Yorik

Осенью 1891 года Вуд приехал в университет Джона Гопкинса, намереваясь получить там степень доктора философии по химии. В университетском пансионе, где он жил, уже давно ходило страшное подозрение, что утреннее жаркое приготовляется из остатков вчерашнего обеда, собранных с тарелок. Так если во вторник на обед подавался бифштекс, то в среду на завтрак подавалось жаркое. Но как доказать такое обвинение? Вуд немного подумал, почесал в затылке и сказал: "Я думаю, что мне удастся это доказать при помощи бунзеновской горелки и спектроскопа". Вуд уже прекрасно знал, что хлористый литий совершенно безопасное вещество, похожее на обыкновенную соль, а также, что спектроскоп дает возможность открыть мельчайшие следы лития в любом материале, если его сжечь в бесцветном пламени. Литий дает хорошо известную красную спектральную линию. Когда студентам на обед был подан бифштекс, Вуд на своей тарелке оставил несколько больших обрезков, посыпанных хлористым литием. На следующее утро кусочки завтрака были спрятаны в карман, отнесены в лабораторию и сожжены перед щелью спектроскопа: появившаяся красная линия лития полностью подтвердила страшную догадку студентов. Слава этой истории сопутствовала Вуду всю его жизнь. Были и побочные варианты: в одном из немецких пансионов отказались пустить известного американского профессора, так как там раньше уже побывал Вуд со своим литием. Кратчайший путь из лаборатории в пансион шел через негритянский квартал. Там находилась бакалейная лавка, около которой собиралась целая толпа негров, чтобы потрепаться и погреться на солнце. Проходя мимо лавки во время январской оттепели, Вуд заметил, что вся мостовая от края до края затоплена водой. На следующий день, когда он с товарищами пошел обедать, Вуд с предосторожностями положил в железную коробочку кусочек натрия величиной с грецкий орех и спрятал ее в кармане. Подойдя к огромной луже, около которой толпились негры, Вуд громко закашлялся и на виду у всех плюнул в лужу, незаметно бросив в том же направлении кусочек натрия. Раздался сильный удар, полетели искры и огромное желтое пламя появилось на поверхности воды. Началось столпотворение: "Спасайся, кто может, негры! Этот человек плюнул огнем! На вид он молодой, но только сам Старый Дьявол, сам Старый Сатана умеет это делать!" Это был первый удачный "эксперимент" Вуда с элементом, который впоследствии его прославил. Во время свадебного путешествия в 1894 году Вуд с женой посетили Йеллоустонский парк, в котором наш герой уже бывал раньше. С собой он прихватил бутылку раствора флюоресцина, вещества, крупинка которого заставит бочку воды светиться под лучами солнца изумрудным светом. Летчики, сбитые во время Второй мировой войны и приводнившиеся, применяли это вещество, чтобы создать вокруг себя огромное зеленое пятно, которое легко заметить со спасательного самолета. Но это будет только еще через почти пятьдесят лет. А пока... Вуд хотел вылить свой раствор в гейзер "Старый Верный", но тот слишком хорошо охранялся. Тогда Роб остановил свой выбор на Изумрудном источнике, дорогу к которому он уже знал. Когда партия туристов с проводником собралась к источнику, Вуд с женой улизнули и опередили всех. Сильный поток воды выходил из туннеля и вливался в озерко. Когда раздались голоса подходивших туристов, Вуд откупорил свою бутыль и бросил ее в воду. Вначале ничего не происходило, но вскоре из глубины озера стало подниматься огромное облако зеленого цвета. Когда подошли туристы, все озеро сверкало, как изумруд, но гид по привычке начал бормотать: "Перед вами, леди и джентльмены, Изумрудный источник, называемый так из-за зеленоватого цвета... Боже мой! Я никогда такого не видел, а я живу здесь уже десять лет!" Туристы были в восторге. Вуды - тоже. В 1894 году Вуд с женой и двумя детьми приехал в Берлин для написания докторской работы по химии. Да, еще тогда он собирался специализироваться по химии, правда, физической химии, но все же химии. Вскоре, однако, он решил заняться физикой. Педантичные немцы объяснили Вуду, что все не так просто, что ему сначала надо закончить все задачи малого практикума и т.д. Но потом решили, что они во всем поверят Вуду на слово, кроме шести специальных задач. Первая же специальная работа состояла в определении периода колебаний крутильного маятника. Для тех, кто не знает, что это такое, поясняю: крутильный маятник представляет собой большой круглый металлический диск, подвешенный в центре на проволоке, который медленно поворачивается из стороны в сторону. Вуд изучил инструкцию и решил, что можно придумать метод определения периода колебаний такого маятника получше предложенного. Когда Вуд испробовал свой метод, то он оказался проще и значительно точнее, чем применявшийся в лаборатории. Его руководитель был поражен и предложил Вуду написать статью о проделанной работе, а директор Физического института профессор Варбург одобрил ее опубликование в "Annalen der Physik". Когда пришло известие об открытии Рентгеном X-лучей, профессор Варбург оставил Вуду на своем столе оттиск статьи Рентгена о его открытии. Страницы оттиска были еще не разрезаны, и Вуд, разрезав брошюрку, прочел статью и оставил ее на столе профессора. Вечером взбешенный Варбург влетел в комнату Вуда: "Герр Вуд, зачем вы разрезали эти страницы?" Он хотел этим сказать, что брал брошюру у газетчика на углу и собирался возвратить ее ему, а теперь газетчику придется платить, так как Вуд испортил оттиск. Рентген же все равно прислал бы ему этот оттиск. Вуд ответил, что Варбург сам предложил прочесть этот оттиск и что очень неудобно читать, не разрезав страниц. Варбург возразил: "Почему? Вы могли читать так". Он засунул палец между страницами, раздвинул их и заглянул снизу: "Так делал я сам". Вуд сказал, что он заплатит газетчику и оставит оттиск себе. (Цена оттиска была около десяти центов на американские деньги). Варбург сразу просиял и ушел к себе. Вуд сохранял этот оттиск со статьей Рентгена до конца своей жизни, как свидетельство об одном из самых великих открытий в истории человечества. В Германии Вуд частенько устраивал различные розыгрыши. Один из них он устроил в надземном Берлинском метрополитене, в поездах которого были вагоны первого, второго и третьего классов. Как считал Вуд, в первом классе ездили только принцы, миллионеры и дураки. У него с приятелем были сезонные билеты второго класса зеленого цвета. Зная, что немецкая железнодорожная полиция очень тщательно занимается своим делом, Вуд купил желтый билет третьего класса, демонстративно размахивая им, прошел через контроль и ввалился в вагон второго класса. Бдительный полицейский устремился за ним, вошел в вагон, и когда поезд тронулся, начал сердито выговаривать Вуду. Вуд прикинулся, что очень плохо понимает по-немецки. Когда они подъехали к остановке у зоологического сада, полицейский, уже побагровев от ярости, схватил Вуда за руку и сказал: "Вы должны выйти здесь". Вуд очень удивился и с негодованием на ужасно ломаном немецком языке ответил: "Нет, я не выхожу здесь. Я выхожу на Фридрихштрассе". Полицейский взорвался: "Dummkopf! Gleich heraus! (Дурак! Вон отсюда!)" Вуд стоял на своем: "Nein! Friedrich-Strasse heraus! (Нет! Я выхожу на Фридрихштрассе!)" Пока они так препирались, поезд тронулся, и когда он остановился на Фридрихштрассе, то Вуда тут же арестовали. Вуд с удивлением вытащил свой зеленый сезонный билет и с сожалением предположил, что полицейский либо цвето-слепой, либо сумасшедший.

Михаила Орлова принимали в "Арзамас" 22 апреля 1817 года и присвоили ему кличку Рейн . В тот же день состоялось и чтение упомянутого ранее "Парнасского адрес-календаря". Адрес-календарь в те годы был необходимой настольной книгой каждого чиновника и светского человека. В нем давалась роспись всех чиновников по рангам и званиям, указывалось, кавалерами каких орденов они являются. Вот в подражание такому справочнику и составил Воейков свой "Парнасский адрес-календарь, или роспись чиновных особ, служащих при дворе Феба и в нижних земских судах Геликона, с краткими замечаниями об их жизни и заслугах, собрано из достоверных источников для употребления в Благошляхетском Арзамасском обществе". Несколько примеров В этом адрес-календаре Воейков вовсю прославлял арзамасцев и поносил беседчиков. Приведу несколько характерных выдержек из этого документа: "К.Н. Батюшков, действительный поэт, стольник муз, оберкамергер граций. Князь П.А. Вяземский, министр полиции, главноупраляющий смирительными заведениями для завистников, вралей и бездельников. Д.Н. Блудов, государственный секретарь бога Вкуса при отделении хороших сочинений от бессмысленных и клеймении сих последних печатью отвержения. Д.В. Давыдов, действительный поэт, генерал-адъютант Аполлона при переписке Вакха с Венерою. Кн. Шаховской, придворный дистиллатор; составляет самый лучший опиум для придворного и общественного театра. Имеет привилегию писать без вкуса и толку. Кн. Шихматов, беседист; член противной стороны здравому рассудку, пишет неведомо что, неведомо для кого; сочинитель песен, которых никто не поет, и книг, которых никто не читает. Гр. Д.И. Хвостов, обер-дубина Феба в ранге провинциального секретаря; обучает иппокренских лягушек квакать и барахтаться в грязи. А.С. Шишков, патриарх старообрядцев, главный директор раскольничьего книгохранилища; на шее носит шиш на пестрой тесьме, а в петлице - раскольничью бороду на голубой ленте; перелагает в стихи Стоглав и Кормчую книгу". Круг деятельности "Арзамаса" не был четко определен. Сколько можно поносить беседчиков! На третьем заседании "Арзамаса" было принято постановление: "Определить занятия Арзамаса, дабы по отпении известного числа покойников, не сидеть самим во время собрания покойниками, а заниматься различными приятностями, читать друг другу стишки, царапать друг друга критическими колкостями и прочее". На четвертом же заседании было уже твердо постановлено заниматься разбором всех литературных произведений российской словесности: "Положено предварительно, чтобы члены предлагали на рассмотрение Арзамаса всякое литературное прозябение своей пошвы. Арзамасу же обрабатывать сию пошву, взрывая ее критическим плугом, составляя питательные снопы из того, что произрастет на ней доброго, недоброе же бросать свиньям и хрюкам беседным, да попрут его стопою или да всковыряют его рылом". Видим, что уже 18 ноября 1815 года буффонада была введена в некие рамки и ее цели более точно определены. Александр Алексеевич Плещеев был принят в "Арзамас" с прозвищем Черный вран . Жуковский о деятельности "Арзамаса" писал: "Арзамасская критика должна ехать верхом на галиматье". Недаром уже много позднее он писал об "Арзамасе": "Буффонада явилась причиной рождения "Арзамаса", и с этого момента буффонство определило его характер. Мы объединились, чтобы хохотать во все горло, как сумасшедшие; и я, избранный секретарем общества, сделал не малый вклад, чтобы достигнуть этой главной цели, т.е. смеха. Я заполнял протоколы галиматьей, к которой внезапно обнаружил колоссальное влечение. [Тут Жуковский явно скромничает, так как изучение его творчества показало, что опыты в галиматьическом роде начались еще в 1811 году. - Прим. Ст. Ворчуна.] До тех пор пока мы оставались только буффонами , наше общество оставалось деятельным и полным жизни. Как только было принято решение стать серьезными , оно умерло внезапной смертью... "Арзамас" не оставил ни малейшего следа в трудах по той простой причине, что никаких трудов не было". Казалось бы, что с видом деятельности "Арзамаса" все ясно! Уваров о "Арзамасе" Оказывается, что это не совсем так. Вот перед нами пространная выписка из статьи Уварова, опубликованной в 1851 году. Он пишет в ней: "Арзамас не имел собственно никакой определенной формы. Это было общество молодых людей (часть которых достигла впоследствии высших степеней государственной службы), связанных между собой одним живым чувством люби к родному языку, литературе, истории и собиравшихся вокруг Карамзина, которого они признавали путеводителем и вождем своим. Направление этого общества или, лучше сказать, этих приятельских бесед было преимущественно критическое . Лица, составлявшие его, занимались строгим разбором литературных произведений, применением к языку и словесности отечественной всех источников древней и иностранных литератур, изысканием начал, служащих основанием твердой, самостоятельной теории языка и проч. Чем разнообразнее была цель общества, тем менее было последовательности в его занятиях. В то время под влиянием Арзамаса писались стихи Жуковского, Пушкина, Батюшкова; и это влияние отразилось, может быть, и на иных страницах Истории Карамзина". Да и Вяземский писал про "Арзамас", что "это была школа взаимного литературного обучения, литературного товарищества". Кто же из них прав: Жуковский или Уваров с Вяземским? Скорее всего, правы они все. Ведь в деятельности "Арзамаса" было много и буффонады, и серьезных занятий, как литературных, так и политических. Это можно обнаружить, просматривая протоколы "Арзамаса", но ведь в протоколы заносилось далеко не все, и в памяти каждого сохранился тот "Арзамас", который им был дорог и каким он им представлялся в то время.

