Yorik

Провал "Чайки" Незадолго до премьеры Антон Павлович писал из Мелихова: "Около 6-го – жажда славы повлечет меня в Северную Пальмиру на репетиции моей "Чайки". Предполагается, что эта пьеса пойдет 17-го октября в бенефис Левкеевой, причем роль героини семнадцати лет, тоненькой барышни, будет играть сама бенефициантка". Следует заметить, что Левкеева была очень толста, с усиками на губах и отличалась последнее время в ролях комических старух, так что на ее бенефис собралась довольно специфическая публика, настроенная посмеяться над незамысловатыми шутками, а ей предложили... отнюдь не комедию и не водевиль, а "Чайку". На такое опасное несоответствие спектакля и ожиданий публики тогда почти никто не обратил серьезного внимания, включая самого Антона Павловича. По мере репетиций настроение у Чехова падало, так что во время последней репетиции он усиленно пил содовую воду, в антрактах сильно ругался с актерами и имел нездоровый вид, на что тоже никто не обратил особого внимания. На спектакль собралась специфическая бенефисная публика, которая заплатила свои деньги, и немалые, за зрелище любимой комической актрисы в соответствующих амплуа, и ей не было никакого дела до высокой драматургии. Поклонников творчества Чехова здесь было совсем мало. И вот такой публике показали тонкую и лиричную пьесу. Актеру также оказались не на высоте. Публика почти сразу же стала испытывать большое разочарование в увиденном – ведь ожидала она совсем другого зрелища. В зале начались разговоры и послышались неуместные реплики. Дальше – больше. В самых трогательных местах публика хохотала, недоумевала, и все закончилось дружным шипением зала. Это был полный провал. Заголовки газет на следующий день кричали: "Вчерашнее юбилейное торжество омрачено было беспримерным скандалом. Такого головокружительного падения пьесы мы не запомним..." "Давно не приходилось присутствовать при таком полном провале". "Чехова "Чайка" погибла: ее убило единогласное шиканье всей публики. Точно миллионы пчел, ос и шмелей наполнили воздух зрительного зала - до того сильно и ядовито было шипенье..." Этот провал был поздней осенью 1896 года, а уже весной следующего года Антон Павлович лежал в московской клинике с явными признаками чахотки. В записной книжке Горького сохранился интересный набросок о Чехове: "Дамы "разворачивались" пред ним, изгибались, показывая все свои округлости, делали масленые глазки, прискорбно спрашивали:"Антон Павлович, отчего вы так грустно пишете о любви?" Покашливая, пощипывая бородку, он отвечал неожиданными вопросами: "Вы бывали в Миргороде?" "Это - где?" "В Полтавской губернии. Помните Гоголя "Миргород"?" "Ах, значит, это не выдумал Гоголь?" "Гоголь никогда ничего не выдумывал". "А... а "Вий"?" Но, не касаясь "Вия", Антон Павлович пресерьезно рассказывал, что Миргород знаменит своей лужей во всем мире и что смотреть на нее приезжают люди из всех государств Европы: "У них, в Европе, нет городов с такими лужами на площади..." Некто Санин прислал Антону Павловичу следующую реакцию Толстого на творчество Чехова: "Толстому не понравился мой любимейший "Дядя Ваня", хотя он очень чтит и ценит Вас как писателя."