Yorik

Красотень!

Френсис Дрейк: золотой бег вокруг шарика, или удар в подбрюшье Испании На пару лет Дрейк уходит в глубокую тень – плавает себе в Ирландском море, перевозит войска. В общем, никого не трогает, примус починяет. Весной 1575 года он рекомендации Джона Хокинса даже поступает на службу к графу Эссексу (Роберт Деверё, 1566-1601), который по поручению королевы усмирял Ирландию. Однако уже осенью того же года Дрейк подал в отставку и вернулся в Лондон. Почему же Дрейк временно оказался не у дел? Тому было несколько причин. Во-первых, королева Елизавета попыталась смягчить англо-испанские отношения, к чему ее склоняла партия государственного секретаря Уильяма Сесила (1520-1598). Дрейк действовал на испанцев как красная тряпка на быка, и королева решила на время вывести его из игры. Во-вторых, королева в это время финансировала поиски Мартином Фробишером (1535-1594) Северо-Западного прохода, что в то время казалось весьма заманчивым предприятием. Кроме того, Фробишер привез с Баффиновой земли образцы руды с какими-то золотистыми прожилками, и все посчитали, что это золотоносная руда. Случай массового ослепления! Однако королева снарядила за счет казны новую экспедицию за грузом этой "ценной" руды. Тут не до Дрейка! Однако во второй половине 1575 года внешнеполитическая ситуация стала меняться, и англо-испанские отношения стали практически враждебными. Уильям Сесил был отправлен в отставку с его мирными инициативами, получив титул лорда Берли и пост канцлера, а государственным секретарем был назначен Френсис Уолсингем (1532-1589), выступавший за войну с Испанией. У Дрейка был уже богатый опыт в борьбе с испанцами – так он оказался в Лондоне. Весь 1576 год прошел в тайной подготовке экспедиции для удара по испанским владениям. Сначала, вроде бы, Уолсингем с Дрейком решили нанести удар в Панаме. Подготовку этой экспедиции финансировали Уолсингем, граф Лестер (Роберт Дадли, 1532-1588), Христофор Хеттон (1540-1591), семейство Уинтеров, Хокинс и сам Дрейк. В конце 1576 года Дрейк получил секретную аудиенцию у королевы. Елизавета предоставила Дрейку значительную сумму денег, но потребовала, чтобы никто не знал про ее участие в этом мероприятии, даже канцлер лорд Берли. По той же причине секретности королева не выделила Дрейку ни одного из своих судов, на что тот так рассчитывал. Осенью 1576 года и/или весной 1577 года Дрейк совершил одно или два сверхсекретных плавания к берегам Пиренейского полуостров, чтобы раздобыть карты испанских владений в Америке. Испанцы держали такие карты в большом секрете, поэтому Дрейк больше рассчитывал поживиться в португальских владениях. Подробности этих плаваний до нас не дошли, но мы знаем совершенно точно, что весной 1577 года в руках Дрейка оказалась карта с обозначением пути Магеллана и комментарии к этому плаванию, в том числе, и наставления для лоцманов. Воистину, то была бесценная добыча! Возможно, что именно эта находка и повлияла на окончательный выбор маршрута экспедиции Дрейка, но похоже, что кроме самого Дрейка о таком маршруте знали только Уолсингем и королева Елизавета. Для сохранения в тайне цели готовящейся экспедиции были предприняты чрезвычайно жесткие меры конспирации. Командам судов было сообщено, что они отправляются в Средиземное море, в Александрию. В высших кругах Англии распускались слухи о набеге на Шотландию, чтобы нейтрализовать действия Стюартов. Вторая версия казалась более правдоподобной, и на нее клюнули даже испанцы. А Дрейку надо было спешить! Ведь весной 1577 году в сторону Вест-Индии отправился наш старый знакомый капитан Оксенхэм, и было известно, что он первым из англичан попытается опробовать Тихий океан. Дрейк не мог знать, что Джона Оксенхэма ждет страшный конец. Оксенхэм пошел уже известным путем: ему удалось, высадившись в Панаме, перетащить в разобранном виде небольшой бот к Тихому океану, однако, он не смог там развернуться. Первый же военный корабль испанцев захватил бот Оксенхэма, и вся его команда была тут же повешена. Сам Оксенхэм то ли разделил участь своих товарищей, то ли был доставлен в Лиму, как еретик, и попал в руки местной инквизиции. Я бы пожелал ему первый вариант! Но вернемся к Дрейку. Обеспечению секретности плавания Дрейка сопутствовали и внешние обстоятельства. 