Yorik

22 августа 1578 года Дрейк стал на якорь у входа в Магелланов пролив и только на следующий день с попутным ветром вошел в него. Широко распространено ошибочное представление о том, что Дрейк был вторым человеком, который прошел Магеллановым проливом в Тихий океан. На самом деле это не так. До него это сделали еще Гарсиа де Лойаса в 1526 году и Франциско де Камарго в 1540 году, но эти капитаны не совершили кругосветного плавания. Дрейк же стал вторым человеком в истории, после Эль Кано (1486-1526), которому удалось обогнуть наш шарик. Именно Эль Кано сознательно повернул на запад и замкнул, таким образом, кругосвет; а Магеллан, достигнув Островов Пряностей, собирался повернуть на восток и вернуться домой уже пройденным путем – он очень опасался попасть в руки португальцев. А Эль Кано – рискнул! Но я опять немного отвлекся. 24 августа Дрейк остановился на два дня у трех небольших островов в северной части пролива. Самый большой остров Дрейк назвал в честь королевы Елизаветы, а два других острова были названы в честь св. Георгия – покровителя Англии – и св. Варфоломея – в день которого и произошла высадка англичан. Здесь команды судов не только набрали свежей воды, но и пополнили свои запасы продовольствия, перестреляв 2000 тюленей и множество пингвинов. 26 августа Дрейк продолжил свой путь, а 6 сентября его корабли вышли, наконец, в Тихий океан и взяли курс на северо-запад, к берегам Перу. Почему на северо-запад? Так береговая линия была обозначена на захваченных Дрейком картах, и да Силва здесь уже ничем не мог помочь англичанам, так как он знал только побережье Бразилии, а в этих водах никогда не плавал. Но уже 7 сентября Тихий океан показал свой свирепый норов – разыгралась страшная буря, которая закончилась только 28 октября. Да, я не ошибся, буря, по словам Флетчера, продолжалась 52 (пятьдесят два) дня. Хочется немного процитировать Флетчера: "Шторм не ослабевал день ото дня, а наоборот, усиливался... Целый месяц, с 7 сентября по 7 октября, мы не видели земли... Ветер был такой силы, что казалось, дуют все ветры земли одновременно. Казалось также, что все тучи на небе собрались в одном месте, чтобы обрушить на нас ливень. Корабль наш то подкидывало, как игрушку, на гребни гигантских волн, то с такой же стремительностью бросало в морскую бездну. Иногда были видны очертания гор, и это наводило на нас ужас, потому что ветер гнал нас прямо на них. Потом они исчезали..." Вскоре после начала шторма потерялся "Мериголд", а затем и "Элизабет". За время шторма корабль Дрейка сместился более чем на пять градусов к югу и оказался в районе 57° ю.ш. 24 октября Дрейк укрылся возле одного небольшого острова, где и простоял до окончания шторма. Когда шторм стих, Дрейк выяснил, что он оказался значительно южнее Магелланова пролива, который, как считалось в то время, отделял Америку, от неизвестного Южного континента. Дрейк же обнаружил группу островов, к югу от которой другой земли уже не было. Назвав обнаруженные острова в честь королевы Елизаветы, Дрейк не стал заниматься поисками неведомой Южной земли, а поспешил двинуться на север, в более теплые и богатые края, куда "Золотая лань" и отправилась 30 октября. Пребывание Дрейка на этих островах породило целую кучу недоразумений. Часто встречается утверждение, что Дрейк обнаружил мыс Горн, обогнул с юга архипелаг Огненная земля и опять вышел в Тихий океан. Такая трактовка записей Флетчера позволила географам в XIX веке назвать пролив, находящийся к югу от мыса Горн в честь Дрейка, что представляется мне несправедливым. Скорее всего, Дрейк оказался возле одного из островов архипелага Диего-Рамирес, так как от места своей стоянки он взял курс на северо-запад, что было бы трудновато сделать, находись он у мыса Горн. Кроме того, мыс Горн не является самой южной точкой Америки – эта честь принадлежит маленькому острову Агила из архипелага Диего-Рамирес. Так что Дрейк достиг самой южной точки Америки, но на мысе Горн он не бывал и проливом Дрейка не проплывал. А мыс Горн, скорее всего, первым обнаружил испанский капитан Франсиско Осес [Hoces (?-1526)]. Его корабль был отнесен штормом к югу от Магелланова пролива в феврале 1526 года. Вернувшись к эскадре, собиравшейся у входа в Магелланов пролив, Осес доложил адмиралу де Лойасу, что он видел конец земли, за которым лежало открытое море. Но на доклад Осеса в то время не обратили никакого внимания. Но вернемся к Дрейку. Итак, Дрейк не стал заниматься поисками Южной земли и повернул на север. Где-то в районе Вальпараисо была назначена встреча английских кораблей при их рассеивании во время бури. Дрейк пытался идти курсом на северо-запад, чтобы держаться близ берега Америки – так было указано на добытых испанских картах, - но обнаружил, что удаляется от континента. Идти вдоль берега получалось только при курсе на север. Таким образом, Дрейк опытным путем значительно исправил испанские карты Южной Америки. 25 ноября "Золотая лань" остановилась у острова Мучо, чтобы пополнить запасы пресной воды. Индейцы вначале встретили англичан приветливо, но на следующий день напали на английский отряд, высадившийся на острове, захватили двух человек в плен, а остальные англичане получили многочисленные ранения от стрел и дротиков. Дрейку стрела попала в лицо. Дрейк попытался отбить пленников, но неудачно, так как на берегу собралось около двух тысяч вооруженных индейцев. Дрейк не стал стрелять в индейцев из корабельных орудий, и 27 ноября "Золотая лань" снялась с якоря и продолжила путь на север. Но кто будет лечить раненых? Главный врач умер, его помощник находился на пропавшей "Элизабет"... Пришлось за дело браться самому Дрейку, у которого был некоторый опыт врачевания различных недугов. И адмирал прекрасно справился с этой задачей, вылечив почти всех раненых – умерли от тяжелых ран только два человека. 30 ноября "Золотая лань" оказалась в заливе Филиппа, что в 15 милях к северу от Вальпараисо. Но в бухте не оказалось ни воды, ни овощей, а местные индейцы принесли англичанам только свинину, яйца и мясо птиц. Индейцы также сообщили, что они не видели других английских кораблей. 5 декабря "Золотая лань" вошла в бухту Вальпараисо, где стоял испанский корабль "Лос Рейес" (водоизмещение 120 тонн, экипаж – 15 человек). Испанцы не сомневались, что вошедший корабль тоже испанский и приветствовали его барабанным боем. Дрейк спустил на воду шлюпку с восемнадцатью вооруженными моряками, которым удалось легко и быстро захватить испанский корабль. Команду заперли в трюм, а карты Дрейк тут же по своему обычаю конфисковал. На испанском корабле было захвачено 170 бочек хорошего вина и много золота и драгоценностей. По разным оценкам англичане захватили от 14 до 40 тысяч золотых песо. Среди захваченной добычи было большое золотое распятие, украшенное крупными изумрудами. Дрейк изъял его из общей добычи, заявив, что преподнесет его королеве. Никто не стал возражать, а Дрейк позднее, переплавив золото, изготовил из него корону, украшенную извлеченными изумрудами. Елизавете такой подарок очень понравился. Оставив охранные команды на кораблях, Дрейк остальных моряков отправил в город, жители которого уже успели укрыться в горах. В Вальпараисо было тогда только девять жилых каменных домов, но имелось множество различных складов. На складах англичане запаслись большим количеством различного вида продовольствия и вина, но никаких особенных ценностей в самом городе они не обнаружили. Дрейк велел отпустить всех моряков с захваченного корабля кроме штурмана и двух матросов. 