Где драма?! – вопил гениальный писатель, - в чем она, пьеса топчется на одном месте!.." Затем Толстой заявил, что Астров и дядя Ваня - дрянь люди, бездельники, бегущие от дела в деревню, как место спасения... На эту тему он говорил много..." На репетициях "Чайки" Чехов возражал, чтобы за сценой квакали лягушки и трещали стрекозы. Недовольным голосом однажды он спросил: "Зачем это?" Мейерхольд ответил: "Реально!" Антон Павлович усмехнулся: "Реально... Сцена - искусство. У Крамского есть одна жанровая картина, на которой великолепно изображены лица. Что, если на одном из лиц вырезать нос и вставить живой? Нос "реальный", а картина-то испорчена..." Иногда Чехов говорил своим друзьям: "Меня ведь женщины не любят... Меня все считают насмешником, юмористом, а это неверно..." Антон Павлович неоднократно говорил, что "у русского человека настоящая беседа, по душе, всегда приходится после полуночи". После неожиданного для Антона Павловича успеха "Иванова", Чехова изрядно славили в Петербурге, о чем он потом писал: "И Шекспиру не приходилось слышать тех речей, какие прослышал я!" Однажды Чехов с Яворской и Щепкиной-Куперник оказался у фотографа. Дамы фотографировались и порознь, и вместе, очень развеселились и решили сняться втроем. Т.Л. Щепкина-Куперник вспоминала: "Мы долго усаживались, хохотали, и когда фотограф сказал "смотрите в аппарат", - Антон Павлович отвернулся и сделал каменное лицо, а мы все не могли успокоиться, смеясь, приставали к нему с чем-то - и в результате получилась такая карточка, что Чехов ее окрестил "Искушение св. Антония". Свою сестру, Марью Павловну, Антон Павлович ласково называл Ма-Па. Антон Павлович никогда не любил громких фраз, он не говорил о "служении народу", а о патриотизме он писал так: "Хорош белый свет - одно только не хорошо: мы. Как мало в нас справедливости! Как плохо мы понимаем патриотизм! Пьяный, истасканный, забулдыга-муж любит свою жену и детей - но что толку в этой любви? Мы, говорят в газетах, любим нашу родину - но в чем выражается эта любовь! Вместо знаний - нахальство и самомнение паче меры, вместо труда - лень и свинство, справедливости нет... Работать надо - а все остальное к черту! Главное – быть справедливым, а все остальное приложится". О медицине Чехов шутя говорил, что это "его законная жена, тогда как литература – любовница". Чехов не только лечил своих пациентов, но и снабжал их лекарствами, тратя на это довольно значительные по тем временам деньги. Кумой Антон Павлович стал звать Щепкину-Куперник после того как крестил с ней дочку своего соседа Шаховского. При этом он уверял ее, что нарочно крестил с ней, так как иначе она бы заставила его на ней жениться. Ведь в то время браки между кумовьями были запрещены. Чехов объяснял ей, что им никак нельзя жениться, т.к. он писатель, и она писательница, и они "непременно стали бы грызться". Когда у князя А.И. Урусова (1843-1900), знаменитого адвоката и литературного критика, попросили его фотографию для какого-то благотворительного сборника, он на ней написал: "Lisez Flaubert!" ("Читайте Флобера!") Подражая Урусову, Антон Павлович поставил у себя на камине фотографию Щепкиной-Куперник в бальном платье и с веером в руке и надписал на нем: "Lisez Schepkin-Coupernic!" ("Читайте Щепкину-Куперник!") В Мелихове у Чехова жили две таксы: Хина Марковна (другое прозвище "рыжая корова") и Бром Исаич (другое прозвище "царский вагон"). Хину Антон Павлович называл страдалицей из-за ее сильного ожирения и уговаривал ее лечь в больницу: "Там-ба-б вам-ба-б полегчало-ба-б!" Про Брома Чехов говорил, что у него глаза Левитана – они были темные и скорбные.