А пока великий князь занимался строевой подготовкой в подчинённых ему гвардейских частях. Почти все офицеры и солдаты участвовали в войнах, были ранены, и между ними установились почти дружеские отношения. Николай же начал укреплять дисциплину, вводил прусскую муштровку, и гвардия начала ненавидеть великого князя. Весной 1822 года даже произошло открытое столкновение с офицерами лейб-гвардии егерского полка. Ещё в 1822 году был подготовлен акт об отречении Константина и о правах на престол Николая в случае смерти Александра. Но этот важный документ тайно хранился в Сенате, Синоде и Государственном совете, а в Москве - в Успенском соборе. Публиковать документ об изменении престолонаследования Александр, в свои последние годы равнодушный к делам управления империей, не счёл нужным. Точно даже неизвестно, знал ли сам Николай о содержании этого документа. 27 ноября 1825 года, когда в большой церкви Зимнего дворца происходил молебен о здравии императора, Милорадович сообщил Николаю о смерти Александра. Молебен пришлось прекратить, а во дворце началось большое смятение. В.А. Жуковский оказался невольным свидетелем того, как в опустевшей церкви Николай Павлович приказал священнику принести присяжный лист и как, "задыхаясь от рыданья, дрожащим голосом повторял он за священником слова присяги". Николай присягал Константину! Каждый день Николай посылал в Варшаву курьеров, умоляя Константина приехать в Петербург. Некоторые спешили принести присягу Константину, но Голицын настаивал на немедленном вскрытии таинственного пакета, оставленного Александром. Вечером того же 27 ноября заседал Государственный совет и обсуждал вопрос о престолонаследии. Спорили о том, надобно ли вскрывать пакет, оставленный Александром. Д.И. Лобанов-Ростовский заявил, что "у мёртвых нет воли". Его поддержал А.С. Шишков. Граф Милорадович сказал, что нет никакой нужды вскрывать загадочный пакет, так как великий князь Николай Павлович уже принёс присягу Константину, и дело сделано. Однако председатель Совета князь Пётр Васильевич Лопухин решился всё-таки распечатать конверт и огласил его членам Государственного совета. Тогда Милорадович потребовал не принимать во внимание завещание Александра, а пойти к Николаю Павловичу и предоставить ему самому решать этот вопрос. Николай вышел к членам Государственного совета и стал настаивать на принесении присяги Константину. Дело в том, что Милорадович недавно докладывал Николаю о том, что гвардия его ненавидит, и Николай боялся её. В конце концов, дворцовые перевороты, совершённые гвардией, были ещё свежи в памяти. Так в бездействии и неопределённости проходили дни. Константин от престола отказывался, но никакой официальной бумаги не присылал, а только личное письмо с отказом от престола. Но его же не опубликуешь! Михаил Павлович, посланный в Варшаву, всё не возвращался, а 12 декабря от Дибича было получено известие о раскрытии заговора в гвардии и среди офицеров Южной армии. Николай ответил Дибичу на его сообщение, а в конце приписал: "Решительный курьер воротился. [Это он о личном письме от Константина.] Послезавтра поутру я - или государь или без дыхания. Я жертвую собою для брата. Счастлив, если, как подданный, исполню волю его. Но что будет в России? Что будет в армии?.. Я вам послезавтра, если жив буду, пришлю - сам ещё не знаю как - с уведомлением, как всё сошло... Здесь у нас о сю пору непостижимо тихо..." Вначале Николай поручил составить манифест о восшествии на престол Карамзину, но тот слишком определённо написал о том, что новый император будет во всём следовать политике покойного Александра. Пришлось поручить М.М. Сперанскому переделывать манифест. 13 декабря Николай пригласил к себе Лопухина, сообщил ему о положении дел, о неофициальном ответе брата и о необходимости взять на себя власть. Лопухин велел государственному секретарю к семи часам вечера созвать всех членов Государственного совета на чрезвычайное собрание в Зимнем дворце. В назначенный срок все явились, но Николай ждал приезда Михаила, и заседание Совета всё не начиналось. Николай велел в соседней зале подать приглашённым ужин. Наконец, не дождавшись приезда брата, в полночь Николай Павлович пригласил всех на заседание, сообщил им об ответе Константина и сам прочёл манифест о своём восшествии на престол. Но мысль о гибели всё время преследовала Николая. Он физически ощущал окружавшую его неприязнь и даже ненависть. Ночью 13-го Николай пришёл к жене. Вот что Александра Фёдоровна записала в своём дневнике: "...ночью, когда я осталась одна, ко мне вошёл Николай, стал на колени, молился Богу и заклинал меня обещать ему мужественно перенести всё, что может ещё произойти:"Неизвестно, что ожидает нас. Обещай мне проявить мужество, и, если придётся умереть, - умереть с честью". Ночью, наконец, прибыл Михаил Павлович. Рано утром 14-го декабря к новому императору явился с докладом генерал-адъютант Бенкендорф. Николай сказал ему: "Сегодня вечером, может быть, нас обоих не будет более на свете, но, по крайней мере, мы умрём, исполнив наш долг". В шестом часу утра во дворце собрались почти все генералы и полковые командиры гвардейского корпуса. Николай вышел к ним в измайловском мундире, прочёл им главные документы о престолонаследии и свой манифест. Потом он спросил собравшихся, есть ли у кого какие сомнения. Сомнений, разумеется, ни у кого не было. Тогда Николай принял торжественную позу и сказал: "После этого вы отвечаете мне головою за спокойствие столицы, а что до меня касается, если я хоть час буду императором, то покажу, что этого достоин!" Члены Сената и Синода принесли присягу в семь часов утра. Вскоре явился генерал-губернатор столицы Милорадович и стал уверять Николая, что в столице всё спокойно. У Николая было на этот счёт своё мнение, и через некоторое время выяснилось, что Милорадович прозевал заговор. Вскоре командир гвардейской артиллерии Сухозанет сообщил, что в некоторых частях сомневаются в законности второй присяги. Туда послали Михаила Павловича. Затем генерал Нейдгарт сообщил, что он только что опередил Московский полк, который шёл на Сенную площадь, не слушая командиров. Генерал просил разрешения двинуть на мятежников часть конной гвардии и первый батальон преображенцев. Первым делом Николай Павлович вывел первую роту Финляндского полка и крикнул им: "Ребята! Московские шалят! Не перенимать у них и своё дело делать молодцами!" За воротами к царю подошёл Милорадович: "Дело плохо. Они идут к Сенату, но я поговорю с ними". И он ускакал.