6 декабря Дрейк на двух кораблях покинул Вальпараисо и продолжил путь на север. На захваченном корабле Дрейк разместил 25 своих людей. "Золотая лань" заходила во все заливы и бухты, надеясь отыскать потерявшиеся корабли, но все усилия Дрейка оказались напрасными. 19 декабря Дрейк попытался высадиться на берег, но его люди были обнаружены отрядом испанцев, так что англичане потеряли одного человека. Но Дрейку была необходима продолжительная стоянка, чтобы подремонтировать сильно протекавшую "Золотую лан", и 22 декабря англичане обнаружили удобную бухту с песчаным берегом, где и начали ремонт своего корабля. Бухта также оказалась богата рыбой, что облегчало задачу пропитания экипажей судов. Через месяц, 19 января 1579 года, корабли Дрейка отправились в дальнейший путь на север. Плывя, в основном, вдоль берега, Дрейк преследовал сразу же несколько целей: поиск пропавших английских кораблей, поиск источников пресной воды и обычный грабеж. Английские корабли так и не были обнаружены, источников пресной воды было очень мало, да и передел испанской собственности шел как-то вяло. Время от времени англичанам удавалось добыть на берегу по несколько серебряных слитков, но все это не было настоящим богатством. Даже в порту Арики 6 февраля они с двух кораблей сняли всего около 800 фунтов серебра. Неплохо, конечно, но не то! Высаживаться в Арике Дрейк не рискнул, так как обнаружил, что на берегу его готовится встретить множество вооруженных испанцев, и двинулся дальше на север. Известие о появлении пиратов в Арике стало распространяться по побережью, и удача вроде бы отвернулась от англичан. Один захваченный корабль оказался пустым, так как его драгоценный груз из-за грозившей опасности был заранее перенесен испанцами на берег и закопан в тайном месте. Другой корабль был гружен полотном, которое англичане на всякий случай решили прихватить с собой. Однако испанцы еще не знали, кто же занимался морским разбоем в их владениях. 15 февраля произошло событие, оказавшее ускоряющее влияние на темп жизни англичан. В двадцати милях от Кальяо Дрейк захватил очередное пустое испанское судно. Это могло бы стать типичным рутинным происшествием, если бы не одно обстоятельство: капитан судна Каспар Мартин сообщил Дрейку, что большинство сокровищ из Кальяо уже давно вывезено, и корабли в гавани стоят практически без ценных грузов, но 2 февраля из Кальяо вышло судно "Какафуэго" с большим грузом золота на борту. Этот корабль должен был по пути в Панаму зайти еще в несколько портов, так что у Дрейка были все шансы догнать и перехватить "Какафуэго". Пришлось Дрейку менять свои планы и отказываться от высадки в Кальяо. Все же ночью Дрейк вошел в гавань, где стояло около 30 испанских кораблей, а их команды беспечно веселились на берегу. Англичан никто не заметил, так что Дрейк спокойно осмотрел несколько испанских кораблей. Никаких ценностей, как и предсказывал Мартин, на их борту не оказалось, но Дрейк пополнил свою коллекцию испанских карт.

Я, кажется, несколько забежал вперед, а пока мы выяснили, что в написании стихов Черубины Волошин принимал самое непосредственное участие, однако он сумел внушить Дмитриевой, что все стихи написаны ею самой. И сам Волошин позднее всегда утверждал, что он не писал стихов для Дмитриевой. Однако его уши очень заметно выглядывают из-за фигуры созданной им Черубины. Позволю себе еще одно короткое отступление. Дмитриева перед отъездом в Коктебель появлялась в редакции будущего "Аполлона" под своей настоящей фамилией и предлагала для публикации в журнале свои стихи. На Маковского невзрачная дамочка не произвела никакого впечатления, а ее стихи были забракованы и отвергнуты. Ну, еще бы! Эта заурядная и некрасивая женщина хотела сотрудничать с редакцией журнала, в которой Маковский чуть было не завел рафинированно эстетические порядки. Да, среди членов редакции журнала должны быть женщины, но красивые, хотя бы из кордебалета Мариинки. Сотрудникам-мужчинам полагалось бы являться в редакцию не иначе как в смокингах. Слава Богу, что коллективными усилиями удалось уговорить Маковского отказаться от таких бредовых идей. Как видите, уважаемые читатели, Дмитриева созрела к участию в мистификации, так как ее подлинные стихи были отвергнуты, а Маковский был достаточно взвинчен подготовкой к выпуску первого номера журнала, и жаждал чего-нибудь необычного и красивого. Вот он и получил! В конце августа (или в самом начале сентября) 1909 года Маковский получил письмо, запечатанное черным сургучом с девизом: "Vae victis!" [Горе побежденным! (Лат.)] В конверте было несколько листков надушенной почтовой бумаги с траурным обрезом, переложенных высушенными травинками. Послание содержало несколько стихотворений, написанных по-русски, и сопроводительное письмо, написанное по-французски очень изящным почерком и подписанное буквой "Ч". Письмо предлагало редакции "Аполлона" несколько стихотворений для публикации – на выбор. На конверте не было обратного адреса. Волошин проявил себя большим мастером, ведь даже намного позднее, уже зная все подробности этой мистификации, Маковский писал, что "стихи меня заинтересовали не столько формой,... сколько автобиографическими полупризнаниями..." Из приложенных стихов Маковскому увиделся, как бы невольно проговариваясь, образ юной и пленительной девушки с загадочной и печальной судьбой. Да, Макс постарался! Случай благоприятствовал удаче данной мистификации. Дело в том, летом того года Маковский очень сильно простудился (ангина, плеврит?) во время поездки к Леониду Андрееву в Финляндию, и уже несколько недель находился на постельном режиме. Хотя Маковский и работал активно над первым выпуском своего журнала, но от длительного лежания он, естественно, одурел, и с жадностью заглотал романтическую наживку. Дальше – все было делом техники. Вот что пишет о первой реакции Маковского главный участник и организатор этой мистификации Макс Волошин: "Когда я на другой день пришел к нему [Маковскому], у него сидел красный и смущенный А.