23 сентября 1577 года с триумфом вернулся из своего плавания Фробишер и привез более 200 тонн "золотоносной" руды. Ажиотаж! Сенсация! 19 октября был обезврежен заговор в пользу Марии Стюарт (1542-1587) и арестован испанский посол дон Гуэро де Спес. Англия и Испания очутились на пороге войны, и граф Лестер начал готовить экспедиционный корпус для высадки в Нидерландах, где шла освободительная борьба с испанцами. Международная обстановка накалялась, поэтому почти никто не обратил внимания на отплытие 15 ноября 1577 года из Плимута пяти судов под командованием Дрейка. Этого не заметили даже испанские шпионы – у них были в те дни более важные задачи. Вот эти пять судов: "Пеликан", водоизмещением 100 тонн, нес адмиральский флаг Дрейка; вице-адмиралом был Джон Уинтер на "Элизабет" (80 т); Джон Честер был капитаном на "Сване" ("Лебедь", 50 т), Джон Томас управлял "Мериголд" ("Ноготки", 30 т) и Томас Мун – "Бенедиктом" (15 т). Все суда были очень хорошо вооружены. Общий экипаж экспедиции составлял 164 человека. Лоцманам, как и команде, было сказано, что суда направляются в Средиземное море. Никого не удивило, что запас продовольствия на судах был рассчитан на полтора года. Кроме того, на бортах судов в разобранном виде находились четыре пинасы. О подробностях этой экспедиции мы знаем благодаря записям священника Ф. Флетчера, находившегося на адмиральском "Пеликане". Следует отметить, что в отличие от своих предыдущих плаваний, Дрейк на этот раз обставил свое пребывание на борту "Пеликана" с большой роскошью. У него была хорошо обставленная каюта, ел он на серебряной посуде, а его слух во время трапез услаждали четыре музыканта. Около кресла адмирала всегда стоял паж для выполнения неотложных желаний своего господина. Королева Елизавета на тайной аудиенции перед отплытием Дрейка вручила ему меч со словами: "Мы считаем, что тот, кто нанесет удар тебе, Дрейк, нанесет его нам". Кроме того, королева прислала на борт "Пеликана" множество ценных подарков: различные сладости, благовония, вышитую морскую шляпу и зеленый шелковый шарф, на котором золотым шитьем была сделана надпись: "Пусть тебя всегда хранит и направляет Бог". Далеко корабли Дрейка уплыть не успели, так как разразившийся шторм заставил их укрыться в Фалмуте. "Пеликан" и "Мериголд" получили серьезные повреждения, которые устранить в Фалмуте не удалось, так что для ремонта кораблям пришлось вернуться в Плимут, что и произошло 28 ноября. 11 или 13 декабря под новыми парусами корабли Дрейка все же отправились в свое беспримерное плавание. Почему я так указываю дату отплытия? Обычно пишут, что Дрейк отплыл 13 числа, но я ни за что не поверю, что человек XVII века мог отправиться в дальнее плавание тринадцатого числа любого месяца. Этого моряки не любят делать и в XXI веке. Дрейк взял курс на побережье Марокко, а по пути захватывал испанские и португальские корабли. 15 января 1578 года эскадра Дрейка достигла мыса Бланко, где адмирал дал своей команде возможность передохнуть 6 дней. Здесь в спокойной обстановке англичане очистили испанские суда от необходимых им припасов и грузов, но сами корабли вместе с экипажами были отпущены на все четыре стороны. Впрочем, самый приличный корабль Дрейк оставил себе, назвав его "Христофором", но взамен отдал маленького "Бенедикта". 21 января эскадра Дрейка продолжила свой путь, держа курс на острова Зеленого Мыса, где 31 января ему удалось захватить отличный испанский корабль с грузом вина и ценных тканей. Самой же ценной добычей на захваченном корабле оказался опытный португальский штурман Нуньеш да Силва, хорошо знакомый с побережьем Бразилии. Вначале да Силва отказался сотрудничать с еретиками-англичанами, но после основательной порки он изменил свои взгляды на сложившиеся обстоятельства.