Многие французские военачальники проявляли осторожность при оценке предстоящего сражения. Коннетабль Рауль де Клермон указывал на то, что рыцарской коннице будет очень трудно и даже опасно маневрировать после переправы через ручей Гренинг на заболоченной местности, изобилующей большим количеством рвов и ям. Атака на такой местности может привести к неоправданно большому числу жертв среди атакующих. Следует воздержаться от прямой атаки на позиции повстанцев и попытаться выманить их с занимаемой позиции. Годфруа Брабантский поддержал коннетабля, но он советовал измотать противника, заставляя его стоять в пешем строю целыми днями напролет в ожидании атаки рыцарей. Через пару дней такого ожидания повстанцы уже будут не в состоянии дать рыцарям достойный отпор. Начальник пехоты Жан де Брюла тоже советовал не атаковать противника, занимающего удобную для обороны позицию, а иным способом обессилить противников. Он рекомендовал вести сильный огонь по позиции повстанцев из луков и арбалетов, стараясь под угрозой непосредственной атаки держать их в сомкнутом строю, и тем самым нанести им большой урон и подорвать боевой дух фламандцев. После этого их можно будет легко взять чуть ли не голыми руками. Жан де Брюла даже выдвинул несколько групп арбалетчиков к ручью Гренинг и велел им вести прицельный огонь по позициям горожан, но фламандцы быстро выдвинули на другой берег ручья отряды лучников, которые отогнали французских арбалетчиков, а фламандская фаланга несколько отошла назад, чтобы выйти из зоны обстрела. Кроме того, фламандцы выставили отряд для предотвращения вылазки осажденного гарнизона замка Куртрэ у себя в тылу. Робер д'Артуа вначале вроде бы прислушивался к осторожным мнениям, но утром 11 июля под давлением большинства офицеров, жаждавших немедленного сражения с этими "жалкими крестьянами", он принял решение о немедленной атаке позиций фламандцев. Фламандцы выстроились сплоченной фалангой на своих позициях, но на приличном расстоянии от ручьев Гренинге и Гроте, чтобы уменьшить потери от огня французских арбалетчиков. Первые ряды их фаланги воткнули свои пики наклонно в землю, чтобы создать надежную защиту против рыцарских коней. Впереди был создан подвижный заслон из выдвинутых отрядов стрелков, которые отгоняли французских пехотинцев. Зная, что отступать им некуда, командиры повстанцев предвидели кровавую сечу, поэтому они распространили по всем частям приказ, содержавший несколько основных положений: пехотинцам и стрелкам поражать следует в первую очередь лошадей рыцарей; добивать следует уже малоподвижных пеших рыцарей; пленных не брать - если кто проявит милосердие к упавшему противнику, то он будет умерщвлен на месте; добычу не брать - если кто будет замечен в мародерстве во время боя, то он будет умерщвлен на месте; если кто сдастся врагу или самовольно покинет свою позицию, то он будет умерщвлен на месте. Довольно суровый приказ, но он смог значительно повысить боевой дух повстанцев. А куда им было деваться? После молитвы Гийом де Намюр посвятил несколько десятков знатных горожан в рыцари. Среди них оказался и Петер Конинк с сыновьями. Затем рыцари спешились, отправили своих коней в тыл и стали готовиться к отражению атаки французов. В 6 часов утра во французском лагере раздались звуки труб, призывающие французов к боевому построению. Впереди располагались пехотинцы и стрелки. Затем следовали основные силы, тяжелая рыцарская конница, где находилось до 80% их сил. В резерве у французов оставалось до 20% рыцарской конницы. Вначале завязалась перестрелка между фламандскими лучниками с одной стороны и французскими арбалетчиками и метателями дротиков с другой. Однако точное время начала боевых действий установить трудно - от 7 часов утра до полудня по разным источникам. Французской пехоте удалось оттеснить фламандских стрелков и начать обстрел фламандской фаланги, которая немного отошла назад. Французы удачно миновали все фламандские ловушки в виде рвов и волчьих ям и вроде бы даже вступили в рукопашный бой с фламандцами (по данным некоторых источников), тесня их. Если они и обнаружили новые ловушки, ямы или прочие преграды, то должны были тут же донести об этом командирам. Но даже если они и сделали это, и если существовали значительные отличия между тем планом фламандских укреплений, который был у графа Артуа, и действительностью, то это уже не имело никакого значения. Скорректировать действия своей конницы граф Артуа просто-напросто не мог успеть. Ведь всем показалось, что победа вот-вот будет в руках французов, а именно, в руках пехоты, доблестно теснившей фламандскую фалангу. Такой поворот дел совсем не устраивал рыцарей, которые забеспокоились, что вся слава от победы достанется презренной пехоте. Вопрос стоял о рыцарской чести, и граф Артуа поддался давлению своих рвущихся в бой рыцарей. Он отдал приказ пехоте расступиться и пропустить вперед рыцарскую конницу. Тут-то и начало сказываться отсутствие дисциплины во французском рыцарском войске. Не дожидаясь, пока пехота полностью расступится, рыцари ринулись в атаку (правда, по команде своего командующего), и потоптали при этом немало своих же пехотинцев. Ряды рыцарской конницы при этом также несколько сбились, и отдельные рыцари начали падать во рвы с водой и попадаться в прочие ловушки. Тут опять в бой вступили фламандские лучники и начали поражать рыцарских коней, внося дополнительную сумятицу в ряды наступающих. Но французы в целом успешно преодолели все препятствия и водные преграды и обрушились на фламандскую фалангу. В центре французам сразу же сопутствовал значительный успех. Им удалось прорвать ряды фаланги, часть фламандцев обратилась в бегство (но далеко не убежишь, и командирам довольно быстро удалось привести их в чувство), и если бы Жан де Ренессе со своим резервом не поспешил на помощь и не нанес встречный удар, то дело фламандцев было бы проиграно. Но теперь положение в центре стабилизировалось, и фламандцам даже удалось оттеснить французов назад. Левый фланг французской конницы успешно форсировал ручей Гроте и нанес удар по правому флангу фламандцев. Лучники укрылись за фалангой и вели оттуда стрельбу по рыцарям, стараясь поражать коней, а фламандская фаланга, в целом, выстояла и отразила удар французской конницы. Воткнутые в землю копья оказались успешной преградой против рыцарских коней на таком ограниченном пространстве, где они были практически лишены возможности маневра. Некоторые рыцари, конечно, проявили свои лучшие качества. Так Готфруа Брабантский поразил Гийома де Жюлье, но затем его стащили с коня и убили. Такая же участь постигла и Рауля де Клермона. Теряя своих командиров, левый фланг французов дрогнул и началось отступление. Правый фланг французов также успешно форсировал все преграды и обрушился на фламандцев, но здесь у французов успех даже не намечался, так как фламандская фаланга здесь держалась стойко. Здесь я хочу сделать небольшое отступление и заметить, что планы фламандских ловушек, приобретенные графом Артуа, оказались достаточно точными, так как рыцарской коннице французов удалось успешно преодолеть все водные преграды и многочисленные ловушки фламандцев. Пока в рядах французов более-менее царил порядок, все ухищрения фламандцев не имели ни малейшего успеха. Но как только ряды наступавших расстроились, и началась сумятица, то обо всех планах ловушек было забыто. Рыцари начали попадать в ямы и гибнуть, что привело к настоящей панике в рядах французов.

24 августа в день приезда нового лорда-наместника Ирландии и старого знакомого Свифта еще по Лондону Картерета появляется четвертое "Письмо Суконщика". Теперь оно адресовано уже "всему ирландскому народу". Свифт прекрасно понимал, что кампания против вудовской монеты уже практически выиграна, поэтому он уделяет ей не слишком много внимания, но отмечает одну забавную деталь: "Один из наиболее удивительных примеров всеобщей оппозиции к вудовской монете в том, что лица, присланные к нам из Англии для занятия церковных, гражданских и военных должностей, все на нашей стороне. Деньги, которые обычно разделяют людей, на этот раз странным образом явились великим объединителем наиболее разделенного народа". Его больше волнует теперь вопрос о свободе ирландского народа. Ирландия легально не находилась ни в какой форме зависимости от Англии, и Свифт отмечает, что нынешнее положение сложилось в результате насилия со стороны Англии. И Суконщик с иронией замечает, что право насилия это такое право, по которому "одиннадцать вооруженных людей несомненно справятся с одним человеком в рубашке". Затем Суконщик наносит страшный удар: "Состояние тех, которыми управляют без их согласия на то, есть не что иное, как состояние рабства!" И далее следует чуть ли не революционный призыв ко всему народу Ирландии: "По законам Бога, природы, государства и вашей страны вы есть и должны быть такими же свободными людьми, как ваши братья в Англии!" Это уже почти призыв к восстанию, а и за меньшие провинности даже лордам отрубали головы, а простых людей просто вешали. Поэтому в октябре было опубликовано правительственное постановление об аресте и предании суду типографщика Хардинга. Также объявлялось о награде в 300 фунтов тому, кто сообщит властям настоящее имя Суконщика. Ха! Ведь английские власти уже после первого письма Суконщика прекрасно знали, кто скрывается под этим псевдонимом. И в Ирландии уже все знали, кто является Суконщиком, но никто в Ирландии и не подумал сообщать об этом английским властям - не нашлось предателя на таком разобщенном острове. Да власти не очень-то и стремились найти подлинного автора этих писем, ведь Свифт на суде мог оказаться значительно опаснее, чем анонимный Суконщик. А Свифт неофициально дал понять властям, что не допустит осуждения Хардинга и не остановится перед раскрытием своего псевдонима. На следующий день после опубликования правительственной прокламации у Картерета был устроен официальный прием для дублинской знати, куда был приглашен и декан собора св. Патрика. Свифт пришел в середине приема и сразу привлек всеобщее внимание своим гневным видом. Он сразу же обратился к Картерету: "Итак, милорд, вчера вы совершили доблестное деяние, опубликовав вашу прокламацию против бедного лавочника, единственная вина которого в том, что он хотел спасти свою страну от разорения! Вы дали прекрасный пример того, что может ожидать эта несчастная страна от вашего управления. По-видимому, вы ждете, что вам воздвигнут медную статую в благодарность за то, что вы сделали для этой деревяшки!" Острота ("вуд" - дерево) была неожиданной, и весь громадный зал грохнул от хохота. Картерет промолчал, а Свифт продолжал уже спокойнее, но очень убедительно. Он много чего сказал, но главное было в том, как утверждал Свифт, что в Ирландии не найдется ни одного человека, который бы предал Cуконщика и за гораздо большие деньги, что ни один суд присяжных в Ирландии не осмелится вынести обвинительный приговор типографщику, напечатавшему письма Суконщика. Свифт поклонился и вышел, а вскоре уже во всех дублинских кабаках и домах повторялись его слова. Через несколько дней Свифт послал уже за своей подписью письмо лорду-канцлеру Мидлтону, которое тоже предназначалось для печати, но по какой-то случайности не было опубликовано. Это краткая сводка всех писем Суконщика, о котором упоминается только в третьем лице. Но чего стоит такая фраза в середине письма: "Я считаю своим долгом, так как Суконщик больше не появится на сцене, занять его место". Свифт в этом письме уточняет и усиливает те взгляды, которые и вызвали появление правительственной прокламации. Власти и не собирались идти на открытое столкновение со Свифтом, но у судьи Уайтшеда были с ним свои счеты еще с 1720 года. Уайтшед вызывал по очереди всех присяжных и угрожал им большими неприятностями, если типографщика Хардинга признают невиновным. За день до суда каждый присяжный получил за подписью Суконщика небольшой "Совет", который был напечатан небольшой листовкой. Суконщик указывал, что признание Хардинга виновным будет равносильно оправданию Вуда и приведет к принуждению принимать его монету. Присяжные единодушно признали Хардинга невиновным в сеянии смуты путем публикации писем Суконщика. Уайтшед был взбешен. Вопреки обычной практике уголовного судопроизводства он назначил повторное разбирательство дела при новом составе присяжных. Следует ли говорить, что повторное разбирательство дела типографщика 28 ноября закончилась еще большим поражением Уайтщеда. Новый состав присяжных не только признал Хардинга полностью невиновным, но и постановил обратиться к властям с протестом против обращения в Ирландии вудовской монеты. Дублин ликовал. Во всех общественных местах виднелись портреты декана Джонатана, а по Ирландии разнеслась весть об "английском декане", который встал на сторону обездоленного народа. Тогда-то и родилась легенда, что Свифт был потомком древних ирландских королей. Послесловие На этом можно было бы и закончить повествование о письмах Суконщика, но хочется сказать несколько слов о продолжении истории с английской монетой в Ирландии. Хью Боултон послал премьеру Роберту Уолполу тревожное письмо: "Вся система английского владычества в Ирландии в опасности, если будет существовать то ирландское единство, что создалось в борьбе с вудовской монетой. Выход лишь один: выделить вопрос о монете из всех прочих, признать себя побежденными в этом частном вопросе и тем взорвать базу ирландского объединения". Так и случилось. Уолпол сразу же понял, что можно немного поступиться престижем, и вудовский патент был аннулирован. Победил ли Свифт? Если считать отмену вудовского патента победой, то да, победил. Да, он создал блестящее литературное произведение, которое современники сравнивали с речами Демосфена. Но и все. Патент аннулирован, и из рук Свифта выбито его оружие, а следом за этим рухнуло и призрачное ирландское единство. А через несколько лет в Ирландии тихо и незаметно появилась монета английской чеканки, против чего так страстно воевал Суконщик. Но теперь уже никто не возмущался. Только декан собора св. Патрика приказал поднять над собором черный флаг, и несколько дней колокола звонили очень печально. Считалось, что престарелый декан может позволить себе небольшие чудачества. Об этих днях Хью Боултон вспоминал, что понадобилось бы десять тысяч человек, чтобы арестовать декана. А Картерет прямо признавал: "Я управлял Ирландией в эти годы с соизволения Свифта". Когда в дальнейшем у декана бывали столкновения с английскими властями, добровольная стража из дублинских горожан день и ночь дежурила у его дома. Было опубликовано еще два письма Суконщика, в которых Свифт говорил ирландцам, что они должны перестать быть рабами, но конкретных путей он не видел, а главное оружие уже было выбито из его рук, и эти письма не имели такого резонанса. Свифт был так разочарован, что в 1728 году написал Александру Поупу о своем желании быть похороненным в Англии, в Холихеде: "Я не хочу, поскольку это от меня зависит, чтобы даже тело мое лежало в этой стране рабов".