Н. Толстой, который выслушивал чтение стихов, известных ему по Коктебелю, и не знал, как ему на них реагировать. Я только успел шепнуть ему:"Молчи. Уходи". Он не замедлил скрыться". А Маковский начал соловьем разливаться перед Волошиным, который и был автором полученного письма и, вероятно, автором, - а редактором-то уж точно, - приложенных стихов: "Вот видите, Максимилиан Александрович, я всегда Вам говорил, что Вы слишком мало обращаете внимания на светских женщин. Посмотрите, какие одна из них прислала мне стихи! Такие сотрудники для "Аполлона" необходимы!" Вскоре (через несколько дней) в квартире Маковского раздался телефонный звонок, и он услышал обворожительный голос "прекрасной" поэтессы. В своих мемуарах Маковский и позднее не стыдится признаться о том впечатлении, которое на него произвел один только голос таинственной незнакомки: "Голос у нее оказался удивительным: никогда, кажется, не слышал я более обвораживающего голоса. Не менее привлекательна была и вся немного картавая, затушеванная речь: так разговаривают женщины очень кокетливые, привыкшие нравиться, уверенные в своей неотразимости". Маковский пишет: "Я обещал прочесть стихи и дать ответ после того, как посоветуюсь с членами редакции". Следует заметить, что хронология и последовательность событий в изложении Маковского и Волошина несколько отличаются. Маковский написал Черубине ответное письмо по-французски с очень лестным отзывом о ее стихах и попросил поискать в своем архиве еще какие-нибудь стихи. Так что после телефонного разговора или после ответного письма Маковского, как пишет сам Волошин, "мы с Лилей принялись за работу, и на другой день Маковский получил целую тетрадь стихов". Обратите внимание, уважаемые читатели, что Волошин опять проговаривается – "мы с Лилей принялись за работу". Ну, не на следующий день, но прошло несколько дней, и Маковский получил новое письмо, подписанное на этот раз псевдонимом "Черубина": опять стихи на такой же траурной бумаге и переложенные уже другой травкой. Очевидно, Волошин пользовался для этой цели каким-то попавшим в его руки гербарием, так как в каждом новом письме была новая высушенная трава или цветы. Новые стихи больше понравились Маковскому, и он показал их членам редакции "Аполлона". Стихи произвели на всех благоприятное впечатление, и было решено их напечатать, но больше всего заинтересовала членов редакции сама загадочная Черубина. Особенно бурно стали интересоваться загадочной красавицей, - а никто почему-то не сомневался в красоте Черубины, - Маковский и молодежь. Последовало еще несколько писем и телефонных разговоров, и вот у Маковского уже сложился следующий портрет загадочной Черубины: "...у нее рыжеватые, бронзовые кудри, цвет лица совсем бледный, ни кровинки, но ярко очерченные губы со слегка опущенными углами, а походка чуть прихрамывающая, как полагается колдуньям..." Разумеется, сердце девушки было отдано рыцарю, а сама девушка называла себя в стихах "инфантой" и жаловалась на безысходное одиночество. Строго говоря, с "инфантой" Волошин явно переборщил, ведь это было или титулом принцесс королевской крови, или так обращались к несовершеннолетним девочкам в очень знатных семействах. Черубина вряд ли могла подпасть под одно из приведенных значений этого слова, но в то время на такие пустяки никто не обратил внимания. Волошин уже на этом этапе своей мистификации проявил себя крайне неблагородно. Он чуть ли не ежедневно посещал больного Маковского, и "с особым азартом восхищался Черубиной". Макс в эти дни проявлял горячий интерес ко всем делам "Аполлона", ко всему, что интересовало Маковского, но "особенно увлекательны были разговоры с ним о Черубине де Габриак". И бедный Маковский окончательно запутался в паутине, ловко сплетенной коварным Волошиным.

Второй отряд венгров тем временем осаждал город, в котором находилась побочная сестра Генриха I, вышедшая замуж за знатного тюринга по имени Видо. Венгры заинтересовались этим городом, так как услышали от пленных о богатстве сестры Генриха I, и попытались взять его прямой атакой. Однако сразу захватить город не удалось, а ночью венгры получили известие о разгроме своих товарищей. Венгры срочно покинули свой лагерь и стали с помощью огней, а утром – с помощью дымовых сигналов, собирать отряды, рассеявшиеся по окрестностям. Генрих I выступил со своим войском и против второго отряда венгров, но чтобы заманить врагов, он выслал против них только тысячу легко вооруженных тюрингов. Это было близ города Зондерсхаузена. Венгры начали преследовать своих противников, но сумели избежать западни, так как обнаружили основные силы короля и начали отходить. Генрих I опять атаковал венгров, но те сумели бежать, понеся лишь незначительные потери, но потеряв свой укрепленный лагерь, всю добычу и многочисленных пленников. После этих побед Генрих I Птицелов был прямо на поле боя провозглашен своим войском императором (в смысле, победоносным полководцем), также как это делали солдаты и в древнем Риме. Эту победу, воодушевившую всех немцев, Генрих I, по словам Лиутпранда, отметил и другим способом, а именно, эту славную победу над венграми "король велел изобразить в верхних покоях дворца в Мерзебурге, дабы считали это дело более истинным, чем правдоподобным". Это поражение надолго отвадило венгров от набегов на нижненемецкие земли, но в 936 году Генрих I Птицелов умер, и на следующий же год венгры решили прощупать ситуацию в немецких землях и решимость нового короля, Оттона I (912-973), отражать набеги. По сообщению Видукинда, в 937 году венгры вторглись во Франконию, но Оттон I быстро собрал большое войско и обратил врагов в бегство. Еще более плачевно закончился набег венгров на Саксонию в 938 году. Они устроили свой лагерь на берегу реки Бады и стали оттуда проводить свои рейды. Но первый же отряд, направившийся к Стредиербургу (ныне Штетербург), был разбит горожанами, решившимися на отважную вылазку. В условиях сильного дождя и раскисших дорог горожане "сначала устрашили [врага] криком, а затем стремглав обрушились на противников, многих из них перебили, захватив большое число лошадей и знамен, а остальных обратили в бегство". Жители других городов, лежавших на пути бегства венгров, воодушевленные успехом своих соседей, также смело атаковали врагов. Как сообщает Видукинд, они "заметив бегство [венгров], теснили их оружием со всех сторон и большую часть из них уничтожили, а самого князя, загнав в грязную яму, убили". Другая часть венгерского войска направилась на север, но ранее дружественные им славяне подвели их. В местности Триммининг (ныне Диёмлинг) один славянин завел венгров в непроходимые болота. Тем временем немцы сумели окружить заблудившихся венгров, а затем и перебить большую их часть. Предводитель этого отряда с немногими уцелевшими товарищами был схвачен и доставлен к королю, который позволил ему получить свободу за очень большой выкуп. Битва при Аугсбурге 10 августа 955 года После таких неудач венгры действительно долго не беспокоили германские земли, но окончательно их набеги на Западную Европу прекратились только после 955 года. Пока же венгры ограничивались набегами на Италию, Византию и восточных славян. О восточных походах венгров мы поговорим немного позже, а пока отметим, что в 951 году баварский герцог Генрих I (919-955), второй сын короля Генриха I Птицелова, разбил в Северной Италии венгерские войска, а затем прошелся по Паннонии огнем и мечем. Венгры этого не забыли, решили отомстить немцам при первом удобном случае, а пока стали копить силы и собирать информацию о положении в Империи. Оттону I приходилось буквально разрываться на части: тут и внутренние распри, и войны со славянами, и итальянские дела. А в 954 году венгры совершили удачный набег на Италию и захватили богатую добычу, не встретив серьезного сопротивления. Это их воодушевило, и вот в конце июня 955 года