули и сторонники Драгомиры.

Из жизни Российской Империи Державин и поэты Однажды Державин дал для оценки свое стихотворение на суд поэтам Капнисту и Дмитриеву. Те стали разбирать его вместе с Державиным и при этом предлагали изменить то один стих, то другой. Державин вначале соглашался с ними, а потом рассердился: "Вы что? Хотите, чтобы я пережил свою жизнь по-вашему?" Павел и Ростопчин Император Павел I однажды спросил графа Ростопчина: "Скажи мне, отчего ты не князь?" Ростопчин испросил у императора позволение высказать настоящую причину этого обстоятельства. Получив высочайшее разрешение, он начал: "Дело в том, что предок мой прибыл в Россию зимой..." Павел прервал его: "Какое отношение имеет время года к пожалованному ему достоинству?" Ростопчин продолжал: "Когда мой татарский предок в первый раз явился ко двору, ему предложили на выбор шубу или княжеское достоинство. Так как стояли жестокие морозы, то мой предок выбрал шубу". Плевако и купец Один богатый купец по совету своих друзей обратился к известному адвокату Федору Никифоровичу Плевако с просьбой принять участие в его процессе. Плевако выслушал клиента, вник в суть дела, которое согласился вести, и сразу же попросил аванс. Купец удивился: "А что это такое?" Плевако ему в ответ: "Задаток знаешь?" Купец ответил: "Знаю". Тогда Плевако завершил беседу: "Ну, так вот аванс в два раза больше". Княгиня Долгорукая о Бироне Хорошо известно, что Бирона в России не очень любили. Чем он занимался до того, как появился в 1718 году при дворе курляндской герцогини Анны Иоанновны точно не известно. Так княгиня Н. Б. Долгорукая в своих "Записках" так отзывается о нем: "Он ничто иное был, как башмачник, на дядю моего сапоги шил". Избрание герцога В 1737 году Бирон прибыл в Митаву для того, чтобы участвовать в выборах герцога Курляндии. Он очень сильно домогался этого титула, но был совсем не уверен в благоприятном для себя исходе предстоящего голосования. Тут ему на помощь пришел рижский губернатор Рудольф Бисмарк, с которым он состоял в родстве. Дело в том, что Бирон и Бисмарк были женаты на сестрах фон Тройден. [Он принадлежал к тому же древнему прусскому роду, что и "железный канцлер" Отто Бисмарк, но к довольно дальней его ветви.] Бисмарк явился в Митаву с двумя полками верных ему войск и окружил здание, в котором происходили выборы герцога Курляндии. Надеюсь, что никому не надо объяснять, кто был избран курляндским герцогом. За эту услугу Бисмарк получил чин генерал-аншефа русской армии и был пожалован генерал-губернаторы Ливонии. Пестель и Ростопчин Иван Борисович Пестель, отец будущего декабриста, был сибирским генерал-губернатором, но управлял своей территорией не выезжая из Петербурга. Однажды император Александр Павлович стоял в Зимнем дворце у окна с ним и Ростопчиным и спросил: "Что это там, на кресте, чернеется?" Ростопчин сразу же ответил: "Ваше величество! Я не могу разглядеть. Это надобно спросить у Ивана Борисовича. У него ведь чудесные глаза: он видит отсюда все, что делается в Сибири". Узнав о декабрьском восстании в Петербурге, Ростопчин сказал: "Обыкновенно сапожники делают революцию, чтобы сделаться господами. У нас же господа захотели сделаться сапожниками!" Два генерал-губернатора Когда московским генерал-губернатором после Ростопчина был назначен граф Тормосов, первый заметил: "Москва подтормозила ! Видать, прытко шла!" Тормосов, услышав этот каламбур, ответил Ростопчину: "Ничуть не прытко! Она, напротив, была совсем растоптана !"

Анекдоты о литераторах Писатель-юморист Стивен Ликок так высказывался о своем литературном труде: " Писать веселые вещи очень легко. Берете бумагу, перо и чернила, садитесь и пишите все, что вам придет в голову. Вся трудность в том, чтобы что-то приходило ". Джонсон о несчастьях Однажды английский писатель Сэмюэл Джонсон долго беседовал с одним из своих знакомых, который долго говорил о несчастьях, постоянно подстерегавших его. Наконец, Джонсон был вынужден прервать собеседника: "Если человек так долго говорит о своих несчастьях, значит эта тема доставляет ему удовольствие. Истинное горе безмолвствует". О женском образовании В одном из клубов долго обсуждали вопрос о женском образовании. В дискуссию вступил и Сэмюэл Джонсон: "По-моему, нам приятнее видеть накрытый стол, чем слушать говорящую по-гречески жену". Рукописи Дидро Когда Дени Дидро жил во Франции, там часто издавались некоторые из его рукописей, которые были запрещены цензурой. Дидро оправдывался тем, что рукопись он сам не издавал, а ее у него украли. Выслушав в очередной раз подобные объяснения Дидро, цензор заявил ему: "Господин Дидро! Я навсегда запрещаю вас обкрадывать!" Дидро и Руссо Как-то Дидро и Руссо прогуливались около пруда. В одном месте на берегу пруда Дидро сказал: "Вот с этого самого места я уже раз двадцать собирался броситься в воду, чтобы покончить с собой". Руссо поинтересовался: "И что же вас постоянно удерживало?" Дидро замялся: "Обычно я всегда пробовал воду рукой, и она всегда казалась мне слишком холодной". Диккенс на маскараде Когда в Лондоне был организован бал-маскарад в честь Вальтера Скотта, все участники были обязаны придти в костюме одного из литературных героев знаменитого писателя. Диккенс же прибыл на маскарад в своем обычном костюме. Устроители маскарада поинтересовались у него: "Кого из героев Вальтера Скотта вы изображаете?" Диккенс нашелся: "Я изображаю героя, который находится в каждом произведении моего коллеги - его читателя!" Известность Однажды Томас Манн посетил одну гимназию. Директор вызвал к доске отличницу и попросил писателя задать ей какой-нибудь вопрос. Манн спросил: "Каких знаменитых писателей ты знаешь?" Девочка простодушно ответила: "Гомер, Шекспир, Бальзак и вы. Только я забыла вашу фамилию". Когда немецкого писателя Георга Лихтенберга попросили дать краткую рецензию на одну книгу, он написал: "Я испытал огромную радость, закрыв книгу". О Понсоне дю Террайле один из его друзей отзывался так: "Он замечательный человек! Я его хорошо знаю, часто с ним встречаюсь и очень его люблю, но чтобы не портить с ним хороших отношений, я никогда не читаю его романов!"