Вот еще по безменам с датировками http://vzvt.ru/muzey-vesov/bezmeny/russkie-bezmeny/

Это загадка. Полтысячи лет назад пришёл какой-то народ, выстроил крепости, но никого не покорял, ни с кем не воевал. Потом вдруг сразу ушёл на юг… В. Крапивин А мой рассказ будет о событиях ни много ни мало четырехтысячелетней давности. Южный урал: …в начале II тысячелетия до нашей эры здесь был примерно такой же пейзаж — только местами его еще оживляли сосновые перелески — и примерно такой же климат — то есть зима по полгода, холодные пронизывающие ветра… А под пологими увалами так же, как и сейчас, скрывались медистые песчаники. То был расцвет цивилизации бронзы. В Средиземном море, еще не сметенная взрывом Санторина, царствовала минойская цивилизация – прообраз легендарной Атлантиды. В Египте, вновь объединенном после падения Древнего Царства, построившего Великие Пирамиды, Сенусерт I приступил к возведению храма Амона Ра. Переднюю Азию делили между собой молодые державы хеттов, ассирийцев и вавилонян; на востоке угасали индские царства, а в степях северного Причерноморья и нижнего Поволжья тоже владевшие секретом обработки бронзы кочевники-скотоводы, которых их далекие потомки назовут праиндоевропейцами, изобрели первые легкие колесницы – на колесах со спицами. Колесницы и бронза позволили этим людям — еще не ариям, но их предкам, носителям праиндоевропейского языка — начать заселять огромные территории Евразии. Одно из племен (или союз племен) добралось в ХХ-XVIII в до н.э. сюда, до Южного Урала, и осело на пару веков, построив несколько десятков городов-крепостей, разбросанных по холмистой степи на территории более 120 000 км², которую археологи ХХ века эры нашей назовут Страной Городов. Самое знаменитое среди наших современников поселение Страны Городов — безусловно, Аркаим. Хотя во время своего существования он не был ни главным, ни самым первым из городов. Старше его, например, город Синташта (названия тоже современные, как называли свои поселения их жители, мы не знаем). В честь Синташты, открытой тоже первой, и называют сегодня эту культуру, и так буду делать я — если в тексте будет слово «Синташта», то речь не о конкретном поселении, а обо всей Стране Городов. Города эти были построены с нуля, на их месте до этого не существовало ни поселений, ни стоянок, и построены не абы как, а разумно и по плану. Расстояние между любыми двумя ближайшими городами не превышало 30-50 км: всадник или колесничий мог легко преодолеть его за день и не оставаться на ночлег в степи. Население, по-видимому, было довольно мобильным и жители легко переселялись из одного города в другой, встречая везде знакомую обстановку. Города тоже представляли из себя не просто скопления жилищ за стеной, но целостные инженерные сооружения, построенные по единой схеме. Более ранние — округлые, как Аркаим, или овальные в плане, более поздние — скорее прямоугольные. На примере Аркаима мы их и рассмотрим. Вот здесь он стоял: Я сделал этот кадр, стоя на месте, где располагалась внешняя стена города, а сооружение на заднем плане — восстановленный противоположный участок этой дальней стены, там, на ее родном месте. Такой вот небольшой городок, где-то 160 м в диаметре – скорее зáмок, только жили в таких не местные властители с челядью, а все жители Страны Городов, причем все примерно в равных условиях. Кто-то, конечно, был богаче, кто-то более влиятелен и уважаем, безусловно, были у них вожди или старейшины, но никаких признаков серьезного имущественного неравенства или классового расслоения археологи не обнаружили. Все жили вот в таких примерно «квартирах» (это реконструкция одной секции, которые составляли внешний и внутренний круги жилищ на рисунке выше): Большой дом для нескольких семей, скорее всего, для одного рода. А жилище, точнее спальня одной семьи — вот такая скромная клетушка без окон сбоку от общего помещения. В зависимости от числа проживавших таких спален могло быть больше или меньше, часть таких клетей могла использоваться как амбары. Конечно, в реальности это выглядело не так убого – стены были как минимум проконопачены, а может и оштукатурены глиной и даже расписаны, наличествовали двери или хотя бы занавески, да и утвари было куда побольше… Внутри реконструированного помещения стоят печи разных видов — для наглядности, в действительности единственным типом печи, стоявшей во всех «коммунальных квартирах» Аркаима, была вот такая, отопительная: Внутрь засовывалось бревно и поджигалось, оно могло там тлеть сутки-трое, обогревая центральное помещение. В «спальнях» отопления нет, но нет и окон, откуда могло уходить тепло. Впрочем, для того, чтобы хорошенько выспаться в теплом кукуле из шкур, отопление не нужно и в зимнюю стужу (ходившие в зимние походы подтвердят!), а дышится без печки легче. Топился центральный зал по-черному, представляя собой прообраз курной избы. «Колпачки» на крышах, заметные на реконструкции города сверху, представляли собой дымоволоки. Остальные типы печей стояли в разных домах в зависимости от специализации жильцов. Гончарная (точнее, для обжига керамики) — таких было две-четыре на весь городок, хватало: Гончарных кругов еще не было, горшки изготавливали, налепляя глину на деревянную болванку, а потом снимали и вручную долепляли горлышко. Узоры выцарапывали или отпечатывали веревочками и прочей хренью. Керамика вообще очень ценная штука для археологов — хранится в земле, хоть бы и в виде черепков, практически вечно, а культурные традиции, выражающиеся в форме сосудов, узорах на них, способе лепки и обжига и т.п., постепенно, но не быстро изменяющиеся со временем, позволяют определить родство и преемственность между разными археологическими культурами. Благодаря в том числе горшкам (не только благодаря им, конечно — сопоставляется множество данных) мы и знаем, откуда примерно пришли жители Синташты и куда ушли потом. Очень интересная штука — плавильная печь для бронзы, совмещенная с колодцем: Колодец обычный, на дне его, как и положено, вода, а в боковой стенке — дырка в канал, ведущий к пристроенному кузнечному горну: Бронза — не железо, температура ее плавления невысока — 930°С, и тяги, создаваемой перепадом высот и температур, хватало. А на внутренней стенке колодца жители колышками закрепляли кости и черепа животных в определенном порядке — возможно, как подношение подземному духу, что своим дыханием помогал плавить металл. В мифах их потомков Агни – бог огня и домашнего очага – будет скрываться в глубоких водах. Звучит вовсе не парадоксально, если знать древние технологии :) Бронзовое зеркало – вполне рабочее Олова в окрестностях не водилось, и синташтинцы плавили мышьяковистую бронзу, благо мышьяк уже содержался в местной медно-арсенидной руде. Это было неполезно, но металлургические печки, в отличие от гончарных, были почти в каждом доме. Непохоже, чтобы города были индустриальными центрами, продававшими металл, скажем, жившим в окрестностях пастухам в шатрах — это ж где набрать столько пастухов и пастбищ для них, при такой-то плотности «заводов»! — а значит, каждый род делал металлические изделия для себя сам, в нужных объемах. Синташтинцы были народом кузнецов. Хотя нет, не народом кузнецов — народом демиургов (от греч. δημιουργός — изготавливающий вещи для народа).Бронза по сравнению с железом легко плавится, но плохо поддается ковке (мышьяковистая получше, чем оловянная, но все равно хреново). Изделия не ковались из болванок, а сразу отливались вот в такие вот формочки: а потом затачивались, полировались и дорабатывались прочими методами. Другой тип металлургической печи — более традиционный, с мехами: В качестве флюса использовались (вроде как) кости животных, уголь использовали древесный, а сама такая печь была одноразовой. Кажется, в таких выплавляли бронзу из руды, а в «приколодезных» — переплавляли получившиеся слитки для заливки в формы. Еще один тип печи всегда встречается в «красном углу» большого дома и не очень понятно, зачем предназначен. В принципе, на разогретых боках такой печи можно было печь лепешки (аркаимцы выращивали ячмень и просо), а внутри – готовить пищу в горшочках, но предполагают, что эта печь служила ритуальным целям. Впрочем, одно другому не мешает, русская печь до недавнего времени тоже считалась штукой вполне сакральной: Жилища внешнего круга имели «сени», внутреннего — нет. То ли потому, что внутренний круг Аркаима строился раньше, и колонисты на тот момент еще не поняли, насколько может быть суров климат их новой родины, а потом, перед строительством внешнего круга, сделали выводы. То ли обитателям внутреннего круга жилищ было довольно тепла от костров на центральной площади. До рождения Заратустры оставалось еще несколько столетий, но его учение возникло не на пустом месте, и есть все основания предполагать, что жители Страны Городов – предки зороастрийцев – поклонялись огню. Сейчас центр бывшего города отмечен колышком, а раньше здесь горели костры, а жители собирались для решения важных вопросов и проведения обрядов. Кому не хватало места на небольшой площади, могли располагаться на крышах. Улицы имели бревенчатый настил, под которым по всей длине была вырыта двухметровая канава, в которую стекала по желобам дождевая и талая вода с крыш, а канава в свою очередь выводила ее во внешний ров – город имел полноценную ливневую канализацию и тротуары. Остатки самого рва хорошо видны до сих пор на раскопе: За века ров был занесен землей и теперь виден, как слой темной почвы среди окружающего светлого песка. Внешняя стена – очень массивная. При высоте 5,5 м она имела пятиметровую ширину – деревянная опалубка, засыпанная землей. Кое-где в стене имелись ниши и скрытые помещения, возможно, использовавшиеся как кладовые. Все жилища, примыкавшие к внешней стене, как дольки лимона, имели выходы на кольцевую «главную улицу», с другой стороны которой тянулось кольцо внутренней стены. Она была ещё массивнее внешней. При ширине 3 метра она достигала 7-метровой высоты. Во внутреннее кольцо был единственный вход. Города были построены сразу, они не перестраивались и серьезно не модифицировались – культурный слой только один – будущие жители Синташты, придя на новое место, первым делом построили укрепления на случай нападения врага… но враг не пришел. Точнее, сопоставимого врага в этой холодной стране попросту не оказалось. Немногочисленные местные племена пеших охотников, вооруженные лишь каменным оружием и понятия не имеющие о тактике строевого боя, не были серьезным противником для колесничих Страны Городов и на открытой местности – куда уж таким штурмовать укрепления… Севернее, в лесах Среднего Урала, расклад мог бы поменяться на противоположный – но туда скотоводы Синташты идти не планировали – они и здесь чувствовали себя за краем Ойкумены, в «заполярье» цивилизованного Мира Бронзы. Жители страны городов уже потихоньку начали становиться ариями-пахарями (один из часто повторяющихся орнаментов трактуется как «распаханное поле» — то есть земледелие у них было плужным, не мотыжным), но всё же основным их занятием было скотоводство. Однако помещений для скота в городах нет — ни конюшен, ни хлевов. Похоже, скотина была на вольном выпасе (в сопровождении пастухов, конечно), как олени у народов севера. Небольшие лошадки и косматые коровки, способные добывать себе корм из-под снега. Организованных набегов синташтинцы не опасались — следов сражений не найдено ни в одном городище. Коренное население до их прихода если и было, то немногочисленное — без лошадей или без земледелия в степи делать нечего — ни поохотиться особо, ни пособирать, жители Страны Городов в этом смысле здесь были первыми. Вообще, жилища Страны Городов плохо приспособлены для уральского климата: плоские крыши, отсутствие очагов в жилищах – все это годится для более южных и сухих краев. Проживи они здесь лет триста – приспособили бы свой быт под местные особенности. Но трехсот лет они здесь не прожили. Сооружения из сосны «живут» сотню-полторы лет – потом сгнивают, надо ставить новые. Новых городов жители Синташты на месте старых не построили – значит, время существования всей Страны Городов ограничивается (с учетом того, что одни города были построены чуть раньше, другие чуть позже) парой сотен лет. Потом – то ли пастбища истощились, то ли месторождения, то ли все деревья в округе извели на отопление да металлургию, а может, просто кончилось терпение выживать по полгода в ледяном аду… тем более что в течение их пребывания здесь климат становился всё мерзее – наступало так называемое «похолодание среднего бронзового века». Возможно, они ушли с Урала чуть позже, после особенно холодных лет, вызванных знаменитым извержением Санторина, поставившим крест на Минойской цивилизации. В таком случае конец Страны Городов получается напрямую связан с гибелью легендарной «Атлантиды»! …или просто став достаточно многочисленным и сильным народом для покорения новых земель – но жители просто взяли, собрались да ушли на юго-восток, в сторону Ирана и Индии. Во всяком случае, именно там обнаруживаются культуры-преемницы. Их никто не покорил, не изгнал – ни в одном из городов не обнаружено следов сражений. Просто в один прекрасный день жители собрали весь скарб, вышли за ворота, присели на дорожку и… подпалили пустые родные города с четырех сторон. Вполне естественный поступок для огнепоклонников – упокоить в пламени, а не оставлять гниению и тлену. И ушли с добром и стадами на юго-восток. Жалко: завоюй и сожги их какие-нибудь варвары, артефактов и находок для археологов, даже с учетом разграбления, было бы куда больше. А так жители практически все ценное унесли с собой, археология Страны Городов довольно бедная. На этом история Страны Городов заканчивается, и начинается история древних ариев. И такова правда об Аркаиме, остальное же – современное мифотворчество.