Или вот другая запись Волошина о видениях Дмитриевой от 4 мая 1908 года: "Я его видела. Совсем близко. Видела его лицо. Оно было светлое..." Рядом расположена запись, в которой Дмитриева вспоминает о смерти своей сестры: "Сестра умерла в 3 дня от заражения крови8. Ее муж застрелился. При мне. Я знала, что он застрелится. Я только ждала. И когда последнее дыхание, даже был страх: неужели не застрелится? Но он застрелился. Их хоронили вместе. Было радостно, как свадьба... У мамы началось с этого. Это ее потрясло, у нее явилась мания преследования. Самое тяжелое, что она начинает меня бояться". Как вам эти переживания, уважаемые читатели? Совершенно обычные человеческие чувства при виде трупов двух близких родственников, не правда ли! Понятно, что в руки Волошину попал человеческий материал с неустойчивой и сдвинутой психикой, из которого можно лепить все что угодно. Более поздние записи Волошина покажут, что ситуация была для него еще более благоприятной - Дмитриева часто не помнила реальных событий или придумывала несуществующие. Но мы не будем забегать вперед, да и Макс пока не торопился... Для Дмитриевой это был не просто очередной роман, а роман с поэтом, уже достаточно известным, что и подтолкнуло Дмитриеву к более активному сочинительству собственных стихотворений. Она наверняка пописывала их и раньше, но одно из первых датированных ее стихотворений помечено 16 мая 1908 года. В том же месяце она оканчивает Педагогический институт по специальности история средних веков и средневековая французская литература. В 1908 году больше ничего особо интересного в жизни Дмитриевой не происходит. Волошин вскоре уезжает в Париж, и она переписывается с ним. С осени Дмитриева начинает свою трудовую жизнь. Она преподает в Петровской гимназии (русскую историю, между прочим), дает частные уроки и пишет множество стихов. Это придает ей решимости самой стать поэтессой и войти в мир поэзии, большинство членов которого, как известно, являются мужчинами. В конце января 1909 года из Парижа в Петербург возвращается Макс Волошин, поселяется у А. Толстого и возобновляет свои встречи с Дмитриевой. Вскоре происходит знакомство Дмитриевой с А. Толстым, но на А. Толстого некрасивая и прихрамывающая девушка не производит никакого впечатления; а Макс активно продолжает свой роман. Волошин уже почувствовал, что может манипулировать Дмитриевой, но еще не решил, как это он будет использовать. Пока же они вместе посещают различные литературные собрания и кружки Петербурга, в том числе и знаменитую "башню" Вячеслава Иванова – так Волошин вводил Дмитриеву в литературную среду. На одном из подобных собраний Дмитриевой представляют Н. Гумилева, и они быстро вспоминают о своей парижской встрече. Когда и где произошла их встреча - точно неизвестно, так что все опубликованные данные по этому вопросу лежат на совести авторов. Вряд ли они встретились раньше середины марта. Рассказы о сразу же вспыхнувшем бурном романе между Дмитриевой и Гумилевым являются сильно преувеличенными и также не подкреплены никакими свидетельствами, а основаны лишь на репутации Гумилева, как "повесы из повес" по словам С. Маковского. Скорее всего, роман между ними начался в середине апреля – сразу же после отъезда Волошина в Коктебель. В противном случае, то есть, если бы их роман начался на глазах у Волошина, трудно как-либо разумно объяснить последующие события. Едва Волошин уехал в Коктебель, как Дмитриева возобновила переписку с ним и заявила о своем желании приехать к нему в Крым. Однако ехать в одиночестве к Волошину Дмитриева не рискнула и стала подговаривать на эту поездку Н. Гумилева. Гумилев же этой весной встретился с Сергеем Маковским, который заразил и его идеей создания нового литературного журнала – будущего "Аполлона". В этом же издании согласился сотрудничать и Волошин. Вот еще один компонент для будущей мистификации. Дела, впрочем, не отпугнули Гумилева от предполагаемой поездки с дамой в Коктебель к "приятелю" Максу. Ехать решили в конце мая, а так как незамужняя дама не могла ехать в купе с посторонним мужчиной, то с собой они пригласили Марию Михайловну Звягину, двоюродную сестру М.