Еще разительнее было его присутствие духа. После победы при Фарсале Цезарь отправил свои войска в Азию, а сам переправлялся в лодке перевозчика через Геллеспонт. Тут он встретил Луция Кассия с десятью боевыми кораблями. Вместо того чтобы обратиться в бегство, Цезарь направился к нему и потребовал сдачи всей флотилии, что Кассий и сделал, перейдя на его сторону. Или возьмем известный случай в Александрии, когда внезапное нападение врагов у моста оттеснило Цезаря к небольшому челноку. Желающих попасть в эту лодку было слишком много, поэтому Цезарь предпочел прыгнуть в воду и проплыл около двухсот шагов с поднятой рукой, чтобы не замочить свои таблички, а зубами он закусил конец своего плаща, чтобы тот не достался врагам в качестве трофея. Своих солдат Цезарь держал в строгости только при близости неприятеля. Тут он требовал неукоснительного соблюдения дисциплины. С бунтовщиками и беглецами он расправлялся жестоко, но на остальные проделки солдат Цезарь смотрел сквозь пальцы. После побед он мог освободить солдат от всех обязанностей, давая им хорошенько отдохнуть и повеселиться. Он часто похвалялся, что его солдаты и среди благовоний умеют отлично сражаться. Часто Цезарь награждал солдат оружием, украшенным золотом и серебром, чтобы они крепче его держали, опасаясь потерять ценную вещь. Ценил он своих солдат и офицеров только за мужество, а не за происхождение и богатство. Многих людей самого низкого звания Цезарь, захватив власть, возвысил до самых почетных должностей, а когда его упрекали за это, отвечал, что если бы он был обязан своим достоинством разбойникам и головорезам, он и им отплатил бы такой же благодарностью. Своим поведением Цезарь добился от солдат редкой преданности и отваги. Когда началась гражданская война, все центурионы предложили ему снарядить по всаднику из своих сбережений. Солдаты обещали ему служить добровольно, без жалованья и пайка, и те, кто был побогаче, брались заботиться о бедных. Случаев дезертирства во время войны среди его войска почти не было, а взятые в плен солдаты предпочитали умереть, но не воевать против Цезаря. При осаде Диррахия Помпей увидел, что солдаты Цезаря уже питаются хлебцами, выпеченными из корней трав, но не сдаются. Тогда Помпей сказал, что против него дерутся дикие звери, и велел убрать эти хлебцы и никому не показывать, чтобы его собственные солдаты не пали духом. После неудачного боя у Диррахия солдаты потребовали казни своих знаменосцев, уверяя, что если бы не те, они бы никогда не дрогнули. Цезарю пришлось больше утешать солдат, чем наказывать. Широко известен подвиг когорты VI легиона, и лично центуриона Сцевы, которая в течение нескольких часов сдерживала натиск четырех легионов и почти вся полегла под градом вражеских стрел. Внутри вала было найдено после боя около тридцати тысяч стрел, а по Светонию, даже сто тридцать тысяч. [Когорта - это 360 человек, а в четырех легионах было около 20000 человек.] Мятежей в его войске за десять лет галльских войн не было ни разу, а потому следует упомянуть лишь о двух возмущениях. Перед битвой у Плаценции в 49 году Цезарь с позором распустил IX легион, и только после долгих и униженных просьб восстановил его, сурово покарав зачинщиков смуты. Второй случай произошел во время Африканской войны, когда любимый Цезарем X легион с угрозами потребовал увольнения и наград. Цезарь, не слушая уговоров друзей, вышел к солдатам и дал им увольнение. Потом он обратился к ним со словом "граждане!" вместо обычного "воины!", и одним этим словом переменил ситуацию. Солдаты закричали, что они его воины и добровольно последуют за ним в Африку, хоть он и отказывался их брать. И в этом случае главари возмущения были сурово наказаны: им на треть была сокращена обещанная доля добычи и земли. К своим друзьям Цезарь всегда был внимателен и добр. Когда однажды в лесу внезапно заболел его друг Гай Оппий, Цезарь уступил ему единственную палатку, а сам ночевал на земле под открытым небом. Цезарь ни к кому не испытывал настолько прочной вражды, чтобы не избавиться от нее при первом же удобном случае. Гай Кальв ославил его в едких эпиграммах, но когда он через друзей стал искать с ним примирения, Цезарь первый написал ему. Валерий Катулл заклеймил Цезаря в знаменитых стихах о Мамурре, офицере Цезаря: "Славно спелись два гнусных негодяя - Кот Мамурра и похабник Цезарь..." Но когда поэт принес свои извинения, Цезарь в тот же день пригласил его к обеду, а с отцом поэта он всегда продолжал поддерживать обычные дружеские отношения. Когда Публий Клодий, обольститель жены Цезаря, был привлечен к суду по этому поводу за осквернение святынь, то свидетелем