Десятки тысяч канадцев протестуют против секс уроков с первого класса. Жители Торонто вышли на улицы высказать свое возмущение тем, что их детям придется в подробностях познавать особенности сексуального воспитания. На экране перед детьми в классе показывают изображение мужских половых органов, а учитель подробно рассказывает пятиклассникам об особенностях анатомии мужчин и женщин. Так проходит урок полового воспитания в Великобритании. Дети смущаются. Преподаватель, кажется, уже ко всему привык и остается невозмутим. https://youtu.be/M1mkYpARGks

Благодаря огромному количеству книг, фильмов и средней паршивости телешоу, у каждого из нас сложился довольно устойчивый образ древнего мира. Тоги, пиршества, гладиаторские бои… все довольно стандартно. Но если отправиться в прошлое, можно столкнуться с совершенно иным миром, абсолютно не схожим с нашими представлениями. А все, что нам показывают на голубых экранах, может быть весьма далеким от истины. 10. Африканские граждане в древней Великобритании В Лондоне проживает немало людей разных национальностей. Кажется, что привычным зрелищем национальные меньшинства на улицах города стали только в прошлом веке, ну или около того. А до этого это была страна исключительно белых. Но это не совсем верно. В Великобритании черные граждане живут как минимум 1800 лет. В 2010 исследователи нашли доказательства, что римский Йорк являлся родиной людей североафриканского происхождения. Одной из них была «леди с железными браслетами». Она была похоронена с большим количеством украшений, что позволяет отнести ее к высшему сословию, а не считать обычной путешественницей или рабыней. Но даже «железная леди» бледнеет по сравнению с самым известным африканским жителем древнего Йорка. В 208 году н.э. римский император ливийского происхождения Септимий Север поселился там и правил оттуда империй на протяжении трех лет, вплоть до своей смерти. Но с падением Рима многонациональная история страны не закончилась. Есть сведения, что небольшие общины темнокожих людей постоянно проживали на территории Великобритании начиная с 12 века. По крайней мере одни останки отнесли к периоду, предшествовавшему приходу Вильгельма Завоевателя (1066 н.э.). В 1501 году Екатерина Арагонская составляла свою свиту из мусульман, евреев, выходцев из Северной Африки, которые обосновались в Великобритании. Так что многонациональность – явление, характерное для этой страны на протяжении всей ее истории. 9. Неандертальцы были довольно умны Слово «неандерталец» для нас – синоним слова «идиот», напоминание, что прежде чем человек стал главным вершителем судеб на планете, он сначала должен был истребить своих более глупых предков. А изображение неандертальца – это классический образ ледникового периода. Но эти представления не совсем точны. Есть сведения, доказывающие, что наши далекие предки были настолько же умны, как и мы. В 2014 исследователи выяснили, что неандертальцы в Северной Европе охотились на мамонтов и бизонов в глубоких ущельях. Такая сложная в материально-техническом плане операция требовала развитого сотрудничества между участниками и способностей к планированию. Также было найдено немало доказательств того, что орудия неандертальцев были довольно сложными и все они создавались с помощью костей, камней и самодельного клея. Обнаружены также признаки неандертальской культуры. Археологи обнаружили украшения и пигменты для разрисовки тела, которые, возможно, были нужны для проведения сложных ритуалов. В Гибралтаре даже есть пещера, сохранившая образцы неандертальского искусства. 8. В Древнем Египте не было рабов-евреев Одна из самых известных и ранних библейских историй это – Исход. После нескольких веков рабства евреям удалось, наконец, сбежать с помощью 10 казней египетских. И хотя лишь единицы сегодня считают эту историю правдой, логично предположить, что некоторые основания она все-таки под собой имеет. Если перенестись назад на 4000 лет, мы увидим множество евреев, блуждающих по Синайской пустыне. Верно? А вот археологические данные говорят о другом. Исследователи не обнаружили ни одного доказательства того, что 600000 еврейских семей много лет провели в пустыне. А если учесть, что находятся следы присутствия в той или иной местности даже совсем небольших групп кочевников, то такое полное отсутствие даже малейших признаков заставляет задуматься. Также нет никаких данных, что в какой-то момент в Израиле был большой приток мигрантов. Египетское государство дотошно хранит все записи обо всех событиях истории, в том числе и о миграциях. Если бы такое количество рабов, составлявших более четверти населения страны, в один момент ушли, об этом наверняка остались бы упоминания в летописях. Ведь это бы означало и нехватку рабочей силы, и экономический крах. Но нет, таких записей не найдено. Кстати, в Древнем Египте относились к рабам гораздо лучше, чем в большинстве культур мира. Многие из них были просто долговыми рабами, которые продали себя, чтобы заплатить долги, и у них был определенный срок окончания рабства. При определенных обстоятельствах они жили даже лучше, чем свободные крестьяне. И это не соответствует описанным в Библии жестоким тиранам Египта. 7. Римляне ввели законы против частых праздников и большого количества еды Наряду с их склонностью к жестокости римляне известны своей любовью к празднествам. Мы, конечно, понимаем, что римляне никогда не ели вплоть до тошноты, и тем не менее, мы все равно представляем римские празднества с горами еды и реками вина. И все же римское государство во многом препятствовало получению удовольствия своим гражданам. На протяжении всей истории империи вводились десятки законов, направленных на ограничение суммы денег, которую частные лица могли потратить на развлечения. В 81 году до н.э. Луций Корнелий Сулла принял закон, серьезно ограничивающий траты на веселое времяпрепровождения. Несколько лет спустя был введен другой закон, предписывающий количество и виды блюд, которые могли быть на столах. Иные акты могли ограничивать все: от максимальной суммы расходов на банкет до запретов людям есть в чужих домах. А так эти законы далеко не всегда соблюдались, наказания за нарушения могли быть очень жестокими. При Юлии Цезаре солдаты разгоняли пиршества и строго следили за расходами населения на рынках. Только после Нерона эти законы были упразднены, и граждане могли удовлетворить свои аппетиты. 6. Стоунхендж был огромным Древний каменный круг в сердце сельской части Англии, Стоунхендж подавлял своим величием посетителей на протяжении столетий. Казалось бы, неизменный с момента постройки, сегодня он является символом тайны и одиночества. Но эта репутация, скорее всего, незаслуженна. Вероятно, когда-то давно Стоунхендж был окружен большим, шумным мегаполисом. В 2014 году группа ученых завершила самое масштабное исследование этой загадки. Кроме сохранившихся на расстоянии 3 километров гигантских камней, были обнаружены следы часовен, могильных холмов, прочих ритуальных святынь, разбросанных вокруг. Остались даже следы близлежащих населенных пунктов, где, вероятно, обитало довольно много жителей. Так что можно предположить, что древний Стоунхендж был весьма оживленным местом, которое постоянно развивалось. 5. Бронтозавр действительно существовал Целое поколение поклонников динозавров приходит в восторг от слова «бронтозавр». Он был известен с 1903 года, когда Отниэл Марш не смог идентифицировать кости ранее обнаруженного апатозавра. Благодаря этой ошибке (а еще Стивену Спилбергу), школьники сегодня очарованы динозавром, который никогда не существовал. По крайней мере, его не существовало вплоть до апреля 2015 года, когда ученые решили, что бронтозавр все-таки когда ходил по планете. В докладе на 300 страниц ученые из Нового университета Лиссабона в Норвегии проанализировали более 81 различных костей ящеров и сделали вывод, что можно выделить части скелета бронтозавра как отдельной разновидности. И хотя он очень похож на апатозавра, у него немного более узкая и высокая шея. Этой разницы было достаточно для ученых, чтобы выделить три отдельных разновидности в пределах рода Бронтозавр. Они даже отметили, что многие останки апатозавров, выставленные в музеях (в том числе в Американском музее естественной истории), должны быть изучены заново и, возможно, переклассифицированы и признаны другим видом. 4. Палеолитическая диета не имеет ничего общего с советами современных диетологов Возможно, вы слышали о палеодиете. Диетологи говорят, что надо есть то, чем предположительно питались наши предки, то есть мясом и зерновыми культурами, естественно, без «Биг Маков». И тем не менее представления об этом типе питания не совсем верны. Возьмем муку. Последователям палеодиеты рекомендуется отказаться от хлеба, ведь 10000 лет назад не было земледелия (а именно это время считается точкой отсчета этого режима питания). Но в 2010 году в Италии и Чехии были найдены мукомольные камни, которым уже 30000 лет. Есть и другие отличия. В то время как большинство из нас предполагает, что наши предки употребляли очень много мяса, National Geographic недавно пришел к заключению, что, скорее всего, это блюдо было большой редкостью, только когда охота была крайне удачной. Наконец, все растения и животные за последние 10000 лет претерпели такие изменения, что любая попытка копировать древние диеты просто бесполезна. Сейчас выведены такие сельскохозяйственные культуры и домашний скот, что наши предки даже и не могли мечтать о таких. 3. Великий шелковый путь имел гораздо большее значение, чем просто торговый тракт Сеть торговых маршрутов, простирающихся от современной Италии до Индонезии, это и есть Великий шелковый путь – символ древней торговли. Одно название вызывает перед глазами образы одиноких торговцев, преодолевающих тяготы нелегкого пути, чтобы добраться до отдаленных уголков мира. И тем не менее Шелковый путь был гораздо большим, чем обычный торговый тракт. Наряду с купцами, там можно было встретить монахов, художников, беженцев, шпионов. Нашим далеким предкам Шелковый путь дал не только шелк. В мире без газет, телевизора и интернета он был средством сообщения между разными народами. Люди, проходящие по нему, приносили новости, сплетни и даже моду. Он даже служил распространению религиозных воззрений. Распространение буддизма в качестве основной религии Азии произошло в основном благодаря путешествующим вдоль этого тракта монахам, проповедующим свою веру всем встречным путникам. Не меньшее значение имели и беженцы. И хотя редко Шелковый путь описывается как путь для людей, бегущих от притеснения, тем не менее их там было немало. И именно этот поток принес за собой культуру, науку, технологии. Великий шелковый путь может быть именно таким, как о нем пишут в учебниках, но торговцы были лишь малой его частью. 2. В Древнем Китае практиковали человеческие жертвоприношения Думая о человеческих жертвоприношениях, мы представляем себе кровожадных ацтеков или майя, которые проливают кровь, чтобы взошло солнце. Но человеческие жертвоприношения были распространены и в еще одной культуре: в Древнем Китае. Древние китайцы были крайне жестокими. В 2007 году археологи откопали массовое захоронение, заполненное телами 47 человек, принесенных в жертву, чтобы и в загробном мире они могли продолжить служить своему хозяину. Ранние письма эпохи Шан содержат сведения о 37 видах различных жертвоприношений. Если в Греции и Риме подобная практика была завершена очень давно, то в Китае люди приносились в жертву вплоть до недавнего времени. Еще во времена династии Мин (1368-1644) супруги императора уходили в загробный мир вместе с умершим правителем. Китайское общество убивало людей в религиозных целях даже во времена плавания «Мэйфлауэра». 1. В Риме преследовалось множество религий (не только христианство) История первых мучеников, преследуемых римлянами, является одним из мифов об основании христианства. Предпочитающие умереть, но не отказаться от своего Бога, неназванные жертвы стали примером будущим христианам. И все же есть часть истории, о которой не рассказывается в учебниках. Христиан преследовали не более, чем представителей других религий. Так же как Нерон смертельно ненавидел христиан, другие правители ненавидели иные культы. В 186 году до н.э. Сенат принял закон о запрете культа Вакха – новой религии, основанной на почитании Диониса. Так же как впоследствии на христиан, на последователей культа Вакха клеветали, изображали еретиками и врагами государства. Они жестоко угнетались. Их подвергали пыткам и убивали. И они были не единственными. Позже гонениям подвергались друиды, как и евреи. Был даже такой период, когда на время прекратились преследования христиан – вместо них жертвами стали последователи иных культов. Так что христиане не были уникальными людьми, подвергавшимися гонениям, они были одними из многих попавших под жестокость римлян.