Да Силва плавал с Дрейком 15 месяцев, был им потом отпущен и попал в лапы мексиканской инквизиции, где дал весьма интересные показания об экспедиции Дрейка и о самом адмирале. По словам да Силвы, Дрейк был очень опытным мореходом и очень интересовался книгами по морской навигации и географическими картами. На каждом захваченном корабле Дрейк прежде всего изымал все карты, путевые журналы, различные руководства, а также компасы, астролябии и прочие навигационные инструменты. Джон Дрейк по поручению брата постоянно делал привязанные зарисовки береговой линии и гаваней, в которые заходили английские корабли. Очень ценная и предусмотрительная работа! 2 февраля эскадра Дрейка покинула острова Зеленого Мыса, взяв курс на Бразилию, до которой они добрались только 1 апреля. 5 апреля корабли вошли в устье Ла-Платы, но высадиться на берег англичанам не удалось из-за разразившейся бури. Более того, корабли Дрейка понесло к опасному берегу, но тут на выручку англичанам пришел да Силва. Он благополучно вывел корабли Дрейка в открытое море, миновав все отмели и скалы. Только "Христофор" зацепился за мель, но вскоре ему удалось сняться и присоединиться к остальной эскадре. Когда шторм окончился, английские корабли опять собрались в устье Ла-Платы. Здесь Дрейк решил дать командам судов возможность передохнуть и направил суда в недельное плавание вверх по течению реки. Люди пополняли запасы пресной воды, овощей и фруктов, а также занимались охотой и рыбалкой. 27 апреля Дрейк вывел свои корабли в открытое море и направился вдоль побережья Южной Америки на юг, повторяя в этом месте путь Магеллана. Вскоре пропал "Сван", которым к тому времени командовал Том Доути. Тут требуется небольшой комментарий к происходившим событиям. Когда Дрейк захватил большой испанский корабль, то его капитаном был назначен Доути. Через некоторое время Доути доложил адмиралу, что Томас Дрейк, брат адмирала, незаконно присвоил часть сокровищ с испанского корабля. Это вызвало сильное недовольство Дрейка, и он перевел Доути на "Сван", а командование испанским судном поручил Томасу. Кроме того, Дрейк с самого начала подозревал Доути в намерении сорвать экспедицию. Ведь Доути был тесно связан с канцлером лордом Берли, сторонником мирных отношений с Испанией. Более того, Доути даже пытался стать личным секретарем лорда Берли. Все эти обстоятельства вызывали сильное подозрение у Дрейка, а исчезновение "Свана" превратило эти подозрения в уверенность. 13 мая после очередной бури Дрейк недосчитался и "Мериголд". Это было уже слишком! 16 мая Дрейк пришел в удобную бухту Святого Юлиана, которой пользовался в свое время и Магеллан, повесивший здесь на берегу кузнеца Картахена. Дрейку придется повторить это деяние Магеллана, но об этом чуть позже. Флетчер сообщает, что на берегу была обнаружена старая виселица из корабельной мачты и под ней груда костей. Корабельный плотник наделал из этой виселицы множество кубков для членов экспедиции. Опираясь на эту бухту, Дрейк решил начать поиски пропавших кораблей. Ведь их исчезновение ставило под угрозу всю экспедицию, если и не нарушением секретности миссии Дрейка, то падением дисциплины и возможным бунтом. Эту опасность было необходимо срочно ликвидировать. "Элизабет" направилась на юг, а Дрейк на "Пеликане" пошел на север. Вскоре Дрейк обнаружил "Сван", нагнал его и стал борт о борт. Дрейк приказал весь груз со "Свана" перенести на "Пеликан", и перейти на него всей команде беглецов. "Сван" был подожжен, а Доути Дрейк решил предать суду. Вскоре отыскался и "Мериголд", который просто немного отстал и заблудился. После возвращения Дрейка к остальным кораблям на маленьком острове в бухте Святого Юлиана состоялся суд над Доути, где судьями были офицеры кораблей. Один из судей по имени Уикари заявил, что подобный суд не может решать вопрос о лишении Доути жизни. Дрейк на это резко заявил: "Я и не поручал вам решать этот вопрос, оставьте его мне. Вы должны только решить, виновен он или нет". По словам Флетчера, вина обвиняемого была полностью доказана, да он и сам признал ее. Сорок судей единогласно вынесли смертный приговор Доути, а выбор казни был оставлен на усмотрение адмирала. Дрейк якобы предложил Доути выбор: "Желает ли он быть казненным здесь, на острове, или вернуться в Англию, чтобы предстать перед тайным советом королевы?" Доути смиренно поблагодарил Дрейка за мягкость, а на следующий день ответил, что "...