был вызван и Цезарь, заявивший, что ему об этом деле ничего не известно. Но ведь перед судьями уже выступили и мать Цезаря, и его сестра Юлия. Естественно, что последовал вопрос о том, почему же он тогда развелся со своей женой. Цезарь ответил: "Потому что мои близкие, как я полагаю, должны быть чисты не только от вины, но и от подозрений". Проявлял свое милосердие Цезарь и во время гражданской войны. Когда Помпей объявил своими врагами всех, кто не станет на защиту республики, Цезарь провозгласил, что всех, кто ни к кому не примкнет, он будет считать своими друзьями. Всем офицерам, кто был произведен в чины по представлениям Помпея, он дал возможность перейти на сторону соперника. Перед битвой при Фарсале он призывал своих солдат щадить жизни римских граждан, а затем позволил каждому воину сохранить жизнь одному из неприятелей. Статуи Помпея и Суллы, разбитые народом после Фарсала, он приказал восстановить. Заговоры против себя Цезарь старался пресекать, давая знать, что ему об этом известно, но не наказывая участников. Еще несколько слов о работоспособности Цезаря. По своему положению он был обязан присутствовать на различных цирковых и театральных представлениях. Во время представлений диктатор обычно занимался различными государственными делами, писал письма, отвечал на прошения или читал различные документы. Вам это может показаться странным, уважаемые читатели, но современники осуждали Цезаря за это, ведь он позволял себе демонстрировать, что не разделяет увлечений других римлян. Поиний Старший писал: "Я слышал, что Цезарь имел обыкновение писать или диктовать и читать одновременно, причем мог диктовать писцам сразу четыре разных важных письма, а то и семь, если не был занят ничем другим". При выборах должностных лиц диктатор не утруждал себя традиционными формальностями. Когда в последний день 45 г. до Р.Х. умер один из консулов, Цезарь поспешил организовать избрание на несколько оставшихся часов уходящего года нового консула. Из числа своих сторонников, разумеется. Цицерон ехидно заметил, что срок полномочий нового консула был таким особенным, что за это время никто не успел даже поесть, а сам консул ни разу не сомкнул глаз. Замечательный был человек, с моей точки зрения, но истинные республиканцы так не считали. Они ставили в вину Цезарю многочисленные случаи злоупотребления властью и стремление к почестям, а в первую очередь приписываемое Цезарю стремление к царской власти. Сейчас мы уже не можем категорически принимать или отвергать последнее утверждение, но и всего остального было достаточно для разжигания недовольства. Цезарь получил бессменное консульство, пожизненную диктатуру, имя императора, прозвание отца отечества, попечение о нравах и статую среди царских статуй. Не говоря уж о новом имени месяца Квинтилий, переименованного в Юлий, он имел возвышенное место в театре, золотое кресло в сенате и суде и множество подобных с нашей точки зрения мелочей, но современники вовсе не считали это мелочами. Цезарь произвольно назначал людей на должности, смещал их, и раздавал по своему усмотрению награды и знаки отличия. Ему приписывали множество надменных высказываний, самым скромным из которых было: "Сулла не знал и азов [политики], если отказался от диктаторской власти". Недовольство Цезарем зрело, а он позволял себе новые проступки. В конце 45 года Цезарь сидя принял делегацию сенаторов, что было сочтено страшным оскорблением. Цезарь потом оправдывался приступом болезни, но неприятный осадок от этого поступка у всех сохранился. В начале 44 года было совершено несколько попыток возложить на Цезаря или на его статую диадему, знак царской власти, но диктатор пресек эти попытки. Однако слухи о его стремлении к царской власти все множились. Под статуей Луция Брута кто-то написал: "О, если бы ты был жив!" А под статуей Цезаря написали стихи: "Брут, изгнав царей из Рима, стал в нем первым консулом. Это, консулов изгнавши, стал царем в конце концов". В последнем заговоре против Цезаря участвовало более шестидесяти человек, а во главе его стояли Гай Кассий, Марк Брут и Децим Брут. Заговорщики долго колебались: где и когда убить диктатора. Когда же стало известно, что в мартовские иды сенат соберется на заседание в курии Помпея, то все единогласно согласились на это время и место. Античные историки единодушно пишут о том, что были серьезные предзнаменования о насильственной смерти Цезаря. Я не буду их здесь передавать, так как, если они сочинены задним числом, то интереса не представляют, а если они были при жизни Цезаря, то он, как человек свободный от суеверий, не обратил бы на них никакого внимания.