По железке пас.

То что это что-то типа тесла понятно (может и скребок, и лощило, и...). Не факт, что ямники, может быть и срубниками и катокомбниками. Никаких ярких выделяющих черт нет.

Честно говоря, уважаемые читатели, мне не совсем понятен интерес широкой общественности к событию, которое произошло 11 июля 1302 года близ замка Куртрэ и которое часто называют "битвой золотых шпор". Я могу понять бельгийцев, которые гордятся единственной крупной победой фламандских горожан в Средние века над рыцарским войском Франции. Ведь вспоминать свои многочисленные поражения от тех же врагов им не очень хочется. Советские историки и либеральные историки Запада, обращаясь к этому событию, видели в нем победу прогрессивных сил (городов) над отживающим феодализмом или, в крайнем случае, победу пешего городского ополчения над тяжеловооруженной рыцарской конницей. Они считали это зарождением прогрессивных форм ведения войны. Их тоже можно понять. Но вас-то, уважаемые читатели, что здесь интересует, красивое название? Впрочем, уступаю большому количеству пожеланий и коротко расскажу о битве при Куртрэ. Должен сразу же предупредить, что достоверной информации об этом сражении имеется очень мало, несмотря на довольно большое количество дошедших до нас источников, которые, как это обычно и бывает со средневековыми источниками, противоречат друг другу. Вокруг битвы при Куртрэ сложился такой клубок легенд и предубеждений, что до истины добраться очень сложно. Старый Ворчун не претендует на то, что его изложение событий является истиной в последней инстанции, просто это будет авторский взгляд на описываемое событие. Кстати, а почему Куртрэ? Это ведь название замка по-французски, а по-фламандски он называется Kortrijk. Итак, в конце XII века граф Фландрии Ги Дампьер вел борьбу с городскими коммунами, которые не нашли ничего лучшего, как пожаловаться французскому королю Филиппу IV Красивому. Тот давно искал случая, чтобы вмешаться в дела Фландрии и оттяпать себе лакомый кусочек, а тут счастье само шло ему в руки. Заключив союз с графом Ганнегау, Филипп IV вторгся во Фландрию. Здесь ему сопутствовал быстрый успех, города сами выносили ему ключи, и в 1300 году Фландрия была фактически присоединена к Франции, а граф Дампьер сдался и попал в плен. Эйфория горожан оказалась недолгой. Наместником во Фландрии стал Жак де Шатийон, который в своем правлении опирался на рыцарей в сельской местности и на городскую верхушку, которую часто называют городским патрициатом. Это вызвало недовольство цехов, а когда Филипп IV ввел военный налог, столкновение стало неизбежным. В мае 1302 года в Брюгге вспыхнул антифранцузский мятеж. Во главе мятежа были Питер де Конинк, старшина цеха ткачей, и Иоанн Брейдель, старшина цеха мясников. 17 мая к городу подошел отряд французов, состоявший по разным сведениям от 800 до нескольких тысяч человек, во главе которого стояли Жак де Шатийон и канцлер Франции Пьер Флотт. Не последние люди во Франции, но попали в простейшую ловушку как необученные салабоны. Горожане сделали вид, что страшно напуганы и капитулировали, едва увидев французов. Отряд вошел в город, но Конинка, Брейделя и других вождей мятежа там не оказалось (или их просто не нашли по горячим следам) - они уже где-то укрылись. Как оказалось, они были не очень далеко, т.к. ночью им удалось или проникнуть в город, или просто выйти из своего укрытия, и с раннего утра началось организованное избиение французов, которые в упоении от своей бескровной победы потеряли всякую бдительность. Точное количество жертв среди французов также неизвестно - диапазон потерь по разным источникам и оценкам от 300 до 3000 человек. Этот день вошел в историю как "Брюггская заутреня", а современники (фламандцы) назвали его "Доброй пятницей". Шатийону с частью французов удалось укрыться в Куртрэ, а Флотт бежал в Лилль. Стало ясно, что мести Филиппа IV не избежать, и старейшины Брюгге обратились к другим фламандским городам с призывом к совместной борьбе против французов. Их поддержали все города, оказавшие помощь людьми, вооружением и деньгами, кроме Гента, старейшины которого остались верны королю Франции, но и оттуда прибыл отряд добровольцев (вопреки распоряжениям старейшин цехов города) в 700 человек под командованием Жана Борлута. Восставшим удалось захватить почти все замки, кроме Касселя и Куртрэ. 26 июня часть фламандцев подошла к замку Куртрэ, но взять его сходу они не смогли, поэтому им пришлось здесь задержаться. Другая часть фламандских сил в это время осаждала замок Кассель, но тоже безуспешно. Командовали мятежниками Гийом де Намюр и Гийом де Жюлье. По другим источникам общее командование принадлежало Яну де Ренессе. Так что и здесь царит полная неясность. Получив известие о приближении французской армии, фламандцы сняли осаду Касселя и сосредоточили свои силы близ Куртрэ в излучине реки Лис. Данные источников о численном составе войск фламандцев очень сильно отличаются. Их силы оцениваются от 7500 до 20000 человек. Сообщение хрониста о 60000 тысяч повстанцев является явным преувеличением. Скорее всего, их было около 10000-13000 человек. Это была, в основном, пехота, вооруженная длинными копьями или палицами и ножами, а также стрелки из лука и арбалета. В составе войска было и некоторое количество рыцарей и оруженосцев с сопровождающими лицами, от 10 до 500 человек, но все они сражались спешившись. Представляется мне, что число сражавшихся на стороне фламандцев рыцарей и оруженосцев было около 30. 8 июля к Куртрэ подошла французская армия, во главе которой стоял Робер II, граф Артуа. Численность французской армии также точно неизвестна, где-то менее 10000 человек, но ее состав был совсем другим. Мне представляется, что у французов было около 3000 рыцарей и оруженосцев и примерно 5000 пехотинцев. Пехота состояла из итальянских арбалетчиков и легковооруженных испанцев (метателей дротиков). В тылу у фламандцев находилась излучина реки Лис, которую в этом месте было невозможно форсировать вброд, а мост через реку фламандцы разрушили, и замок Куртрэ. Отступать им было некуда. Их левый фланг прикрывал ручей Гренинг, а правый - ручей Гроте. Ручей Гренинг был совсем нешироким, не более 3 метров, и довольно мелким, не глубже 1.5 метров, но его берега были сильно заболочены, что затрудняло действия тяжелой конницы. Кроме того, по берегам ручьев и на окрестных полях повстанцы вырыли большое количество рвов и волчьих ям, часть которых была наполнена водой из реки Лис, а часть была хорошо замаскирована. Таким образом, это была очень хорошо приспособленная для обороны позиция. Ее фронт не превышал километра, а глубина обороны составляла примерно полкилометра. Но отступать фламандцам было некуда, так что они должны были драться до последнего. Три дня прошло в мелких стычках и разведке местности. Французы пытались навести мост через реку Лис, чтобы атаковать фламандцев с тыла, но все их попытки были пресечены действиями фламандской пехоты. Некоторые исследователи пишут, что французы три дня в нерешительности стояли перед позицией повстанцев и ничего не предпринимали. Это, мне кажется, не совсем верная оценка ситуации. Помимо попыток навести переправу через реку Лис и мелких стычек отдельных отрядов, граф Артуа проводил тщательную оценку неприятельских позиций. Он даже заплатил одному человеку некоторую сумму за представленный план рвов и волчьих ям, выкопанных фламандцами. Так что французы подходили к предстоящему сражению достаточно серьезно. Можно понять их нежелание атаковать повстанцев на стесненной и плохо разведанной позиции, которая значительно затрудняла действия рыцарской конницы. Ведь мы не знаем, насколько точным оказался план фламандских рвов, приобретенный графом Артуа.