он от всего сердца принимает первое предложение генерала, обращаясь только с просьбой, чтобы ему дали возможность перед смертью принять святое причастие вместе с друзьями и умереть, как подобает джентльмену". Просьба Доути была удовлетворена. Еще через день он причастился вместе с Дрейком, потом они дружески пообедали и выпили за здоровье друг друга. После обеда "не теряя времени, Доути встал на колени и обнажил шею. Взглянув на окружающих его людей, он попросил молиться за него и, положив голову на плаху, сказал палачу, чтобы тот делал свое дело без страха и жалости". Таким жестоким способом Дрейк подавил всякие попытки к бунтам в недалеком будущем перед решающей частью своего плавания. Однако сразу же после возвращения Дрейка из кругосветного плавания возникли сомнения в правдивости изложенных Флетчером фактов, что породило множество различных версий данного происшествия. По наиболее популярной версии, Дрейк для укрепления дисциплины на судах подговорил Доути инсценировать бегство "Свана". Потом должен был состояться суд над Доути, выносящий смертельный приговор, но Дрейк обещал в последний момент помиловать осужденного. Таков был сценарий, но в последний момент [возможно, Дрейк с самого начала хотел разделаться с Доути из-за его близости с канцлером Берли] Дрейк почему-то передумал, и Доути был казнен. Процесс над Доути не только подавил все проявления недовольства среди личного состава экспедиции, но и дал возможность морякам хорошо отдохнуть перед самой тяжелой и ответственной частью их плавания. Стоянка кораблей в бухте св. Юлиана продолжалась около двух месяцев. За это время англичане множество раз встречались с патагонцами. Магеллан описал патагонцев, как великанов, обладающих чудовищной силой, а дальнейшие рассказы испанцев превратили патагонцев в каких-то монстров. Флетчер в своих записях отмечает - испанцы позволяли себе так фантазировать и преувеличивать, потому что не подозревали о возможности англичан побывать в этих же краях и уличить их во лжи. На самом деле, патагонцы были высокого роста, но и среди англичан встречались такие же. Флетчер подробно описал патагонцев, их внешность, быт и обычаи, но я здесь не буду на этом останавливаться. Незадолго до продолжения плавания Дрейк велел всему личному составу собраться возле его палатки. Здесь Дрейк, наконец, объявил своим людям о настоящей цели их плавания и сказал, что королева также является пайщиком в этом деле. Однако участие королевы следует хранить в тайне, а кто проговорится, тот поплатится головой. Дрейк также призвал своих людей к сплоченности в предстоящем плавании, и велел прекратить все распри и столкновения между матросами и офицерами. Потом Дрейк разрешил всем, кто сомневается в успехе экспедиции, вернуться домой на одном из кораблей и предложил для этой цели "Мериголд", но все заявили, что хотят разделить участь своего адмирала. Следующий поступок Дрейка вызвал большое недоумение среди присутствующих – он велел всем офицерам сложить свои полномочия, заявив, что все они виноваты перед ним не меньше, чем казненный Доути, но больше казней не будет. Приведя еще несколько веских доводов для продолжения их плавания в испанские владения, Дрейк завершил свое выступление как настоящий политработник: "Если наше плавание не завершится успехом, мы не только будем посмешищем в глазах наших врагов, но также станем навечно огромным пятном на лице нашей святой Родины". После этого Дрейк простил всех офицеров, предложил им приступить к исполнению прежних обязанностей и готовиться к продолжению плавания. 17 августа 1578 года плавание продолжили только три корабля: "Пеликан". "Элизабет" и "Мериголд". Захваченное испанское судно было уничтожено. Следует заметить, что перед уничтожением судов Дрейк всегда приказывал снимать с них все металлические детали и переносить их на оставшиеся суда. 20 августа корабли подошли к мысу Девственниц, который лежал у входа в Магелланов пролив. Здесь Дрейк переименовал своего "Пеликана" в "Золотую лань". Считается, что он сделал это в честь королевского фаворита Христофора Хеттона, в гербе которого была лань. Однако стоит отметить, что лань в гербе Хеттона была серебряной, так что возможны и иные причины для такого переименования флагманского корабля. По другой версии. Дрейк переименовал свой корабль несколько позднее у мыса Желанный, когда он уже миновал Магелланов пролив и двигался на север.