Смерть Киёмори. Слабость его наследников Сильно бушевали и монахи монастыря Кофукудзи в Нара, которые потребовали удаления Киёмори. Угрозы в его адрес звучали из монастыря все громче. Правитель предпринял попытку к примирению и послал в монастырь Сэноо Канэясу, главу сыскного ведомства провинции Ямато, с небольшим отрядом для усмирения монахов. Те явились в монастырь без оружия, но возбужденные монахи захватили в плен около шестидесяти человек, отрубили им головы и установили их по стенам монастыря. Более того, монахи изготовили деревянный шар, били его, гоняли его ногами по всему монастырю и кричали, что это голова Киёмори. Терпение Киёмори лопнуло, и для усмирения монахов он послал войска под командованием Сигэхира с приказом разгромить монахов. Штурм монастыря продолжался целый день, и к ночи сопротивление монахов было сломлено. Командующий приказал принести факелы для поисков бунтовщиков, но один из самураев поджег какую-то крестьянскую хижину, стоявшую у стен монастыря. Из-за сильного ветра быстро запылала вся деревня, а потом огонь перекинулся на строения самого монастыря и храмы. Там находился и храм Великого Будды, самое большое деревянное строение в мире, в котором находилась гигантская медная статуя Будды. Более тысячи человек укрылись на втором этаже храма, спасаясь от преследователей, и втянули лестницы наверх, чтобы воины Тайра не могли подняться вслед за ними. Вскоре все они оказались в огненной ловушке, так как пламя быстро охватило весь первый этаж здания. Пути к спасению не было, и почти все они погибли в огне. Сигэхира также сжег и монастырь Тодайдзи, который поддерживал монахов Кофукудзи. В стране посчитали, что воины сожгли храмы по тайному приказу Киёмори, чтобы поквитаться с мятежными монахами. Тайра были обвинены своими врагами в святотатстве. Почти сразу же после этих событий, в начале 1181 года, умер экс-император Такакура, чью скоропостижную смерть в возрасте двадцати лет объясняли скорбью из-за гибели монастырей в Нара. Экс-императора все жалели и обвиняли в его смерти Киёмори. Чтобы как-то успокоить недовольных его правлением, Киёмори решил возвратить Госиракава все управление делами. Тот вначале наотрез отказался, но затем под давлением правителя согласился. Тогда Киёмори поднес ему две провинции в качестве частных владений, чтобы тот пользовался доходами с них. Одновременно для ограничения влияния экс-императора был обнародован указ о назначении Мунэмори главноуправляющим пяти пристоличных провинций. В разных концах страны продолжали вспыхивать восстания, возглавляемые членами клана Минамото или их сторонниками. Их подавляли, но тут же вспыхивали новые восстания. Ввиду таких неблагоприятно складывающихся обстоятельств, правитель решил собрать все силы Тайра, чтобы разгромить врагов. Он понимал, что время работает против него. Командующим войсками Киёмори на этот раз назначил своего наследника Мунэмори, разумеется, с соблюдением всех необходимых формальностей: экс-император дал свое разрешение на это назначение и повелел Мунэмори быть главнокомандующим над всеми воинскими чинами. Были собраны войска и назначен день выступления, но за день до этого выступления армии в поход правитель внезапно тяжело заболел. Разумеется Мунэмори отложил выступление армии, а состояние Киёмори продолжало ухудшаться. Собравшимся у его изголовья родственникам Киёмори напоследок сказал: "Все живое неизменно умирает. Не один только я! Выказав свои заслуги перед императорским домом, я с годов Хэйдзи [1159 г.] управляю всей страной как хочу. Императору я стал дедом по матери! О чем же мне жалеть еще? Но есть одно, о чем я жалею. Это то, что я умираю, не наглядевшись на отрубленную голову Минамото Ёритомо! И когда я умру, не творите вы жертв Будде, не возносите молений ему. Одно только! Отрубите вы Ёритомо голову и повесьте ее, эту голову, перед моей могилой! Вы, мои сыны, мои внуки, мои подвластные, рабы мои! Зарубите же в памяти себе слова мои и не уклонитесь от них!" Киёмори проболел еще семь дней и умер на шестьдесят четвертом году жизни. Он оставил письмо для Госиракава, в котором указывал, чтобы обо всех делах тот непременно советовался с Мунэмори. Однако наследник правителя не обладал такой сильной волей и жаждой власти. После смерти отца Мунэмори почтительно вернул экс-императора в его дворец и при этом сказал: "Я не обладаю ни талантами, ни способностями, ни знаниями, и не по силам поэтому было мне удержать отца от поступков его. Поэтому и вышло все так. Но отныне я буду во всем сообразовываться с твоей волей!" Новый правитель сразу же проявил всю свою слабость, что не предвещало роду Тайра ничего хорошего. Мунэмори считал, что он сможет не только воевать с врагами, но и договориться с оппозицией. Первым делом он разрешил экс-императору возвратиться в Киото, попросив лишь о небольшой задержке, пока он не отремонтирует дворец за счет Тайра, но Госиракава не захотел слушать никаких возражений, и сразу же после сожжения трупа Киёмори вернулся в Киото. Здесь он первым же делом издал указ о возвращении наказанным монахам монастырей в Нара духовного сана и о начале работ по восстановлению Великого храма. Потом Госиракава собрал представителей высших чинов и обсудил с ними вопрос о наборе войск и сборе провианта для подавления мятежников. Для войны с мятежниками были посланы Сигэхира, Корэмори, Митимори и Таданори, а главнокомандующим был назначен Томомори. Хэйцы не стали