В. Сабашниковой – бывшей жены Волошина. Выехали они из Петербурга 25 мая через Москву. Тут мне встречается один немного непонятный момент. Если влюбленная пара приезжает в другой город, в ту же Москву, то они вроде бы должны держаться вместе, но это было не совсем так. 6 мая и Гумилев и Дмитриева навещали Брюсова, но Дмитриева встретилась с мэтром, как это следует из хроники жизни Дмитриевой, а Гумилев не застал Брюсова дома – это известно совершенно точно. Следовательно – они проводили часть времени раздельно, что не совсем характерно для бурного романа. Дальше – больше. Больше чего? Больше сомнений в правдивости изложенной Волошиным версии развития событий. 30 мая Гумилев с дамами прибыл в Коктебель, где сразу же понял, что он здесь лишний. Еще бы ему было не понять, ведь Волошин в своем дневнике делает такую запись: "Первые дни после приезда Толстых, а неделю спустя — Лиля с Гумилевым — было радостно и беззаботно. Мы с Лилей, встретясь, целовались". Позднее Волошин эту запись зачеркнул, но, к счастью, ее удалось восстановить. Широко распространена версия о том, что Волошин якобы поставил Дмитриеву перед выбором: или я, или он. Но сдается мне, что это просто позднейшая выдумка, а ехала Дмитриева к своему основному на тот момент любовнику, воспользовавшись Гумилевым как прикрытием. А. Толстой, бывший свидетелем данных событий, описывает их так: "Гумилев с иронией встретил любовную неудачу: в продолжение недели он занимался ловлей тарантулов. Его карманы были набиты пауками, посаженными в спичечные коробки. Он устраивал бои тарантулов. К нему было страшно подойти. Затем он заперся у себя в чердачной комнате дачи и написал замечательную, столь прославленную впоследствии поэму "Капитаны". После этого он выпустил пауков и уехал". Вот и весь роман Гумилева с Дмитриевой. Очень бурный! А Дмитриева с Волошиным окунулись в продолжение своего романа. Лиля много рассказывала Максу о себе, о смерти своей сестры и ее мужа, о своих видениях. Для того чтобы читатели получили возможно более полное представление о личности Дмитриевой, мне придется привести весьма обширные выписки из дневника Волошина за 22 июля 1909 года. Почему за этот день? Возможно, именно тогда у Волошина стал окончательно складываться проект его мистификации, - но Черубины еще не было. После 7 августа в дневнике Волошина вообще нет никаких записей до 1911 года. А записи за 22 июля представляют, с моей точки зрения, особый интерес. Итак, начнем: "Это было вчера. Лиля пришла смутная и тревожная. Ее рот нервно подергивался. Хотела взять воды. Кружка была пуста. Мы сидели на кровати, и она говорила смутные слова о девочке... о Петербурге..." Необходимо пояснить, что мысли Дмитриевой постоянно вращались вокруг ее рано умершей дочери Вероники. Она посвящала ей свои стихи, ее образ часто присутствует в видениях Дмитриевой. На самом деле никакой Вероники не существовало, но Дмитриева цепко держалась за этот созданный ее воображением миф. Существует предположение, что Вероника возникла после прочтения Дмитриевой книги Гейне "Путевые картины", где есть такие строки: "Как хороша была маленькая Вероника, когда она лежала в маленьком гробе. Горящие свечи, уставленные кругом, бросали отсвет на ее бледное, улыбающееся личико, на красные шелковые розы и на шуршащие золотые блестки, которыми разукрашены были ее головка и белая рубашка". На девушку со сдвинутой психикой такое описание могло произвести очень сильное впечатление. Но продолжу цитировать дневник Волошина: "Она не отвечала на мои вопросы, у нее морщился лоб, и она делала рукою знаки, что не может говорить. "У тебя болит?" Она показывала рукою на горло. Так было долго, а, может, и очень кратко. Я принес снова воды и дал ей выпить. И тогда она вдруг будто проснулась... - Лиля, что с тобою было? "Не знаю, я ведь спала..." - Нет, ты не спала".