Записи Волошина хочется подавать частями, чтобы акцентировать внимание на состоянии психики Дмитриевой. Продолжаю делать выписки из дневника с того места, где Волошин цитирует несвязный монолог Дмитриевой, в котором смешались сведения о крахе брака Волошина и ее романе с Максом: "Макс, я что-то забыла, не знаю, что. Что-то мучительное. Скажи, ты не будешь смеяться? Нет, если я спрошу? Можно? Я всё забыла. Скажи, Аморя твоя жена?.. Да... И она любила... Да, Вячеслава... Нет, был еще другой человек, ты говорил... Другой... Нет, я всё забыла... Макс, я ведь была твоей... Да, но я не помню... Я ведь уже не девушка... Ты у меня взял... Тебе я всё отдала, только тебе. Ты ведь меня никому не отдашь? Но я совсем не помню ничего, Макс. Я не помню, что я была твоей. Но я еще буду твоей. Ведь никто раньше тебя... Я не помню..." [Необходимый комментарий. Аморя – это бывшая жена Волошина – Маргарита Васильевна Сабашникова, давняя поклонница учения Рудольфа Штайнера (1861-1925). Не успели Волошины пожениться в 1906 году, как Аморя влюбилась в Вячеслава Ивановича Иванова (1866-1949). В 1907 году после скоропостижной смерти Лидии Дмитриевны Зиновьевой-Аннибал (1866-1907), жены Иванова, Сабашникова бросила Волошина и ушла к Иванову, надеясь занять место умершей Лидии. Из этой попытки ничего не вышло, но Сабашникова к Волошину не вернулась, а уехала к Штайнеру.] Отсутствие у Лили памяти о прошедших событиях позволяет предположить, что опытный человек сможет внушить Дмитриевой любую угодную ему версию прошлого нашей героини. Скорее всего, так и произошло. Но я продолжу цитировать Волошина: "Я называю ей некоторые имена [В. Н. Васильева], и она не понимает и не знает их."Макс, напомни, о чем мы говорили до тех пор, как я заснула". - Лиля, ты не спала. У тебя глаза были раскрыты. Только ты не могла говорить и отвечала мне жестами... В это время стучит в комнату Алихан [А. Толстой] и зовет пить чай. Мы идем туда. Лиля идет, хромая и шатаясь. Сперва она очень бледна, но потом овладевает собой и разговаривает со всеми, как будто ничего не было... Я сижу с ней и думаю о том, что это неожиданное забвение - чье-то благодеяние. Точно кто-то волей вынул из нее память о прошлом". Необходимо сделать паузу для осмысливания уже полученной информации, потому что дальше следуют еще более поразительные вещи. Вот слова Дмитриевой, зафиксированные Волошиным: "Макс, теперь я ничего не помню. Но ведь ты все знаешь, ты помнишь. Я тебе все рассказала. Тебе меня отдали. Я вся твоя. Ты помнишь за меня". Подозреваю, что эти слова Дмитриевой и позволили Волошину осуществить его мистификацию. Но это еще не все: "Она садится на пол и целует мои ноги."Макс, ты лучше всех, на тебя надо молиться. Ты мой Бог. Я тебе молюсь, Макс". В таком состоянии Дмитриева была готова выполнить любое желание Макса, и Волошин вскоре воспользуется этой возможностью. Все предыдущие записи относились к событиям 21 июля. Теперь представлю записи, относящиеся именно к 22 июля, перед обедом. Дмитриева опять излагает свои видения: "Макс, были опять события, много и важные... Нет, не несколько минут, целых полчаса. Я видела опять Того Человека... Я умывалась... Он появился между мною и окном... там... Я чувствовала холод от него. Точные слова не помню... Они точно звучали во мне... И я всё вспомнила: и как я была твоей, и Г[умилева], и К. [Кто был этот К. установить не удалось.] Я ведь была совсем твоей, Макс. Ведь эти дни ты мог сделать со мной всё, что хочешь. У тебя была безграничная власть. Тебе меня совсем отдали..." Кажется, что я немного перебрал с