дожидаться подкреплений, а отправились навстречу врагу, в провинции Мино соединились с местными войсками и вступили в бой с гэнцами, которыми командовали Минамото Юкииэ и Минамото Гиэн. Войска Тайра переправились через реку и в ожесточенном бою разбили мятежников. Гиэн был убит, Юкииэ бежал, а его сын Юкиёри попал в плен. Хэйцы преследовали Юкииэ до границ провинции, но захватить его в плен не смогли и вернулись домой. То, что они не довершили разгром противника, преследуя его до победного конца, оказалось очень серьезной ошибкой Томомори, имевшей самые пагубные последствия. Минамото Ёритомо прислал в это время такое письмо экс-императору: "Я вовсе не поднимаю смуты; наоборот, смуту я только успокаиваю. Если твое величество не хочет отказаться от Тайра, то прошу тебя, устрой примирение между нами и ними. Возьми к себе на службу одинаково и тех и других. Сделай, как было в минувшие времена; пусть сам, твое величество, выберешь, кто предан государю, кто нет". Госиракава показал это письмо Мунэмори, который сказал: "Когда мой отец умирал, то всем нам он дал такое повеление:"Что бы ни было, но с Ёритомо деритесь насмерть". Слова эти звучат еще в моих ушах. Не могу я примириться с ним!"После этого они обсудили меры для борьбы с мятежниками. Вроде бы 1181 год заканчивался победами Тайра, но Минамото к концу года уже успели залечить свои раны. Они консолидировали свои силы и стали вытеснять сторонников Тайра из восточных и северо-восточных провинций страны. Вести об успехах Минамото стали поступать с пугающей регулярностью, но Мунэмори больше не предпринимал никаких решительных действий. Он словно решил, что все обойдется, но не обошлось. Весной силы гэнцев стали двигаться в сторону столицы, и тут уже бездействие было бы преступным. Снова был объявлен большой сбор войск, на который откликнулись только правители южных и западных провинций. С севера и востока страны не прибыл ни один воин: страна четко разделилась на две непримиримые части. Хэйцы выступили в поход, но, то ли военная удача отвернулась от Тайра, то ли их полководцы оказались не очень талантливыми, только теперь большинство сражений заканчивались победами мятежников. В шестом месяце 1182 года Дзё Сукэнага, потомок Тайра Корэмоти в седьмом поколении, атаковал войска Ёсинака, но был разбит. Вскоре он вторично выступил в поход, но в пути заболел и умер. Тогда против Ёсинака Мунэмори направил своих двоюродных братьев Митимори и Цунэмаса, но и их поход окончился неудачей. В девятом месяце 1182 года Дзё Нагамоти двинулся в поход на Ёсинака, но также потерпел поражение и отступил. Фудзивара Хидэхира, которому было поручено вести борьбу с Ёритомо, все это время проявлял странную нерешительность и не вступал с мятежниками в решительные столкновения. Такое развитие событий не способствовало повышению морального духа сторонников Тайра и их армий. В четвертом месяце 1183 года Мунэмори решил отправить карательную экспедицию для подавления мятежа. Командирами были назначены Корэмори, Митимори и Таданори, которые должны были набрать стотысячное войско, направиться в Этидзэн и уничтожить сначала Ёсинака, а затем ударить на Ёритомо. Гладко было на бумаге... Описание этого похода расцвечено в источниках большим количеством интересных эпизодов. Вначале пожилой Сайто Санэмори испытывал на верность Оба Кагэхиса, а потом пришел к Мунэмори с просьбой: "Этидзэн - это моя родина. А есть древняя поговорка: "На родину возвращайся в парчовом платье". Давно уже я пользуюсь твоими милостями. Теперь я стар, и единственное, чем могу воздать за милости, - это смертью. Пожалуй меня парчовым церемониальным платьем! Если я возвращусь на родину, то смерть моя будет торжественна, в блеске почета". Мунэмори пожалел его и исполнил его просьбу. В самом начале своего похода хэйцы (войска Тайра) подошли к хорошо укрепленному замку Хиути, взять который не представлялось возможным. Замок был расположен на вершине горы, опоясан глубокими ущельями, и от врагов был отделен горным потоком. Среди военачальников замка был некий Саймё, решивший перейти на сторону Тайра. Он написал письмо, привязал его к стреле и выстрелом из лука отправил к хэйцам. В письме говорилось: "Гэнцы (сторонники Минамото) устроили плотину, благодаря которой и скапливают воду. Если вы прорежете плотину у подошвы горы с востока, то вода сейчас же иссякнет. Я тайно буду помогать вам во всем". Хэйцы последовали его совету и быстро овладели замком. Потом хэйцы одержали еще несколько побед в боях и стали преследовать отступающего противника. Среди гэнцев был военачальник Сайто Мицухира, который участвовал в арьергардных боях и дрался, выходя из рядов вперед. Однажды Сайто Санэмори крикнул ему: "Ты - мой однофамилец; лучше всего понести мне смерть от тебя!" Они вступили в бой, и Санэмори убил соперника. Поход Тайра развивался пока весьма удачно. Они очистили от противника провинцию Этидзэн и вступили в провинцию Кага, а гэнцы продолжали отступать. Саймё посоветовал хэйцам, чтобы они захватили перевалы Камбара, пока Ёсинака находится в провинции Этиго и не переправился к ним в провинцию Эттю. Для выполнения этого задания был отправлен Тайра Моритоси, который не смог его выполнить, так как Ёсинака уже перевалил через Камбара и ударил по хэйцам. Моритоси вступил в бой с гэнцами, но был разбит и отступил. С этого-то события и начались для Тайра большие неприятности, а удача все чаще отворачивалась от них.