Наступил холодный и дождливый сентябрь 1759 года, который вселял в защитников Квебека надежду, что с наступлением близящейся зимы осада будет снята, так как англичане не рискнут потерять свой флот во льдах и уведут его в более теплые широты. Англичане же никаких решительных действий не предпринимали, но перевели через теснину у крепости некоторую часть своих судов на плесы, расположенные западнее Квебека. Вначале они использовали для проводки судов темное время суток или прикрывались туманом, но, узнав, что французы экономят боеприпасы, 4 сентября провели большой караван груженых шлюпок на виду у защитников Квебека. Уныние тем временем овладевало как защитниками Квебека, так и осаждавшими. Маркиз де Монкальм сжато описал увиденное на реке: "У острова Орлеан я увидел лес корабельных мачт". Очень поэтично! Генерал Вулф отправил сухой и пессимистичный доклад в Англию: "Я достаточно восстановил свои силы, чтобы исполнять свой долг, но мое здоровье подорвано, я лишен утешения принести какую-либо ощутимую пользу моему государству и не чувствую себя способным сделать что-либо подобное в будущем". Все рассмотренные Вулфом и его штабом планы штурма Квебека разбивались о суровую действительность и неприступные стены города. Ни один из этих планов так и не был реализован. Как это часто бывает на войне, все решил случай, и Квебек пал в считанные дни. Англичане к началу сентября значительно расширили контролируемую ими территорию к западу от Квебека и сосредоточили здесь значительные силы, но удобного направления для нанесения найти не смогли. 8 сентября генерал Вулф в очередной раз рассматривал в подзорную трубу со шлюпки неприступные скалы на противоположном берегу реки и обратил внимание на женщин, которые полоскали белье под скалой на берегу реки в маленькой бухте Л'Анс-дю-Фулон. Он также отметил, что женщины сушат свое белье на кустах, растущих на вершинах холмов, и решил, что здесь должна быть не слишком крутая тропа, ведущая наверх. Более подробно разузнать об этой тропе англичане ничего не смогли, но, тем не менее, Вулф назначил решающий штурм Квебека на 13 сентября. Было решено, что основные силы английского флота 12 сентября будут весь день активно имитировать подготовку к штурму крепости с востока от Квебека, а в ночь на 13-е английский десант попытается высадиться в бухте Л'Анс-дю-Фулон. Бог явно был на стороне англичан. 12 сентября в штабе Вулфа допросили двух перебежчиков из крепости. Эти французы подтвердили, что тропа, существование которой предположил Вулф, действительно существует. Кроме того, перебежчики сообщили, что как сама тропа, так и бухта Л'Анс-дю-Фулон почти не охраняются. Более того, - вот еще один подарок судьбы! - в ночь на 13-е по реке должен был спуститься караван французских барж с припасами для осажденных и проследовать в Бопор, расположенный восточнее Квебека. Вулф решил воспользоваться этим благоприятным случаем и опередить французский караван. Реализации этого плана благоприятствовало несколько обстоятельств. Во-первых, французские лодочники обычно вели свои караваны ночью и вплотную к северному берегу, чтобы не подвергнуться обстрелу английских батарей. Свои переговоры с береговой охраной, если они и происходили, французы вели шепотом. Во-вторых, 12 сентября французы отменили проводку ожидаемого каравана барж, но охранники бухты Л'Анс-дю-Фулон не получили извещения об этом. Что это было, - простая безалаберность или преступный умысел, - теперь уже не установить. Весь день 12 сентября англичане бурно имитировали подготовку к штурму Квебека. Корабли активно перемещались по реке, а войска англичан постоянно меняли свои позиции, создавая иллюзию подготовки атаки с востока. Все это держало защитников крепости в постоянном напряжении, заставляло постоянно перемещать свои войска по оборонительным позициям и не давало французам не минуты