в Саксонию прибыли венгерские послы. Официально они прибыли, чтобы уверить короля Оттона I в своих мирных намерениях, а также подтвердить свою верность и дружбу. На самом же деле венгров интересовало состояние дел в Империи и на ее внешних границах. Едва Оттон I отослал венгерских послов с миром и богатыми дарами, как его брат, Генрих I Баварский прислал сообщение, что венгры значительными силами уже вторглись в немецкие земли, на этот раз в Южную Германии. Опустошая все на своем пути, венгры распространились вплоть до Шварцвальда, переправились через Лех, южный приток Дуная, и осадили Аугсбург, которому и так уже сильно досталось во время недавних усобиц. Вообще-то говоря, венгры не слишком любили заниматься таким делом, но по их сведениям в Аугсбурге хранилась казна герцогства Баварии, и им не хотелось упускать такой удобный случай. Обороной города руководил епископ Ульрих, которому удалось поднять боевой дух горожан, и они успешно отразили первый штурм города. Во время этой схватки погиб один из венгерских князей. На следующий день епископ руководил восстановлением стен и прочими оборонительными работами, а венгры готовились к новому штурму города, подтягивая стенобитные орудия. Но второй штурм города так не состоялся, так как венгры получили известие о приближении войска Оттона I. Венгры отозвали все штурмовые отряды от стен Аугсбурга и стали готовиться к сражению с саксами, полагая, что разбив небольшой отряд короля Оттона I, они без труда смогут взять и Аугсбург. Король же не смог двинуть против венгров всю свою армию, так как значительные силы были отвлечены на войну со славянами, однако по призыву Оттона I к Аугсбургу для битвы с ненавистными венграми прислали свои войска многие земли – даже Чехия прислала свой отряд. Так что к немалому удивлению венгров королевское войско оказалось более многочисленным, чем они первоначально предполагали, но все равно численный перевес венгров был очень значительным, и они решили смело атаковать противника. Видукинд Корвейский дает достаточно подробное описание структуры королевского войска, состоявшего из восьми отрядов. Первые три отряда состояли из баварцев, которыми командовали генералы герцога Генриха I; сам же герцог был уже смертельно болен и не смог принять участия в этом сражении. Четвертым отрядом, состоявшим из отборной франконской конницы, командовал герцог Конрад Рыжий (929-955), зять короля. Пятый отряд, королевский, был самым многочисленным; он состоял из саксов, лучших воинов других отрядов и знатной молодежи многих земель. Перед королем отборная охрана носила знамя с изображением архангела Михаила, дарующего победу. Шестой и седьмой отряды составляли швабы, которыми командовал герцог Буркхардт III (?-973). Восьмой отряд состоял из тысячи хорошо вооруженных чехов, но его главная задача состояла в охране обоза, и он считался наиболее безопасным. Утром 10 августа немецкое войско, соблюдая меры предосторожности, чтобы не попасть под смертоносный обстрел венгерских луков, медленно двинулось к лагерю венгров. Видукинд в своей хронике приводит пространную речь короля, которую тот произносит перед выступлением своих войск, но я позволю себе проигнорировать этот литературный шедевр. Однако венгры не стали дожидаться лобового столкновения с противником. Часть венгерского войска обошла армию Оттона I и ударила ей в тыл, напав на отряд чехов. Не ожидавшие такого поворота событий, чехи были засыпаны стрелами и, кто смог, разбежались, а остальных венгры захватили в плен вместе со всем обозом. Когда Оттону I доложили о нападении венгров на его тыл, венгры уже атаковали седьмой и шестой отряды швабов, которые несли большие потери и отходили. В эту критическую минуту положение спас герцог Конрад Рыжий, который со своим отрядом атаковал венгров и нанес им поражение. Венгерский отряд был опрокинут и рассеян, но стоит отметить, что во время атаки конницы герцога Конрада большая часть венгерского отряда занималась грабежом захваченного обоза. Отсюда и последовали все дальнейшие неудачи венгерского войска. После того, как герцог Конрад сообщил королю об устранении угрозы в тылу армии, Оттон I решил ударить главными силами по расположению венгерских войск, которые пока не атаковали передовые отряды немцев. Король, держа в руке Священное копье, лично возглавил атаку тяжелой кавалерии: "...он поднял щит и Священное копье и первым направил коня на врага, выполняя обязанность и храбрейшего воина, и выдающегося полководца". [В наконечник Священного копья был вделан гвоздь из креста, на котором распяли Иисуса Христа. Немцы очень сильно верили в могущество этого копья, ведь Генрих I Птицелов разбил венгров в 933 году, имея у себя это копье.] Венгры не смогли долго выдерживать натиск тяжелой кавалерии Оттона I и вскоре дрогнули. Вначале дрогнули отдельные отряды венгров, а затем началось повальное бегство, хотя отдельные отряды венгров и оказывали ожесточенное сопротивление. Во время одной из таких схваток погиб герцог Конрад Рыжий. Разгоряченный сражением, он остановил своего коня и снял забрало, чтобы немного глотнуть свежего воздуха. В этот момент какой-то венгр и пронзил ему горло стрелой. Тело герцога Конрада Рыжего было по приказу короля доставлено в Вормс и захоронено там в кафедральном соборе с большими почестями. Но это будет немного позже. Пока же немцы начали преследование убегавших врагов. Пленных не брали, а когда к герцогу Генриху I Баварскому доставили трех пленных венгерских вождей, он велел их тут же повесить как обычных разбойников. Прямой атакой был захвачен главный лагерь венгров, в котором немцы освободили множество пленников из германских земель. Часть венгерского войска рассеялась по окрестностям, а часть попыталась переправиться на другой берег реки Лех. Очень много венгров утонуло в реке, так как они не смогли взобраться на крутой противоположный берег, а попытки вернуться жестко пресекались немцами. Рассеянные по окрестностям Аугсбурга отряды венгров еще в течение нескольких дней уничтожались королевскими командами и отрядами соседних городов. Почти никто из нападавших венгров не вернулся на родину из этого похода. Вечером 10 августа король Оттон I со своим войском торжественно въехал в спасенный Аугсбург. Его с большим почетом встретили благодарные горожане во главе с епископом Ульрихом. Именно после этой победы Оттон I стал называться Великим. Видукинд пишет: "Король снискал славу благодаря замечательной победе, и войско провозгласило его Отцом Отечества и императором". Титул "император" был присвоен войском своему королю в древнеримском смысле – как победоносному полководцу, но возможно, что именно это событие и заставило Оттона I задуматься о восстановлении Империи. Победа при Аугсбурге (ее иногда называют битвой на реке Лех) произвела очень большое впечатление на современников. В большинстве церквей Германии прошли торжественные богослужения в честь одержанной победы. Ведь после 955 года прекратились ежегодные разорительные набеги венгров на Западную Европу. Достаточно сказать, что следующее серьезное столкновение немцев с венграми произойдет только через семьдесят пять лет.