цитированием Волошинского дневника, но, по-моему, материал стоил того. По крайней мере, он позволяет объяснить, как Волошину удалость в столь короткий срок создать свою мистификацию – ведь у него был материал, из которого можно было лепить любую личность, а в нее вкладывать удобные создателю версии прошлого и настоящего. Дмитриева же не различала видений и действительности и безгранично доверяла Волошину. Итак, Гумилев уехал из Крыма, создав чудесную поэму, а в Коктебеле Волошин начал создавать свою знаменитую мистификацию. А. Толстой так описывает атмосферу, в которой это происходило: "Помню, в теплую, звездную ночь я вышел на открытую веранду волошинского дома, у самого берега моря. В темноте на полу, на ковре, лежала Д[митриева] и вполголоса читала стихотворение. Мне запомнилась одна строчка, которую через два месяца я услышал совсем в иной оправе стихов, окруженных фантастикой и тайной". Но Толстой тогда не знал, что Дмитриева уже предлагала С. Маковскому свои стихи для публикации в "Аполлоне", но некрасивая и прихрамывающая девушка не произвела на того никакого впечатления, ее стихи не представляли особого интереса, и были отвергнуты. Теперь Волошин взял дело в свои руки. Для влюбленной в него женщины в атмосфере южной ночи был придуман псевдоним таинственной поэтессы – Черубина де Габриак – и даже создан ее герб. Имя Черубина было взято из рассказа Брет-Гарта "Тайна телеграфного столба", где оно принадлежало матросской шлюхе; а Габриак, по словам Волошина, был корнем, изображавшим морского черта. Сам Волошин так описывает свою роль в этой мистификации: "В стихах Черубины я играл роль режиссера и цензора, подсказывал темы, выражения, давал задания, но писала только Лиля. Мы сделали Черубину страстной католичкой, так как эта тема еще не была использована в тогдашнем Петербурге. Затем решили внести в стихи побольше Испании. Кроме того необходима была преступно-католическая любовь к Христу. Так начались стихи Черубины". Макс явно скромничает, так как, по крайней мере, часть стихов, несомненно, написана им лично, что доказывает анализ стихов за подписью Черубины де Габриак. Да и сам Макс чуть позже проговаривается: "Если в стихах я давал только идеи и принимал как можно меньше участия в выполнении, то переписка Черубины с Маковским лежала исключительно на мне". Так "не принимал участия" или "принимал как можно меньше участия" Волошин в написании стихов Черубины де Габриак? И как определить, насколько меньше? Следов (черновиков) Макс предусмотрительно не оставил. А про письма Черубины к Маковскому Макс ясно признался, что все они были написаны им лично. Интересно, осознавала ли это Дмитриева, и что внушал ей Волошин по этому поводу? Вот такая Черубина получается. Сергей Маковский позже удивлялся, что в стихах, посвященных гербу Черубины, он не узнал волошинскую руку. Вот эти подозрительные строки: "Но что дано мне в щит вписать Датуры тьмы иль розы храма? Тубала медную печать Или акацию Хирама?" Маковский позже писал по поводу приведенных строк: "Даже независимо от стиля, только “вольный каменщик” мог это написать, никакой девушке-католичке не пришла бы в голову “акация Хирама”. Волошин сам говорил мне, что он масон парижского “Великого Востока”". Но я несколько забежал вперед, а пока мы выяснили, что в написании стихов Черубины Волошин принимал самое непосредственное участие, однако он сумел внушить Дмитриевой, что все стихи написаны ею самой. Сам Волошин позднее всегда утверждал, что он не писал стихов для Дмитриевой. Но его уши очень заметно выглядывают из-за фигуры созданной им Черубины.