Битвы и столкновения. Реальная и куртуазная любовь. Суды любви. Знакомство Ландри с невестой В Средние века реальное сражение часто рассматривали как битву, обусловленную законами чести и проходящую в соответствии с определенными правилами. Жизнь довольно часто опрокидывала эти представления, так как следование им могло привести к катастрофе. Так в 1367 году кастильский король Генрих Трастамарский любой ценой хотел сразиться со своим противником на открытом месте. Он пожертвовал своей более выгодной позицией и проиграл битву при Нахере. Поэтому многочисленные рыцарские предложения сторон о сражении в подходящем для этого месте теперь чаще всего уже отклоняются. В XV веке трубы и тромбоны на полях сражений стали вытеснять огромные барабаны. Их совершенно не музыкальные звуки оказывали на сражающихся поистине гипнотизирующее действие. Этот обычай был завезен с Востока и быстро привился в Европе. В Средние века существовало четкое различие между битвой и простым столкновением. Каждая схватка должна была обрести в истории свое место и название. Так хронист Монстреле пишет: "С того дня повелось говорить о встрече при Монс-ан-Вимё. И не провозглашать ее битвою, ибо стороны встретились волею случая и знамен не развертывали". Эдуард III vs рыцарь Устасс Рыцарскую удаль все еще случалось проявлять и правителям. Так Эдуард III в 1338 году во время сражения близ Кале вел поединок с французским рыцарем по имени Устасс. Фруассар описывал этот боевой поединок как рыцарский турнир: "И сражались король с монсеньером Устассом и мессир Устасс с королем весьма долго, и так, что взирать на это было весьма приятно". Кончилось все тем, что француз сдался королю, а тот устроил ужин в честь своего знатного пленника. "Доблесть" Филиппа Доброго Но такие случаи были уже редкостью. Чаще правители вели себя при опасности подобно герцогу Филиппу Доброму, который во время сражения при Сен-Ришье, чтобы избежать грозящей ему опасности, передал свои богатые доспехи одному из своих рыцарей. Однако его поступок преподнесли так, что его причиной было желание герцога подвергнуть себя опасностям наряду с обыкновенными воинами. Ну, еще бы! Ведь речь же шла о настоящем рыцаре. А когда хронист Ла Марш описывает геройские подвиги одного гентского простолюдина, он простодушно пишет, что их посчитали бы весьма значительными, будь он человеком благородного звания. Также и хронист Шателлен упивается подвигами различных рыцарей, в том числе и Жака де Ларена, но без малейшей симпатии сообщает о героизме безвестного оруженосца из Гента, который в одиночку отважился напасть на гораздо лучше вооруженного Лалена. Простолюдины не заслуживали ни особого внимания, ни, тем более, рыцарского отношения. Наставление Альбрехта Баварского сыну Перед походом Иоанна Неверского против турок, который завершился бесславным поражением при Никополисе в 1396 году, герцог Альбрехт Баварский, граф Геннегау, Голландии и Зеландии, обратился к своему сыну Вильгельму со следующими словами: "Гийом, когда охота тебе пуститься в путь, и пойти в Венгрию или Турцию, и поднять оружие на людей и земли, от коих нам никогда не было бедствий, и когда нет у тебя иной разумной причины идти туда, разве что за мирскою славой, - оставь Иоанну Бургундскому да нашим французским кузенам эти их путы [он имеет в виду те оковы или цепи, которые накладывали на себя рыцари во исполнение различных обетов - прим. Старого Ворчуна] и займись своими, да ступай во Фрисландию и отвоюй там наше наследство". Хватит, однако, говорить только о войнах, сражениях и прочем. Можно бы поговорить о куртуазной любви, которая нам известна из литературных источников, начиная с XII века. Наиболее полное воплощение эта тема обрела в известном "Романе о розе". Непристойности в литературе В то же время в реальной жизни был силен элемент эротики и непристойности. В сборнике "Сто новых новел" постоянно в неприличном смысле употребляются слова "benir" или "confesser", либо используют игру слов "saints" - "святые" и "seins" - "груди". Слово "benir" ("благословлять") служило там эвфемизмом выражения, в смягченном виде означающего "обливать мочой". Ведь обряд благословения часто сопровождался окроплением святой водой. Слову же "confesser" ("исповедовать") непристойный смысл придавался тем, что оно понималось как составленное из двух слов, где в вульгарном словоупотреблении слово "con" означало "vulva", а слово "fesse" - "anus". Суд любви В разгар чумы, опустошавшей Париж, герцог Бургундский Филипп Храбрый и герцог Людовик Орлеанский попросили короля учредить суд любви (cour d'amours), дабы немного рассеяться. Такие суды реально возникли в XIV веке, но их идея была позаимствована из куртуазной литературы XII века. Это были собрания придворных, где роли "принца любви" или "королевы любви" исполняли сами государи или их родственники. Здесь в праздничной и игровой атмосфере, но серьезно и с полным соблюдением всех норм феодального права, разбирались