Борис Спасский Признание заслуг Когда Спасский стал чемпионом мира, его популярность в стране стала достаточно высокой. Во время какого-то турнира на Кавказе он с Ботвинником, игравшем в том же турнире, зашел на базар. Один из торговцев узнал Спасского: "Товарищ Спасский! Мне очень нравится ваша игра. Вот вам арбуз в подарок". Спасский арбузы не любил и вежливо отказался. Тогда Ботвинник толкнул его локтем и довольно громко проговорил: "Борис Васильевич, пожмите товарищу руку и возьмите арбуз. Ведь это признание заслуг всей советской шахматной школы". Наивные вопросы_1 После того как в 1955 году Спасский стал чемпионом мира среди юношей, а чемпионат проходил в Бельгии, он задал руководителю делегации "наивный" вопрос: "Почему в Бельгии, где никто не изучает марксизм-ленинизм, люди живут намного лучше, чем в СССР, где все владеют этой наукой чуть ли не с детства?" Обошлось. Наивные вопросы_2 В другой раз на студенческом чемпионате мира по шахматам Спасский поинтересовался у руководителя делегации, каков был характер заболевания В.И. Ленина. Тоже обошлось. Наивные вопросы_3 Перед поездкой на очередной турнир Спасского, как обычно, вызвали для собеседования в Московский обком партии. Среди множества вопросов был и такой: "Кто сейчас возглавляет Московский обком КПСС?" Спасский ответил вопросом на вопрос: "А кто в этом году стал чемпионом Москвы по шахматам?" Члены обкома почему-то смутились, перестали задавать Спасскому вопросы и подписали ему характеристику. Везунчик этот Спасский! Газеты врут! Следующая история о Спасском носит явно легендарный характер. При очередном посещении Московского обкома партии Спасского сопровождала ответственный секретарь шахматной федерации РСФСР Тихомирова. Спасского попросили обрисовать ситуацию в Италии, где (по сообщениям советских газет) свирепствовала сицилийская мафия, а он стал говорить о ситуации в Голландии. Его прервали и попросили вернуться к положению в Италии, но Спасский ответил: "В последний раз я был в Голландии, и я привык делиться впечатлениями о том, что видел своими глазами". Члены комиссии поинтересовались: "А вы газеты читаете?" Спасский несколько заносчиво ответил: "Я журналист по образованию и знаю цену нашим газетам. Чаще всего они врут". Члены комиссии опешили: "А "Правда"?" Спасский невозмутимо ответил: "Тем более "Правда"!" Это переполнило чашу терпения коммунистов, и они выгнали Спасского из помещения. Тут могла бы и закончиться шахматная карьера Спасского, но Тихомировой после долгих уговоров все же удалось успокоить членов комиссии и убедить их в лояльности претендента на высший шахматный титул. Гонорар и государство В 1968 году Спасский с большим преимуществом выиграл претендентский матч у Бента Ларсена. Намекая на то, что государство отбирало у шахматиста большую часть его гонорара, он после матча сказал: "Ларсен играл как любитель, а получал как профессионал. Я же играл как профессионал, но получал как любитель..." Подписанты, неподписанты... В самом начале 70-х годов советские средства массовой информации много шумели о деле некоей Анджелы Дэвис, хотя так никто и не понял, в чем она обвиняется. Было подготовлено специальное письмо к президенту США Никсону, которое предлагали подписывать многим известным людям. Когда это письмо предложили подписать Ботвиннику, он ответил, что не желает вступать в переписку с Никсоном. Чемпион мира Спасский согласился подписать письмо при условии, что ему дадут возможность ознакомиться с материалами дела, чтобы он мог убедиться в необоснованности предъявленных А. Дэвис обвинений. Говорят, что с этих пор ни к Ботвиннику, ни к Спасскому с подобными письмами не обращались. Не знаю, не проверял. Любовь прекрасна! Со своей третьей женой Мариной Спасский познакомился в Москве. Она была француженкой русского происхождения и работала в торгпредстве Франции в СССР. Советские власти всячески препятствовали женитьбе Спасского на иностранке, но тут инициативу в свои руки взяла Марина. Она воспользовалась приездом в СССР президента Франции Помпиду и на приеме в Кремле обратилась к нему с вопросом: "Господин президент! Как вы относитесь к любви?" Помпиду как настоящий француз даже расцвел от такого вопроса: "О, прекрасней любви ничего нет!" Тогда Марина задала следующий вопрос: "А почему же тогда нам с Борисом Спасским не разрешают жениться?" Помпиду тут же через переводчика обратился к Брежневу, который уверил его, что это какое-то недоразумение. На следующий день брак Спасского с иностранкой был зарегистрирован. Веские аргументы В 1992 году состоялся второй матч между Спасским и Фишером. Спасский совсем не горел желанием вновь садится за шахматную доску, но призовой фонд матча составил 5 миллионов долларов, и Марине удалось убедить своего мужа в нецелесообразности такого отказа. Матч Спасский снова крупно проиграл. Длительная командировка В 1997 году после большого перерыва Спасский вместе со своей женой посетил Россию. Его спросили: "Борис Васильевич, как вы себя чувствуете на чужбине, в Париже?" Спасский остроты языка не утратил: "Как в командировке, но с очень хорошими суточными".