4 августа типографщик Хардинг получает второе "Письмо Суконщика", которое он немедленно публикует. Ему это еще и выгодно, несмотря на крайне низкую цену, так потребовал Суконщик, который, впрочем, не требует гонорара за свои труды. В новом письме Суконщик анализировал опровержения Вуда и доклад лондонской комиссии. Вуд рассуждал о недостатке разменной монеты в Ирландии. Суконщик же рассуждал так: "Если бы мы пользовались правом чеканки собственной монеты, как это было раньше, - а почему мы теперь не имеем этого, что удивляет всех, в том числе и меня, - мы отчеканили бы разменной монеты на 10 000 фунтов, и этой суммы вместе с наличным запасом, который у нас был, вполне хватило бы. Но Вуд с помощью своих эмиссаров, врагов Божьих и нашей страны, постарался скупить, насколько он сумел, нашу разменную монету, и так возникла нынешняя нужда. Но исправлять ее рецептами Вуда - это равносильно тому, как отрубить руку, чтобы залечить царапину на пальце!" Вуд доказывал, что полноценность его монеты проверяла комиссия в Лондонском монетном дворе под наблюдением самого Исаака Ньютона, и монета была признана удовлетворительной. Суконщик не посягает на авторитет Ньютона, но замечает: "Я слышал о человеке, который, желая продать свой дом, носил с собой в кармане кирпич от дома и показывал его покупателям как образец. Как раз так и обстоит дело с анализом Вуда". В своих оправданиях Вуд допустил мелкую на первый взгляд промашку. Пытаясь успокоить общественное мнение в его опасениях об утечке из страны золота и серебра, он допускает, что в каждом платеже можно ограничить прием новой монеты несколькими пенсами. Это был не очень умный шаг, так как Суконщик вцепился в него, как терьер в крысу: "Этот ничтожный, наглый торговец металлом... осмеливается предписывать целой нации, - чего не пытался сделать ни один английский король, - сколько его медной дряни обязаны мы брать... Но его патент вообще никого не может обязывать, на это не имеет законного права и сам король. Этот же Вуд берет на себя всю законодательную власть и претендует на полное господство над имуществом всего народа. Великий Боже!" Казалось бы, что любому полемисту этого было бы достаточно, но Суконщик продолжает свои нападки: "Вуд хочет принудить меня принимать пять с половиной пенсов меди в каждый следуемый мне платеж. А я заявляю, что застрелю как разбойников и взломщиков тех, кто захочет заставить меня принять хоть один вудовский грош в платеже в сто фунтов. Нет бесчестия подчиниться льву, но какой человек согласится быть пожранным заживо крысой... Представьте себе, что сумасшедший приходит в мою лавку с руками полными грязи, поднятой в канаве, и требует десять ярдов материи в обмен на нее. Я пожалею его, посмеюсь над ним, а если потребует его поведение - вышвырну его за дверь. Разве Вуд, предлагая мне свою дрянь в обмен на мое золото и товары, заслуживает лучшего обхождения?" Очень сильные слова (особенно о крысе) от простого Суконщика, которые доходили до сердца и разума каждого простого ирландца. В заключение Суконщик предлагает составить декларацию об отказе принимать вудовскую монету и собрать под ней подписи всех жителей Ирландии. Конечно, Свифт понимал, что это неосуществимо даже просто технически, но это был первый печатный призыв к объединенным действиям всех ирландцев. Еще не призыв к бунту, но... Вудовскую монету уже нигде не принимают, в стране наблюдаются признаки национального единения между непримиримыми прежде противниками, а 13 августа появляется третье "Письмо Суконщика", адресованное "дворянству и помещикам Ирландии". Начинает Суконщик очень скромно: "Как сумею я, ничтожный, невежественный лавочник, не искушенный в государственных делах, ответить на такие резонные соображения? Но я попытаюсь это сделать, вооружившись элементарным здравым смыслом, лишенным хитрости, искусства и красноречия". А далее "ничтожный и невежественный лавочник" излагает чуть ли не целую диссертацию, доказывая, что Ирландия даже в рамках государственного права того времени является такой же свободной страной, как и Англия. Она отнюдь ей не подчинена, а объединена с ней лишь частичной унией в виде королевской власти. Суконщик суммирует свои аргументы в нескольких положениях, которые звучали как боевые лозунги, но прикрытые протестом против вудовской монеты. Вот наиболее значимые из них. "Разве не родился народ Ирландии таким же свободным, как английский народ? Разве отказался он от свободы? Разве парламент его не является таким же представителем народа, как и английский? Разве ирландцы не такие же подданные короля, как и англичане? Разве не то же солнце светит им и не тот же Бог их покровитель и защитник? И если я свободный человек в Англии, то становлюсь ли я рабом после шестичасового переезда через пролив?" "Если свободный народ имеет право претендовать на справедливость, то мы имеем на это по меньшей мере равное право с правом наших английских братьев... и никак не заслужила эта страна быть принесенной в жертву бесчестной жадности одного прожектера". "Не такому ничтожному человеку как я поднимать вопрос о размерах королевской прерогативы, но я слыхал суждения очень мудрых людей, что королевская прерогатива имеет свои пределы и границы там, где она сталкивается с нарушением благоденствия и благополучия народа". "Никто до сих пор не был настолько дерзок, чтобы заявить, что ирландский народ исключен из сферы действия того права, каковое принадлежит всем прочим подданным короля. И мы, ирландцы, должны пользоваться теми же свободами и привилегиями, какие имеются у англичан". "Вуд имел полное право предложить нам свою монету, а мы - на основании закона, разума, нашей свободы и необходимости - имеем право отказаться от нее". Это была попытка объединить всех ирландцев в борьбе против подчиненного положения своей страны. А политика Англии всегда строилась на стравливании различных социальных и конфессиональных групп Ирландии. В правительственных кругах началась тревога, и ирландский архиепископ Хью Боултон, настроенный против вудовского патента, в эти дни писал: "Основной закон английского владычества в Ирландии - уметь поддерживать вражду между различными группами, слоями, партиями населения Ирландии. Этому закону сейчас грозит опасность".

Если в этой подборке вы встречаете прямую речь без указания имени говорящего, то это всегда Пуленк. Элюар и книги Никто не обращался с книгами лучше, чем Поль Элюар. Вы давали ему старую книгу с разорванной обложкой, а он возвращал вам ее заботливо подклеенной, разглаженной и обернутой в чистую вощеную бумагу. При чем эта книга могла не представлять никакой ценности. Просто в этом проявлялся доведенный до крайности его вкус к библиофильству. Сюрреалисты и музыка В группе сюрреалистов, созданной Бретоном, Арагоном, Элюаром, Дали и Максом Эрнстом, музыкантам не было места. Все они питали глубокое отвращение к музыке. Песни на стихи Элюара Когда Пуленк начал писать песни на стихи Элюара, он часто говорил поэту: "Мой бедный Поль, я опять собираюсь вас искалечить..." Элюар приветливо отвечал: "Тем лучше, только делайте это побыстрее, мне не терпится вас услышать..." "Тот день, та ночь" Когда Пуленк положил на музыку стихотворения Элюара из сборника "Жизнетворные глаза", он сказал поэту: "Знаете, это очень образно, очень удачно, когда ваши стихотворения появляются с рисунками, с иллюстрациями Пикассо, но для музыки это не годится. Представьте, как сказать, - что вы будете петь "Жизнетворные глаза"? Как-то не получается..." Элюар внимательно выслушал композитора, а через некоторое время прислал ему несколько новых названий, из которых Пуленк для своего цикла выбрал "Тот день, та ночь". Вид Элюара Описать Элюара не просто. На первый взгляд Элюар казался таким же человеком, как все, и ничто в его поведении не привлекало особого внимания. Нужно было хорошо его знать, чтобы угадать в нем поэта. У него не было пледа на плечах, как у Малларме, ни богемных манер, как у Верлена или Рембо, ни красного жилета, как у Теофила Готье, ни даже этого тяжеловесного, асимметричного, столь своеобразного силуэта Аполлинера. Лично я всегда находил, что Элюар очень красив, потому что у него были очень благородные черты лица, но он был спокойно красив. Заметьте, однако, что под этим кажущимся спокойствием скрывался внутренний огонь. Я видел его в мгновения ужасного гнева, но гораздо чаще в прекрасные минуты доброты и мягкости, когда его теплый и ласкающий голос буквально завораживал вас. Он дивно, прекрасно читал Бодлера или свои собственные стихи. Жены Элюара Элюар был женат трижды, и, в сущности, каждая из его жен очень точно соответствовала этапу его эволюции как человека и поэта. Первая - Гала, еврейка, очень умная, была его подругой в сюрреалистический период. Она потом стала супругой Сальвадора Дали. Я никогда не был особенно дружен с Гала, но она замечательно гадала на картах. Вторая, Нюш, - была чудесной музой Великого Периода в поэзии Элюара. Необыкновенно изящная, она была прелестной. Пикассо множество раз и рисовал и писал ее. С красотой и с элегантностью восхитительная Нюш сочетала все качества превосходной хозяйки. Элюару ни о чем не приходилось заботиться в тяжелые годы оккупации. Когда она скоропостижно умерла от эмболии (закупорки сосудов), это было для Элюара ужасающей трагедией. Друзья, Пикассо, Рене Шар, его дочь (от Галы), не покидали его, не оставляли его одного. Он пережил жуткие годы, и после такого морального и физического упадка Элюар встретил ту, которая стала его третьей женой, - Доминик. Доминик была сильной женщиной, подобно библейским женам. Она была достойна восхищения в его последние годы. Элюар тогда снова почувствовал бодрость и вкус к жизни. Счастье вернулось к его очагу, и его лиризм вновь обрел свою теплоту. Дягилев и Онеггер Если Дягилев никогда ничего не заказывал Онеггеру, в этом не следует усматривать его отрицательное отношение к музыке Онеггера. Дягилев восхищался Онеггером, он восхищался Русселем, он восхищался Леже, и все же он никогда ничего не заказывал ни Русселю, ни Леже. Ему требовалась некая приятельская фамильярность с музыкой, с художниками, и он не испытывал ее к Онеггеру... Дягилев был ужасный ревнивец, и того факта, что Артюр работал для мадам Рубинштейн, было достаточно, чтобы Дягилев ничего ему не заказывал... С другой стороны, мадам Рубинштейн всю свою жизнь игнорировала меня (Пуленка)! Она никогда ко мне не обращалась. Музыка и религия Артюр [Онеггер] сочинял оратории, потому что он был протестантом, а я написал мессы, мотеты, "Gloria", "Stabat" и "Музыку для страстной недели", потому что я католик. Это вопрос религиозного воспитания, и только. Я писал музыку к молитве, а он - к библейским историям. Это совершенно разное. Авангардист Дягилев Дягилев толкал молодых на отрицание их предшественников, их старших. Дягилев, когда мы отправлялись в Монте-Карло на балеты, если в тот вечер давали "Дафниса [и Хлою]" [Равеля] или даже "Треуголку" де Фалья, говорил: "Ах, неужели вы пойдете слушать эту устаревшую музыку? Неужели вы еще можете слушать это?! Ведь это скука... такая скука!!!" Тем самым Дягилев постоянно двигался вперед, отвергая то, что он вчера любил...