различные дела любовного свойства. Данный "Суд любви" был основан 14 февраля 1401 года в Отель д'Артуа в Париже и стал великолепным литературным салоном. В прошении на имя короля говорилось, что этот суд учреждается "дабы проводить часть времени с большей приятностью и тем пробуждать в себе новые радости". В основу суда были положены добродетели смирения и верности "во славу, хвалу, назидание и служение всем дамам, равно как и девицам". Многочисленные члены суда были наделены громкими титулами. Так оба учредителя и король были Главными хранителями. Среди просто Хранителей были Иоанн Бесстрашный, его брат Антуан Брабантский и его малолетний сын Филипп. Здесь были многочисленные Министры, Аудиторы, Рыцари чести, Советники, Рыцари-казначеи, Великие Ловчие, Оруженосцы любви, Магистры прошений и Секретари. Была воспроизведена вся система устройства двора и государственного управления. Кроме титулованных особ и прелатов, там можно было обнаружить и бюргеров, и духовенство низшего ранга. Деятельность суда и церемониал были подчинены строжайшему регламенту. Члены суда должны были обсуждать полученные ими рефрены в установленных стихотворных формах: балладах, канцонах, сирвентах, плачах, рондо, лэ и т. п. Должны были проводиться дебаты "в виде судебных разбирательств дел о любви". Дамы должны были вручать призы, и было запрещено сочинять стихи, которые затрагивали бы честь женского пола. Данное сообщество насчитывало примерно семь сотен участников. Оно просуществовало около пятнадцати лет, и было прекрасной придворной игрой. В XV веке один рыцарь обратился в подобный суд любви и заявил, что он и другой рыцарь любили одну даму. Дама же любила второго рыцаря, но обещала уступить первому, если она разлюбит своего избранника. Немного позднее дама выходит за него замуж, и первый рыцарь требует исполнения дамой своего обещания. Суд торжественно постановил: иск рыцаря справедлив, ибо между мужем и женой любви быть не может. В реальной же жизни многие из сиятельных лиц, участников "Суда любви", мало походили на защитников женской чести. То, что известно о нравах Антуана Брабантского и других знатных лиц только подтверждает это мнение. Так Реньо д'Азенкур был организатором неудачного похищения молодой вдовы одного лавочника. Причем это похищение было организовано с размахом - в нем было задействовано около двух десятков лошадей и священник. Луи де Шалон, граф де Тоннер, был замешан в подобном же предприятии. Символика любви Поведение знатных людей в вопросах любви определялось целой системой установленных форм. Очень важное место тогда в отношениях между возлюбленными занимала символика цвета. Так зеленый был цветом новой любви, а голубой символизировал верность. Ознакомиться с этой символикой можно было в различных сочинениях, самым известным из которых было появившееся около 1458 года сочинение Сицилийского Герольда "Геральдика цветов" ("Le blazon des couleurs"). Свое особое назначение имели и кольца, шарфы, драгоценности и прочие подарки возлюбленным, снабженные различными эмблемами и тайными девизами, многие из которых были довольно замысловатыми ребусами. В 1414 году дофин устремился в битву со штандартом, на котором были изображены буква "K", лебедь (cygne) и буква "L", что значило Касинель - это было имя одной из придворных дам его матери Изабо. Большое значение в придворных беседах имела казуистика любви, и возникающие изящные вопросы должны были решать, прежде всего, поэты. Гийом де Машо, например, отстаивал мнение, что дама, у которой умер ее возлюбленный, меньше заслуживает сострадания, чем та, возлюбленный которой был ей неверен. Каждый казус такого рода подвергался обсуждению в соответствии со строгими нормами. Например: "Beau sire, чего бы вы более пожелали: чтобы люди дурно говорили о вашей возлюбленной, а вы знали бы, что она вам верна, или же чтобы люди говорили о ней хорошее, а вы знали бы за нею дурное?" Ответ, разумеется, должен был быть следующим: "Мадам, лучше бы для меня слышать, что о ней говорят хорошее, и зреть дурное". Приведу еще несколько вопросов подобного рода. Если дама, которой пренебрегает ее первый возлюбленный, заводит себе второго, более преданного, должна ли она считаться неверной? Дозволяется ли рыцарю, утратившему всякую надежду свидеться с дамой, ибо она содержится взаперти ее ревнивым супругом, в конце концов, обратить свои помыслы на поиски новой любви? Если рыцарь, оставив свою возлюбленную, устремляется к даме более знатной, а затем, отвергнутый ею, молит о милости ту, которую он любил прежде, может ли она простить его, не рискуя нанести урон своей чести? Знакомство Ландри с невестой К сожалению, в сочинениях средневековых авторов очень редки отрывки, рисующие картины реальной жизни того времени. Один из таких сюжетов можно найти в "книге шевалье де ла Тур Ландри для воспитания дочерей его". Юношей автор был взят своим отцом в некий замок, чтобы познакомиться со своей будущей невестой. Девушка