27 сентября (8 октября) 1784 года Фонвизины приехали во Флоренцию, в которой прожили несколько дней. Описание своего пребывания во Флоренции Фонвизин начинает с климата и комаров: "Климат здешний можно назвать прекрасным; но и он имеет для нас беспокойнейшие неудобства: комары нас замучили так, что сделались у нас калмыцкие рожи. Они маленькие и не пищат, а исподтишка так жестоко кусают, что мы ночи спать не можем. И комары итальянские похожи на самих итальянцев: так же вероломны и так же изменнически кусают. Если все взвесить, то для нас, русских, наш климат гораздо лучше". Надо понимать, что и русские также лучше итальянцев! Описывая местные достопримечательности и нравы, Фонвизин на это раз отходит от ежедневной датировки событий, так что до самого отъезда нашего путешественника из Флоренции мы больше никаких дат не встретим. Фонвизин объясняет это тем, что здесь "один день так походит на другой, что различить их почти ничем невозможно". По утрам Фонвизины ездили по картинным галереям или памятным местам. Вечерами посещали "конверсации" или ходили в оперу. Обедали и ужинали Фонвизины обычно дома. Итальянцы, по мнению Фонвизина, живут ужасно скучно: "На конверсацию съезжаются поговорить; да с кем говорить и о чем? Изо ста человек нет двух, с которыми можно б было, как с умными людьми, слово промолвить. В редких домах играют в карты, и то по гривне в ломбер". Тоже мне, игроки! По этим причинам Фонвизины не стали во Флоренции обзаводиться обширным кругом знакомств. (Немного позднее Фонвизин запишет иное.) На обеды здесь не принято приглашать, как считает Фонвизин, из-за скаредности итальянцев, а когда их пригласил на обед знакомый банкир, то Фонвизину было стыдно за хозяина: "...званый его обед несравненно был хуже моего вседневного в трактире". В общем, "здесь живут как скареды, и если б не дом нунция, английского министра и претендента, то есть дома чужестранные, то б деваться было некуда". Вот тебе и Флоренция! Но это Денис Иванович написал о местном обществе, а художественные сокровища города произвели на него очень большое впечатление. Почти каждый день Фонвизин заходил в галерею великого герцога, соединенную с Palazzo Pitti. Денис Иванович не без основания написал, что она "есть одна из первых в Европе". Недаром Фонвизин считал, что "нельзя нигде приятнее провести утро, как в сей галерее. Как часто в нее ни ходи, всегда новое увидишь". В галерее много сокровищ, но наибольшее впечатление на Фонвизина произвели "Рафаэлева Богородица, картины дель Сартовы, Венера Тицианова и прочих великих мастеров работы и статуя Venus de Medicis", которые "составляют прямые государственные сокровища". В особой восьмиугольной комнате, называемой Трибуна, расположенной на самом верху, находятся двадцать четыре лучшие картины и Венера Медицейская "удивления достойная". Окна здесь расположены на самом верху, так что на картины попадает необходимое количество света. Перечисляя сокровища галереи, Фонвизин отмечает две комнаты, наполненные автопортретами великих живописцев, собрание древних ваз, но вскоре останавливается: "Не описываю здесь всех комнат, принадлежащих к галерее, но скажу только то, что можно одною ею целый год заняться". Palazzo Pitti "дом не весьма большой, но великолепно меблированный", с прекрасными фресками. В этом дворце также собраны картины великих мастеров, но отдельную залу украшает "прекрасная Рафаэлева Богоматерь, известная под именем Madonna della Sedia". Это произведение Рафаэля произвело на жену Фонвизина такое впечатление, что она заказала не только масляную копию картины, но еще миниатюру и рисунок с нее. Посещал Фонвизин и другие достопримечательные места Флоренции: сад Boboli, соборную церковь, баптистерий и множество церквей, - но очень сильное впечатление на него произвел Госпиталь. Нет, совсем не архитектурой, а царящим в нем порядком: "Больные пользуются присмотром и крайнею чистотою. Не только в Италии, где живут по-свински, но и у нас многие зажиточные люди не спят на таких хороших и чистых постелях, на каких и госпитале лежат больные нищие". Денис Иванович отмечает, что только расположен этот Госпиталь на не совсем надлежащем месте, так как "по одну сторону театр серьезной оперы, а по другую театр комический". С такого невинного вроде бы замечания начинает Фонвизин пространное обличение итальянских нравов. Но начинает это обличение Денис Иванович не сразу, а постепенно, начиная с похвалы местным театром: "Театры во Флоренции великолепны как для серьезной, так и для комической оперы. Жаль только того, что не освещены. Ни в одной ложе нет ни свечки". И вот тут Фонвизин наносит свой удар: "Дамы не любят, чтоб их проказы видны были. Всякая сидит с своим чичисбеем и не хочет, чтоб свет мешал их амуру". Описывая итальянские нравы, Фонвизин находит их более развращенными, чем даже во Франции. Позволю себе привести довольно обширную цитату из путевого журнала Фонвизина: "Как скоро девушка вышла замуж, то тут же надобно непременно выбрать ей cavaliere servente, который с утра до ночи ни на минуту ее не оставляет. Он с нею всюду ездит, всюду ее водит, сидит всегда подле нее, за картами за нее сдает и тасует карты, — словом, он ее слуга и, привезя ее один в карете к мужу в дом, выходит из дома тогда только, как она ложится с мужем спать. При размолвке с любовником или чичисбеем первый муж старается их помирить, равно и жена старается наблюдать согласие между своим мужем и его любовницею. Всякая дама, которая не имела бы чичисбея, была бы презрена всею публикою, потому что она была б почтена недостойною обожания или старухою". Подобные нравы, считает Фонвизин, лежат в основе бедности и невежества итальянского дворянства, ведь никто не может быть уверен в отцовстве своих детей, и поэтому легко проматывает свое состояние, ежели оно у него есть. А молодым людям, ставшим чичисбеями, уже просто некогда повышать свой образовательный уровень. Фонвизин отмечает, что многие дамы в Италии, любя своих мужей, тяготятся таким положением, но ничего не могут поделать, а в некоторых городах, например, "в Генуе сей обычай дошел до такого безумия, что если публика увидит мужа с женою вместе, то закричит, засвищет, захохочет и прогонит бедного мужа". Завершая рассказ об итальянских нравах, Фонвизин отмечает, что "Во всей Италии дама с дамою одна никуда не поедет и никуда показаться не может". После этого Денис Иванович плавно переходит к рассмотрению скаредности итальянцев и начинает с княгини Санта-Кроче, у которой "весь город бывает на конверсации". Фонвизин отмечает, что помещения дворца княгини освещаются скудными лампадками, а у входа во дворец вообще освещение отсутствует. Во дворце тесно и душно, но гостей ничем не угощают, даже воды не напиться. Для хлебосольного русского путешественника это было дико и необычно. Еще больше Фонвизина поразило "нищенское скаредство слуг", так как после любого визита к итальянцам, на следующий день из того дома приходили слуги просить денег. Это Фонвизин объясняет тем, что господа платят своим слугам нищенское жалованье, а потому не только потворствуют в их попрошайничестве, но часто даже входят в долю. Сёмка, слуга Фонвизина, докладывал об этих попрошайках так: "Пришли, сударь, нищие". Фонвизин пробыл во Флоренции шесть недель, и обзавелся множеством знакомых, так накануне его отъезда целый день к нему ходили лакеи с пожеланием доброго пути, то есть за милостыней. Но "беспримерная" бедность видна в Италии на каждом шагу: везде встречаются нищие, у которых нет одежды, обуви и хлеба: "Все почти наги и так тощи, как скелеты". Огромное количество нищих Фонвизин объясняет тем, что работающий человек, проболев три недели, совершенно разоряется. Ведь за это время он вынужден залезать в долги, а, выздоровев, расплатиться не может, ибо заработка хватает только на еду. Вот и приходится человеку распродавать все свое имущество вплоть до одежды и идти просить милостыню. Бедность порождает преступность, так что по всей Италии встречается множество воров и мошенников, а "убийства здесь почти вседневные". Убийца может укрыться в церкви, где он становится недоступен гражданским властям и может оставаться там хоть несколько месяцев, а за это время его родственники находят способ купить преступнику прощение за не очень большие, по меркам Дениса Ивановича, деньги. Если дворянам в Италии, как и везде, положено носить оружие, то большие ножи у большинства простолюдинов удивили Фонвизина; эти ножи носят как для защиты, так и для нападения. Эти ножи приводят Фонвизина к интересным выводам и обобщениям: "Итальянцы все злы безмерно и трусы подлейшие. На дуэль никогда не вызывают, а отмщают обыкновенно бездельническим образом". Мало того, что все итальянцы злы, так и вообще: "Честных людей во всей Италии, поистине сказать, так мало, что можно жить несколько лет и ни одного не встретить". Последний тезис Фонвизин распространяет даже на знатных людей и подкрепляет его историей, приключившейся с ним именно во Флоренции.