Из неопубликованной статьи о терпимости (1934 год) "Если спросить, что такое терпимость, на память приходит шутливое определение "умеренности", которое дал остроумный Вильгельм Буш:"Умеренность - это удовольствие, которое мы извлекаем Из тех вещей, которые не получаем". По аналогии могу сказать, что терпимость - это доброжелательное и корректное отношение к тем качествам, взглядам и поступкам других лиц, которые идут вразрез в вашими привычками, верованиями и вкусами. Быть терпимым - не значит быть равнодушным к поступкам и чувствам других людей. Можно понять их и сочувствовать им... ...наиболее важное проявление терпимости - это терпимость общества и государства к отдельной личности. Государство обеспечивает личности безопасность, необходимую для ее развития. Но если государство становится главенствующей самоцелью, а индивидуум превращается в лишенное своей воли колесико, тогда исчезают все прекрасные цели". Отношение к СССР В начале пятидесятых годов в СССР в рамках борьбы с космополитизмом начались открытые нападки на Эйнштейна и его труды, в которых он обвинялся в идеализме и субъективизме. В архиве Эйнштейна сохранились заметки, написанные по поводу этих нападок. Вот некоторые выдержки из них: "Когда Всевышний устанавливал Законы Природы, его беспокоило сомнение, которого он не разрешил и в дальнейшем: насколько будет нелепо, если когда-нибудь Высшие Авторитеты диалектического Материализма отменят часть или даже все Законы Природы. Позже, когда он создавал Пророков и Мудрецов Диалектического Материализма, сомнение вновь прокралось в его душу. Однако он быстро успокоился. Ибо понял: Пророки и Мудрецы не захотят утверждать, что положения Диалектического Материализма противоречат Разуму и Истине". Еще о религии (1947 год) "Если бы все последователи современных религий старались думать и действовать в духе основателей этих религий, не было бы никакой вражды на религиозной почве. Ибо легко было бы показать приверженцам различных вероисповеданий, что даже различия самих религий не имеют серьезного значения". Отношение к работе (1949 год) "Поистине загадка: что заставляет человека так дьявольски серьезно относиться к своей работе? Для кого? Для себя - но ведь мы живем так недолго. Для современников? Для потомства? Нет, это остается загадкой". Отношение к юбилею На 1955 год в Берне была запланирована научная конференция в честь пятидесятилетия создания теории относительности. Макс фон Лауэ пригласил Эйнштейна на конференцию в качестве почетного гостя, но Эйнштейн отказался (за два месяца до смерти): "Старость и болезни не позволяют мне участвовать в таких чествованиях, и должен признаться, что эта дарованная мне свыше вольность приносит чувство облегчения. Мне всегда было неприятно все, связанное с культом личности". Последние две минуты В 1950 году на американском телевидении готовилась программа "Как бы я провел последние две минуты". К этой программе предполагалось привлечь многих известных людей. Послали приглашение и Эйнштейну, который ответил отказом: "Я не могу принять участие в планируемой телевизионной передаче "Последние две минуты". Мне представляется не столь уж важным, как человек проведет последние две минуты перед кончиной".

Умели люди отдыхать... и полезная в хозяйстве вещь

Сказка про яйцо

На Азове :) Куда ж мне теперь еще? У вас было так...