передышки. Возможность атаки англичан с западного направления даже не приходила де Монкальму в голову. Всю ночь в Квебеке и Бопоре французы были начеку, ожидая атаки англичан, которой все не было, а тем временем к западу от Квебека происходили следующие события. Ночь на 13-е сентября выдалась на реке Святого Лаврентия тихой и безлунной. Баржи и шлюпки англичан бесшумно скользили вдоль северного берега реки. Предание говорит, что генерал Вулф в это время декламировал стихи Томаса Грея (1716-1771). Прочтя завершающие строки: "На всех ярится смерть - царя, любимца славы, Всех ищет грозная... и некогда найдет; Всемощныя судьбы незыблемы уставы; И путь величия ко гробу нас ведет!" - генерал Вулф промолвил: "Джентльмены! Я скорее предпочел написать бы эти строки, чем брать приступом Квебек". Возможно, что это всего лишь красивая легенда. Вскоре с берегового поста Самос французский часовой окликнул караван: "Кто идет?" Английский офицер, хорошо говоривший по-французски, ответил: "Франция", - и попросил часового не поднимать лишнего шума, чтобы не тревожить англичан. Часовой разрешил каравану следовать дальше и даже не спросил пароль. Он также не подозвал лодку для опознания. Англичане до сих пор считают этот эпизод типичным проявлением французской безалаберности. Чуть позже, достигнув берега бухты Л'Анс-дю-Фулон, англичане начали высадку десанта. Бухта, тропа и окружающие высоты охранялись французами так плохо, что не прозвучало ни единого выстрела, пока английский отряд поднимался по обнаруженной тропе. Маркиз де Монкальм поднялся еще до восхода солнца и пил чай со своим приятелем под звуки английских батарей с мыса Леви. Обстрел в это утро был особенно ожесточенным, но тут маркиз получил ужасное сообщение о том, что англичане этой ночью высадились в бухте Л'Анс-дю-Фулон и уже поднялись на береговые скалы, а в бухту прибывали все новые суда англичан. Генерал Вулф со своими солдатами к этому времени откопал траншеи на равнине Авраама, расположенную на западе от Квебека, и укрепил свои позиции пушками. В десять часов утра выглянуло солнце. Де Монкальм тем временем уже собрал большую часть своих сил и повел их в атаку на позиции англичан. Англичане выдержали этот натиск французов, отражая атаку сильным ружейным и артиллерийским огнем. У англичан сражалась регулярная армия, а у французов большая часть войска состояла из новобранцев, фермеров, охотников и индейцев. Эти солдаты еще могли удерживать оборонительные позиции, но в атаке на английские позиции они сплоховали, и в какой-то момент французская линия дрогнула, остановилась... Все, французской армии больше не было, к городу бежала неорганизованная толпа вооруженного сброда, впрочем, многие на бегу бросали свое оружие. Англичане с победными криками и улюлюканьем быстро двинулись вперед. В начале сражения де Монкальм на коне был в первых рядах сражающихся, но поток беглецов маркиз пытался остановить уже около ворот Сен-Луи. Размахивая шпагой, де Монкальм пытался повернуть остатки своей армии обратно на врага, но тут его одновременно поразили две пули: в бедро и в правую подмышку - ведь правой рукой маркиз держал шпагу. Трое солдат притащили раненого маркиза сквозь беснующуюся толпу в дом хирурга Арну на улице Сен-Луи. В течение всего дня де Монкальм пытался руководить ходом сражения из дома хирурга, который, кстати, был где-то на позициях. Он еще продиктовал несколько писем приказов и распоряжений, но к концу дня совсем ослабел, велел позвать священника и сказал окружавшим его соратникам: "Вот и все. У меня больше нет ни приказаний, ни советов. Время, отпущенное мне, на исходе, и я должен обратиться к более важным делам". На рассвете 14 сентября де Монкальм скончался, но Квебек продолжал сопротивляться, хотя часть защитников города уже разошлась по домам. Англичане методично загоняли защитников в крепость. 