Битва у Мерзебурга в 933 г. Но вернемся в Германию к Генриху I Птицелову и его делам с венграми. Заключив перемирие с венграми, Генрих I не стал терять времени даром и занялся неотложными делами, среди которых стоит выделить создание боеспособной армии и создание множества городов-крепостей по всей стране, но особое внимание уделялось восточному направлению. Для строительства таких крепостей и формирования их гарнизонов формировались отряды, в основном, из крестьян, которые должны были заниматься и строительством крепостей, и сельским трудом, и несением охранной службы. Естественно, что через короткое время такие люди переставали заниматься крестьянским трудом, так как, во-первых, они считали это занятие недостойным своего положения воинов, а, во-вторых, на это у них просто не оставалось времени. Сеть крепостей, обнесенных каменными стенами, создавалась с таким расчетом, чтобы в них могло укрыться от вражеских набегов максимально возможное количество сельского населения. Для этого также предусматривалось создание в этих крепостях запасов продовольствия и колодцев на случай осады. Многие существующие поселения также обносились каменными стенами, и со временем из большинства этих укрепленных пунктов стали центрами ремесленного производства и торговли, то есть выросли в настоящие средневековые города. Создавая армию, Генрих I основной упор делал на формировании конных отрядов, которые смогли бы на равных бороться с венгерской конницей. Однако первая попытка оказать сопротивление венгерскому набегу в 926 году окончилась неудачей. Конница Генриха I была рассеяна, а сам король подтвердил свою готовность платить венграм положенную дань. Однако многие селения были разграблены, в том числе пострадал и знаменитый монастырь в Сент-Галлене. Сам монастырь был сожжен венграми, и большая часть монахов погибла, но знаменитая библиотека монастыря и большая часть святынь были заблаговременно отправлены в монастырь Райхенау и благодаря этому уцелели. Генрих I извлек урок из этой неудачи и решил обкатывать свою новую армию в войнах с не таким страшным врагом, как венгры. Король решил нанести удар по западнославянским племенам, и первый поход против строптивых славян состоялся уже в 928 году. Описание этих походов выходит за рамки нашего обзора, поэтому скажу лишь, что буквально за три-пять лет Генриху I удалось покорить и обложить данью большую часть беспокоивших Саксонию, Тюрингию и Баварию западнославянских племен. Во время этих походов в 929 году был основан город Мейсен, как форпост немецкого влияния среди славянских земель, а совместно с Арнульфом Баварским Генриху удалось подчинить своему влиянию и Чехию. Генрих не стал включать покоренные земли в состав своего королевства, но начал строительство первых христианских церквей на территории западнославянских племен. Замирив славян в серии кровопролитных походов, Генрих I решил, что располагает весьма боеспособной и закаленной в боях армией, поэтому на сейме в Эрфурте в 932 году он предложил прекратить выплату дани венграм, и одобрение знати было получено. Когда в начале 933 года (или в самом конце 932 года) прибыли венгерские послы за ежегодной данью, они ничего не получили, и пришлось им уехать на этот раз с пустыми руками. Возмездие со стороны венгров не заставило себя ждать. Весной 933 года, собрав многочисленное войско, венгры вторглись в Тюрингию и начали разорять немецкие земли. Здесь венгры не встретили сильного сопротивления, а их армия разделилась на две части, чтобы вторгнуться в Саксонию с разных сторон, с юга и востока. Получив известие о новом набеге венгров, Генрих I, по словам Лиутпранда "отправив послов по всей Саксонии, приказал каждому под страхом смертной казни явиться к нему в течение четырех дней... Ведь у саксов есть достойный похвалы и подражания обычай, согласно которому ни один мужчина, достигший 13 лет, не может уклониться от воинского призыва". Для борьбы с общим врагом прислали войско и тюринги. Когда через четыре дня собралась большая армия, король получил известие о том, что венгры приближаются к Мерзебургу, что расположен на границе Саксонии, Тюрингии и славянских земель. Вестники также сообщили Генриху I, что венгры "взяли в плен немалое количество женщин и детей, перебив огромное множество мужчин; ведь они сговорились не оставлять в живых никого старше 10 лет, дабы внушить этим немалый страх саксам". Однако ситуация во время этого набега венгров значительно отличалась от предыдущих лет. Когда венгры проходили через земли своих прежних славянских союзников доленчан, они попросили у тех помощи для борьбы с их общим врагом. Но доленчане на этот раз отказали венграм, а в знак презрения под ноги венгерским послам был брошен дохлый жирный пес. Венгры не могли позволить себе роскошь наказать вероломных союзников, так как они спешили разбить саксонцев – пленные уже сообщили венграм, что Генрих I собирает войско для отпора, - и отложили экзекуцию на потом. А пока доленчане насмехались над проезжавшими венграми. Генрих I встретил венгров со своим войском на реке Унструт, но точное место сражения неизвестно. Называют разные места – Риаде, Альтштадт, - но чаще всего это сражение называют битвой у Мерзебурга, и произошла она 15 марта 933 года. Лиутпранд говорит, что перед сражением Генрих I дал строгое указание войскам: “Когда вы приступите к играм во имя Марса, пусть никто из вас, обладая более быстрым конём, не старается обогнать товарищей. Но, прикрыв друг друга щитами, примите на них первый залп стрел; а затем, стремительным бегом и яростнейшим натиском бросайтесь на них, дабы не ранее смогли они выпустить в вас второй залп дротиков, чем почувствуют на себе раны, причинённые вашим оружием”. Хронист далее сообщает, что немецкое войско в точности выполнило указания короля и строго соблюдало воинскую дисциплину, что и предопределило быстрый разгром венгров. Перед началом сражения "саксы... выстроились в правильную линию и помчались [на врага], - причём более быстрый конь не обгонял более медленного; но, как говорил король, закрыв друг друга щитами, они без всякой для себя опасности приняли на них град стрел; а затем, как и советовал им мудрейший муж, бросились на врагов столь стремительно, что со стенанием жизнь их покинула прежде, чем был выпущен второй залп дротиков". Сражения, по сути, как такового, почти и не было. Атака саксов была столь стремительной и сокрушительной, что венгры не выдержали натиска немецкой конницы и бесславно бежали, бросая ценные украшения и даже оружие. Лиутпранд с восторгом описывает, что "врагам теперь более угодно было бежать, нежели сражаться. Даже быстрый конь казался им теперь слишком медленным... Выпустив стрелы, бросив луки и сняв также фалеры, - чтобы освободить коней от лишней ноши, - они думали уже об одном только бегстве. Но всемогущий Бог, отняв у них отвагу, чтобы сражаться, лишил их также возможности бежать". Фалеры, конечно, были достаточно увесистыми знаками отличия, но бросали их венгры вовсе не для того, чтобы облегчить ношу своих коней, а чтобы немцам было труднее выделять венгерских офицеров и предводителей. Однако такие ухищрения мало помогли, так что Видукинд с удовлетворением мог записать о том, что саксы перебили вождей венгров, а остальных врагов рассеяли по окрестностям: "Некоторые из них [венгров] погибли от голода, некоторые не выдержали холода, а некоторые были убиты или взяты в плен и погибли жалким образом, как были [того] достойны".