Многие из вас, уважаемые читатели, знают Джонатана Свифта как автора "Путешествий Гулливера" и часто отождествляют автора с самим персонажем. Возможно, что это и справедливо, но Гулливер - это вымышленный персонаж, а в жизни Свифта был замечательный период, когда он (англичанин и англиканский священник) боролся против английского засилья в Ирландии и пытался сплотить ирландский народ в борьбе за свою свободу. Он выступал тогда под псевдонимом Суконщик, хотя все в Ирландии, а также правящие английские круги прекрасно знали, кто скрывается под этим псевдонимом. Итак, вот эта история. В Ирландии не было своего монетного двора, там с XVI века обращалась монета, которую ввозили из Англии. К началу XVIII века в Ирландии начала ощущаться острая нехватка в разменной монете, а та, что была в обращении, была по большей части стертой и неполноценной. В Лондоне было принято решение о чеканке новой монеты, но никто и не подумал, чтобы провести его через ирландский парламент, как то следовало бы сделать хотя бы для видимости, а патент на чеканку был передан частному лицу. Этим лицом оказалась герцогиня Кенделл (в Ганновере - София Шуленбург) по прозвищу "ярмарочный столб", а по совместительству - любовница короля Георга I. Коммерсант Уильям Вуд перекупил этот патент за 10 000 фунтов, и в конце 1723 года первые партии новой монеты начали поступать в Ирландию. На острове стало зреть недовольство: мало того, что были обойдены права местного парламента, так еще ввозимая монета оказалась очень плохого качества. Но этого было мало: оказалось, что стоимость монеты не составляет и 10% от стоимости пошедшей на ее изготовление меди. Шокировало и количество монеты, которое предполагалось отчеканить. При потребности Ирландии в разменной монете объемом около 25 000 фунтов патент давал Вуду право на чеканку 108 000 фунтов в пенсовых и полупенсовых монетах. А это уже был неприкрытый грабеж, так как взамен неполноценной медной монеты с острова вывозилась бы золотая и серебряная монета, что быстро привело бы к разорению страны. Ирландский парламент направил робкий протест в Лондон, но получил ответ, что вся операция проведена в соответствии с законом, а представленная Вудом монета имеет великолепное качество. Еще бы, несколько монет он сумел изготовить! Тем бы дело и закончилось, но... В июле 1724 года дублинский типограф Хардинг получил анонимную рукопись под довольно длинным на сегодняшний взгляд названием: "Письмо торговцам, ремесленникам, фермерам и всему простому ирландскому народу относительно медного полупенса, выпущенного неким Уильямом Вудом с целью ввести его в обращение в этом королевстве. Письмо это показывает, каково значение его патента, какова ценность его полупенса, обязан ли кто-нибудь принимать этот полупенс и как надлежит себя вести, если Вуд или кто-либо другой попытается насильственно навязывать этот полупенс. Письмо это хорошо иметь в каждом семействе". Далее следовала строка: "Написано М.Б. Суконщиком". Хардинг напечатал и пустил в продажу это письмо по самой низкой цене (по требованию автора, не требовавшего себе никакого гонорара), какую только смог себе позволить, лишь бы не в убыток, но ведь речь шла о судьбе всего народа. А письмо было написано от имени уважаемого человека, у которого в Дублине есть своя лавка, что повышало доверие публики к этому труду. Свифт, а это именно он был под псевдонимом Суконщика, но попробуй докажи, доказывал, что новая неполноценная монета вытеснит из обращения все золото и серебро и станет единственной обращающейся в Ирландии монетой. Суконщик утверждал, что надо всем дружно отказаться от приема новой монеты, чтобы страна не погибла. Вначале перепуганный Суконщик пишет о своих мерах: "Что касается меня лично, то я уже решил, что делать: у меня в лавке есть немалый запас ирландских сукон и шелков, и вместо того, чтобы принимать вудовскую дрянную медь, я намереваюсь предложить моим соседям, мясникам, пекарям, пивоварам и другим, товар за товар. А то небольшое количество золота и серебра, что я имею, я буду беречь как кровь сердца моего до лучших времен или до минуты, когда ничего не останется, как подыхать с голода..." Затем Суконщик удивляется: "Говорят, что председатель ирландского парламента имеет доход в 16 000 фунтов в год; так вот, ему придется нанять двести пятьдесят лошадей, чтобы доставить домой свой полугодовой доход, и нужно будет иметь несколько погребов в доме, чтобы эту сумму хранить. Но я никак не пойму, что будет с банкирами. Ведь, как я слышал, некоторые из них имеют в наличности такие суммы, как 40 000 фунтов, - для того чтобы привезти эту сумму в вудовских полупенсах, понадобится не менее тысячи двухсот лошадей!" Далее следует пронзительный вопль: "Даже ирландские нищие будут разорены, если проникнет в Ирландию проклятый вудовский полупенс!" Суконщик постепенно внушает своим читателям, что никто в Ирландии не обязан принимать монеты, ввозимые из Англии, это зависит от доброй воли каждого человека, и если все ирландцы откажутся принимать вудовский полупенс, так с этим ничего нельзя поделать. Заканчивает Суконщик свое послание с неким даже пафосом, вполне понятным и простому человеку: "Было бы очень тяжело, если бы, если бы Ирландия оказалась на одной чаше весов, а этот человек Вуд на другой; если бы перевесила его чаша другую, то есть наше королевство, с которого Англия получает дохода - и хорошими деньгами - не менее 1 000 000 фунтов в год, а ведь это больше того, что англичане получают со всего остального мира". Дублинский парламент опять послал свой робкий протест в Лондон, где тоже внимательно прочитали "Письмо Суконщика" и сразу же узнали почерк Свифта. В Лондоне решили смягчить свою позицию: новая комиссия признала законность патента Вуда, одобрила качество его монеты, но ограничила право чеканки суммой в 40 000 фунтов. Сам Вуд также опубликовал памфлет, в котором доказывал доброкачественность своей монеты и отвергал прочие нападки Суконщика, из осторожности не впадая с ним в полемику. Одна из дублинских газет перепечатала опровержения Вуда. Казалось бы, что инцидент исчерпан, и все должно успокоиться, как полагали в Лондоне. Так и было бы, если бы этим Суконщиком не был Свифт, который рассматривал первое письмо Суконщика только как пробу сил: вся борьба была еще впереди. Парадокс: англичанин и англиканский священник поднимает ирландских католиков на борьбу против английских угнетателей за свои права.

Наполеон из изгнания писал: "Будете плакать обо мне кровавыми слезами! Франция больше нуждалась во мне, чем я в ней". "Я непременно хотел быть французом. Когда называли меня <корсиканцем>, это было для меня самым чувствительным из оскорблений". Но для французов, особенно для знати и интеллигенции, он долго оставался чужаком, иностранцем. Вот что вспоминал Наполеон: "Один мэр, кажется, в Лионе, сказал мне, думая что говорит комплимент:"Удивительно, что Ваше величество, не будучи французом, так любит Францию и столько для нее сделало". Точно палкой он меня ударил". А, может, этот помощник мэра и хотел сказать не комплимент, но в изящной форме? Вот некоторые воспоминания людей из его окружения. Мадам de Remusat: "На каком бы языке он ни говорил, казалось, что этот язык ему не родной. Он должен был насиловать его, чтобы выразить свою мысль". Ей вторит Houssaye: "Когда [Наполеон] произносил речи [по-французски], все замечали недостаток его произношения. Ему сочиняли их заранее, переписывали крупными буквами и учили его произносить слова; но, начиная говорить, он забывал урок и глухим голосом, едва открывая рот, читал по бумаге, с выговором еще более странным, чем иностранным, что производило тягостное впечатление. Ухо и мысль неприятно поражались этим непреложным свидетельством его национальной чуждости". Иногда, впрочем, Наполеона посещали и более трезвые мысли. Накануне своей коронации 2 декабря 1804 года он говорит Декрэ: "Я пришел в мир слишком поздно: теперь уже нельзя сделать ничего великого". Аналогичные слова приводит и Мармон: "Конечно, моя карьера блестяща, мой путь прекрасен, но какое же сравнение с древностью! Там Александр покорил Азию, объявил себя сыном Юпитера, и... весь Восток верит ему. Ну, а если бы я вздумал объявить себя сыном Бога-Отца и назначить благодарственное богослужение по этому поводу, то не нашлось бы такой рыбной торговки в Париже, которая не освистала бы меня. Нет, в настоящее время народы слишком цивилизованны: нельзя ничего сделать". К сожалению, такие трезвые мысли посещали Наполеона слишком редко! Кроме реальной власти над людьми, Наполеону была необходима еще и духовная власть, и он это прекрасно осознавал: "Духовная власть государя была предметом всех моих помыслов и всех желаний... Без нее нельзя управлять... Но это было очень трудно сделать; при каждой попытке я видел опасность. Я сознавал, что если бы я принялся за это, как следует, народ меня покинул бы". Без религии он тут не мог обойтись, и тут ему была "нужна старая католическая религия; она одна в глубине сердец, неискоренимая, и одна только может мне приобрести сердца и сгладить все препятствия". Но тут было несколько препятствий, главным из которых оказался папа. На Святой Елене Наполеон признавался: "Я пытался управлять папою, и тогда какое влияние, какой рычаг для власти над миром!" Но это все и так видели. Ведь Наполеон объявил, что нет двух наместников Христа, папы и кесаря, а есть только один-единственный - кесарь. Ах, если бы Пий VII оказался более сговорчивым! На Святой Елене Наполеон продолжал мечтать: "Я управлял бы миром духовным так же легко, как политическим: Я вознес бы папу безмерно... окружил бы его таким почетом и пышностью, что он перестал бы жалеть о мирском; я сделал бы из него идола; он жил бы рядом со мной; Париж был бы столицею христианского мира, и я управлял бы миром духовным, так же как светским". И вначале Наполеону кажется, что все идет хорошо, что все будет как он хочет: "Пий VII настоящая овечка, совершенно добрый человек; я его очень уважаю и очень люблю". Но уступки папы не могли быть безграничными. Он не был овечкой и не хотел становиться идолом. Была граница, которую папа не мог и не захотел перейти. Он писал о Конкордате: "Мы сделали все для доброго согласия. Мы еще больше готовы сделать, только бы оставили неприкосновенными те начала, в коих мы неподвижны. Тут дело идет о нашей совести, и тут от нас ничего не получат, если бы даже с нас содрали кожу". Натолкнувшись на упорное сопротивление папы, Наполеон теряет над собой контроль: "Папа бешеный дурак, которого надо запереть". Кожу с папы не сдирают, но содержат под домашним арестом в Фонтенбло, и условия содержания все ухудшаются. Наполеон начинает лично управлять церковными делами, назначает епископов, но папа вначале тверд и не хочет утверждать распоряжений императора. Только под сильным давлением, как моральным, так и физическим, он утверждает распоряжения императора, но сразу же после крушения наполеоновского режима, он отменяет все эти вырванные у него уступки. Так что и с духовной властью у Наполеона мало что получилось.