16 и 17 сентября шел дождь, еще более угнетая обороняющихся, но 18 сентября 1759 года выглянуло солнце. Командование французов приняло решение о капитуляции, и незадолго до захода солнца ворота крепости распахнулись, впуская бригадного генерала Джорджа Таунсенда (1724-1807) с его штабом. Почему Таунсенда? Дело в том, что организм генерала Вулфа не выдержал напряжения последних дней, и он скончался 15 сентября. Его заместитель, генерал Роберт Моктон, был тяжело ранен, так что командование экспедиционным корпусом англичан перешло к Таунсенду. Перед шеренгой выстроенных остатков французского гарнизона крепости комендант вручил ключи от города генералу Таунсенду. Французский флаг был спущен и под орудийные выстрелы над городом взвился британский флаг. Новая Франция сопротивлялась еще целый год, но в 1760 году в Монреале была подписана капитуляция французской колонии. А по Утрехтскому миру 1763 года Новая Франция окончательно вошла в состав британской Канады. На этот раз англичане не стали повторять своих ошибок, допущенных при захвате Акадии. Они не стали ни сгонять французских поселенцев с их земель, ни преследовать их по религиозным мотивам. Пострадали лишь несколько крупных феодалов да владения католической церкви и религиозных орденов, главным образом, иезуитов.

Петр и горшечник Однажды в Архангельске на Двине Петр увидел огромное количество различных барок и прочих судов и поинтересовался, что это за суда и откуда они? Ему ответили, что на этих судах холмогорские мужики привозят в город различные товары на продажу. Царь захотел сам поговорить с мужиками и расспросить их. Он пошел по судам и увидел, что большая их часть была нагружена глиняными горшками и прочей посудой. Так Петр ходил по судам, осматривал их и расспрашивал мужиков. На одном из судов под царем проломилась доска, и он упал на товар. Сам Петр не пострадал, но горшечнику был причинен изрядный урон. Горшечник посмотрел на разбитый товар, почесал свою голову и сказал: "Не много же, батюшка, я теперь повезу домой денег с рынка!" Петр поинтересовался: "А сколько ты надеялся привезти домой денег?" Мужик ответил: "Да, Государь, как бы пощасливилось, так привез бы алтын сорок и побольше". Петр тогда вынул из кармана червонец и отдал его мужику со словами: "Вот деньги, которые ты надеялся выручить. Тебе они приятны, а мне приятно то, что ты не сможешь сказать, что я виноват в твоей неудаче". Петр и Девиер Граф Девиер (графом он стал при Елизавете Петровне после возвращения из ссылки) был воспитанником Петра и прошел путь от пажа до генерал-поручика. Был он также и петербургским генерал-полицмейстером, и на этой службе ему частенько доставалось от царя, так как Петр очень внимательно следил за порядком в своем любимом городе. Однажды они ехали вдвоем в одноколке по набережной Мойки. Напротив Новой Голландии они подъехали к мостику, перекинутому через канал, проведенный из Головинского сада в Мойку. Мост оказался в очень плохом состоянии, доски были разбросаны, так что проехать по нему без риска для жизни было нельзя. Петр вышел из одноколки и приказал своему денщику укрепить мост, чтобы можно было по нему проехать. Во время этой работы Петр пришел в такой гнев, что поколотил своего генерал-полицмейстера палкой, приговаривая: "Впредь ты будешь лучше стараться, чтоб улицы и мосты были в надлежащей исправности, и сам будешь за этим смотреть". Вскоре денщик поправил мост, гнев у царя прошел, он сел в одноколку и спокойно, как бы ничего и не было, сказал Девиеру: "Садись, брат". Петр и судья Эту историю рассказал известный заводчик Петр Миллер. Однажды Петр услышал в Москве об одном стряпчем, который зал как все старые законы и уложения, так и все указы Петра. Он часто давал советы даже судьям, как им поступить по закону, даже если это и было против интересов производимого им дела. Про него говорили, что он лучше проиграет