встречает его очень приветливо, начинается беседа о всякой всячине, в том числе и о пленниках, что дает молодому рыцарю повод для изящного комплимента: "Мадемуазель, было бы много лучше попасть пленником в Ваши руки, нежели бы меня взяли в плен англичане. - И она отвечала мне, что недавно лишь довелось ей увидеть того, кого пожелала бы она иметь своим пленником". С нашей точки зрения вполне достойный ответ девицы, но он настораживает молодого шевалье: "И тогда спросил я, не сулит ли она ему жестокой темницы, и сказала она, вовсе нет, но заботилась бы она о нем, как о своем собственном теле, - на что сказал я, что поистине счастлив был бы очутиться в столь нежном и благородном узилище". Каждый стремится здесь к своей цели: девица хочет очаровать молодого человека, который в свою очередь пытается получить более полное представление о своей предполагаемой невесте. Разговор начинает ему нравиться все меньше и меньше: "Ну, что мне сказать Вам? Язычок у нее был весьма остер, и казалось, из ее же слов, что знала она немало, да и взгляд у нее был весьма живой и лукавый". При прощании девица просила его, повторив свою просьбу несколько раз, приезжать еще, словно они были уже давно знакомы. Это уж совсем не понравилось жениху: "И когда расстались мы, сеньор, мой отец спросил меня:"Как показалась тебе та, которую ты только что видел? Скажи свое мнение". Слишком активное поощрение девицей устремлений молодого человека отбило у него всякую охоту к более близкому знакомству: "Монсеньер, кажется мне, хороша она и красива, но не желал бы я быть с нею ближе, нежели есть, о чем и прошу Вас". Об обручении, естественно, больше не было и речи, о чем шевалье нисколько впоследствии не жалел. Не следует забывать, что это было время, когда молодые девушки могли еще вести довольно свободный образ жизни и легко общаться с представителями противоположного пола. Общественная мораль и церковь смотрели на это сквозь пальцы. Картина начала меняться только после Тридентского собора (1545-1563), когда церковь после успехов Реформации начала затягивать гайки и в частной жизни прихожан.

Голова и рост Однажды Педрилло затеял спор с одним очень высоким придворным, который вскоре потерял терпение и воскликнул: "Замолчи, или я спрячу тебя в свой карман!" Шут ответил: "Не лучше ли тебе спрятать меня в своей голове? Там много пустого места!" На балете Одна очень худая придворная балерина как-то танцевала в балете вместе со своим мужем и любовником. Педрилло заметил по этому поводу: "Две собаки дерутся за одну кость". Князь Михаил Алексеевич Голицын был придворным шутом императрицы Анны Иоанновны. Его свадьба описана в романе Лажечникова "Ледяной дом". Вот несколько анекдотов приписываемых этому человеку. Голицын и художник Об одном известном живописце говорили, что он пишет прекрасные портреты, а вот дети его ужасно некрасивы. Голицын на это сказал: "Что же в этом удивительного, ведь портреты он делает днем". Голицын и дама Одна дама постоянно всех уверяла, что ей не более тридцати лет. Голицын, который знал ее настоящий возраст, как-то прокомментировал ее очередную реплику: "Ей можно верить! Ведь она уже более десяти лет всех в этом уверяет". Голицын и генерал Один пожилой генерал женился на молоденькой девушке и как-то пожаловался Голицыну, что он уже не может даже надеяться иметь наследников. Голицын ему ответил: "Надеяться вы, конечно. Не можете, но всегда должны опасаться". Бирон однажды спросил Голицына, что о нем думают люди, и получил следующий ответ: "Ваша светлость! Одни вас почитают богом, другие - сатаною, но никто - человеком". Наследство Голицына Одна вдова, бывшая любовница Голицына, оставила ему в наследство после своей смерти довольно богатую деревню. Ее молодая племянница решила оспорить завещание своей тетки и начала судебную тяжбу с Голицыным. На суде она заявила: "Сударь! Эта деревня досталась вам за очень дешевую цену!" Голицын ей ответил: "Сударыня! Ежели угодно, я с удовольствием уступлю ее вам за ту же цену!" Голицын и Венера Голицыну однажды задали вопрос: "Почему Венеру, богиню любви, всегда изображали обнаженной?" Он ответил: "Потому что она делает почти нагими тех, кто через меру пленяется ее развлечениями". Голицын и вдова Голицын частенько заглядывал к одной молодой вдове, которую часто посещал и один из его приятелей, лишившийся ноги на войне. У него была приделана деревянная нога. Когда вдова оказалась в положении, Голицын сказал своему приятелю: "Смотри, братец! Если ребенок родится с деревяшкой, я тебе и другую ногу перешибу!" О дураках Один вельможа, желая сконфузить Голицына, спросил его: "Какая разница между тобой и дураком?" Голицын на это ответил: "Дурак спрашивает, а я отвечаю". О нарядах На приеме во дворце одна молодая и хорошенькая дама во время беседы о нарядах заявила: "Ах, нынче все стало так дорого, что скоро нам придется ходить совсем нагими!" Голицын подхватил тему: "Сударыня! Это было бы вашим самым дорогим нарядом!"