свою тяжбу, нежели поступит несправедливо. Петр заинтересовался этим человеком, несколько раз призывал его к себе и убедился в его честности и глубоких познаниях. Тогда царь решил взять его на свою службу и сразу же назначил его главным судьей в Новгородскую губернию. Новый судья обещал соответствовать царской доверенности и верно соответствовать своей должности. Первое время так оно и было, но через несколько лет до Петра стали доходить многочисленные слухи о том, что этот судья берет взятки и решает дела несправедливо. Петр вначале решил, что это клевета, но внимательно расследовав это дело вынужден был признать, что обвинения справедливы. Петр призвал этого судью к ответу и обвинил его во многих прегрешениях против законов. Судья признал, что иногда он прельщался деньгами и решал дела не по закону. Царь тогда сказал: "Я никогда от тебя этого не ожидал. Но что тебя до этого довело?" Судья признался, что всему виной нужда, так как он вынужден был проживать все свое жалованье и даже залезать в долги, чтобы жить так же, как живут равные ему по положению люди. О том же, чтобы отложить какие-нибудь деньги для жены и детей после себя теперь и речи не было. Петр поинтересовался: "А сколько надобно тебе жалованья, чтобы быть довольну и не иметь нужды брать взятки и для денег делать несправедливости?" Судья отвечал: "По крайней мере, вдвое против нынешнего моего жалованья". Петр пообещал увеличить ему жалованье вдвое и еще половину, но судья должен будет судить теперь строго по закону, а если он еще раз провинится, то царь велит его казнить. Судья пал в ноги Петру и благодарил его за милость. Несколько лет он судил строго и справедливо, верно соблюдая все законы, но потом забыл о своем обещании. Он решил, что царь тоже забыл о нем и опять начал брать взятки и вершить несправедливости. Петр узнал об этом, велел схватить этого судью, судить и уличить его в преступлениях. Судье он велел передать, что хотя тот и не сдержал своего слова, но царь свое слово сдержит, а потому его повесят. Петр и арапчонок Однажды Петр на своей яхте из-за штиля целый день простоял в Финском заливе между Петербургом и Кронштадтом. После обеда он по своему обыкновению лег спать в своей каюте. Сопровождавшие его офицеры в это время на палубе играли в карты и вели себя при этом так шумно, что царь проснулся. Услышав, что Петр поднимается на палубу, все офицеры разбежались. Петр вышел на палубу с канатом, но никого не увидел, кроме маленького арапчонка, который ничего не опасаясь сидел на лестнице. Царь схватил его за волосы, побил его канатом и сказал: "Когда я сплю, так ты сиди смирно и не мешай мне спать". После чего Петр вернулся в свою каюту и опять заснул, а мальчик стал горько плакать. Тут на палубу вернулись инженер-капитан барон Лубрас, лейб-хирург Лесток и два других офицера, которые и шумели и заслуживали наказания. Они сказали мальчику, чтобы он перестал плакать, а то они его еще поколотят. Это не очень помогло, мальчик продолжал плакать и грозился обо всем рассказать государю. Через час веселый Петр вышел на палубу и увидел там офицеров, которые тихо играли в карты, и плачущего арапчонка. Петр спросил у мальчика, почему он еще плачет? Мальчик ответил: "О том, что ты меня побил напрасно. Я сидел на лестнице и с места не трогался, а шумели и мешали тебе почивать Лубрас и Лесток". Петр ответил: "Хорошо, если ты теперь невинно претерпел побои, так они тебе впредь зачтутся, когда ты будешь виноват". Через несколько дней арапчонок так рассердил государя, что то схватил его за волосы и хотел поколотить. Мальчик упал на колени и запричитал: "Помилуй, Государь, Бога ради, помилуй! Ваше Величество приказали мне напомнить, что Вы недавно побили меня напрасно и обещали зачесть эти побои при случае!" Петр рассмеялся: "Правда, я это помню. Встань, я теперь прощаю тебя, ты наперед уже был побит".