Преторы В Древнем Риме первоначально титул "претор" принадлежал только консулам или диктаторам и относился к ним как к командующим армией государства. В те времена период полномочий консульского командования армией согласно Титу Ливию мог называться Praetorium. Впервые магистрат, называвшийся претором, вступил в свою должность в 366 году до Р.Х. Эта должность была введена в качестве реакции патрициев на допуск плебеев к занятию консульской магистратуры. Первоначально претор был кем-то вроде третьего консула и, как магистрат, имевший империй, исполнял часть обязанностей избранных консулов, в первую очередь, их судейские обязанности. Но претор мог иногда командовать и армией государства, а когда консулы отсутствовали в Риме или командовали армиями, претор исполнял функции консулов в городе. В частности, претор мог заменять отсутствующих консулов при созыве сената, комиций, при наборе войска и т.д. Когда цензоры прекращали исполнение своих полномочий, претор по поручению сената осуществлял надзор за состоянием общественных зданий и сооружений. Претор был курульным магистратом, то есть он являлся одним из высших должностных лиц в государстве, но консулам он должен был повиноваться и выказывать им все знаки уважения. Поэтому неудивительно, что первые преторы избирались из консулов предыдущего года, но от этого правила очень быстро отказались, так как для консулов имелась более заманчивая добыча – стать проконсулом какой-либо провинции. Сразу после введения этой магистратуры преторы избирались только из числа патрициев, но уже с 337 года эта должность стала доступной и для плебеев. Выборы преторов, которых называли college consilibus (коллега консулов), происходили на тех же центуриатных комициях и при тех же ауспициях, что и выборы консулов. Сначала на Марсовом поле выбирали консулов, а потом – претора (ов). По закону претором мог стать полноправный гражданин Рима, достигший возраста 39 лет и занимавший должность квестора, однако история немало исключений из этого правила. В качестве дополнительных инсигний, преторы имели право на курульное кресло, тогу претекста и 6 ликторов. Praetor urbis при вступлении в должность присягал на верность законам Республики. Затем он всходил на ораторскую кафедру и объявлял свой эдикт (т.е. свод основных законоположений), которым он должен руководствоваться при принятии решений. Это заявление называлось Formula или Lex annua и записывалось большими красными буквами на белой стене (позднее – на выбеленной доске) для широкой доступности всем гражданам Республики. Остальные преторы также издавали подобные эдикты. С 246 года в Риме стали выбирать двух преторов, которые разделили между собой, в первую очередь, судейские функции. Старший претор (Praetor Urbis) занимался исключительно делами между римскими гражданами. Младший претор (Praetor peregrinus) занимался судебными делами между иностранцами или между римлянами и иностранцами. Остальные преторские функции распределялись между коллегами по жребию. Если одному из них доставалось командование армией, то другой должен был непременно оставаться в городе. Часто военный империй претора продлевался на второй срок. Иногда на преторов возлагались экстраординарные обязанности: например, в 144 г. до н. э. по специальному постановлению сената Praetor peregrinus должен был следить за состоянием и ремонтов акведуков, а также препятствовать незаконному забору воды частными лицами. Территория римского государства со временем расширялась, и с 227 года до Р.Х. стали избирать еще двух преторов, вначале для управления провинциями Сицилией и Сардинией с Корсикой. Еще двух преторов стали избирать с 197 года после образования двух провинций в Испании. Из шести избранных преторов два старших оставались в Риме, а остальные выезжали в провинции, которые между ними распределялись сенатом с помощью жребия. Гай Гракх провел закон, согласно которому еще перед выборами должностных лиц сенат должен был определить, какие провинцию станут на следующий срок консульскими, а какие - преторскими. Это было сделано для того, чтобы уменьшить влияние консулов на выбор более выгодных провинций. Сенат же должен был назначать консулов в те провинции, где шли военные действия, или которым могли угрожать внешние враги. После выполнения своих судейских обязанностей в Риме в течение года претор обычно получал в управление одну из провинций в должности пропретора, но иногда претор командовал в провинции, получив титул проконсула. При Сулле количество преторов было увеличено до восьми, а при Цезаре оно колебалось от 10 до 16, но подробное рассмотрение их функций уже выходит за границы нашей темы. Коротко говоря, они занимались различными судебными проблемами. Собственно словом "претор" назывался обычно Praetor urbis, или городской претор, который являлся старшим по рангу среди преторов. Он являлся главным магистратом, осуществлявшим правосудие. В его обязанности также входило руководство Аполлоновыми играми, играми в цирке и играми в честь Кибелы. Должностные обязанности должны были постоянно удерживать претора в Риме, так что он мог покидать город на срок не более десяти дней. Первые преторы в своих судейских функциях занимались только гражданскими делами. Уголовные дела рассматривались на комициях или для их расследования создавались специальные комиссии. В гражданских делах преторы допускали стороны к процессу, назначали судей и давали им указания. Обычно сам претор не выносил судебных решений. Только при возникновений чрезвычайно спорных ситуаций или ситуаций, которые не могли быть разрешены в рамках существующего права, претор выносил окончательное решение в форме интердикта. В 149 году до Р.Х. в Риме была проведена очередная судебная реформа и созданы постоянно действующие комиссии, которые разбирали уголовные дела. Теперь все шесть избранных преторов в течение года занимались судебными делами, и только по истечении года они отправлялись в свои провинции. Два старших претора по-прежнему разбирали гражданские дела, а остальные преторы занимались различными видами уголовных дел. Были учреждены постоянные судебные комиссии по делам о вымогательстве, незаконном соискании должностей, умалении величия римского народа и казнокрадстве, которые возглавлялись преторами. По предложению Гая Гракха была создана постоянная комиссия для рассмотрения злоупотреблений римских магистратов в провинциях. Возглавлять эту комиссию должен был претор из сословия всадников. В связи с таким назначением, очевидно, должны были быть перераспределены функции остальных преторов, так как об увеличении числа избираемых преторов при этом ничего не известно. В дополнение к уже существующим постоянно действующим комиссиям Сулла создал еще комиссии по делам о подлогах и лжесвидетельствах, по делам об убийствах и отравлениях и по делам об отцеубийствах. Чтобы судебная система функционировала, Сулла добавил еще двух преторов (по некоторым источникам – четырех) к уже существующим. Так что в I веке до Р.Х. такие уголовные комиссии почти полностью свели на нет судебные функции комиций. Осуществляя правосудие, претор сидел на курульном кресле в трибунале – это была часть судебного помещения, отведенная для претора, его помощников и друзей и находившаяся напротив скамей, которые занимались судьями и остальными присутствующими. Несмотря на такое почетное положение, претор только председательствовал в этих судебных процессах, а вопрос об осуждении или оправдании обвиняемого решался большинством голосов судей. При сложении своих полномочий преторы произносили клятву в том, что они добросовестно исполняли свою должность. Человек, исключенный из сената, мог вернуть свое звание, получив должность претора.

Анекдоты о мыслителях Древнего мира Смерть Гесиода Гесиод вместе с милетянином по имени Троил гостил в Локриде. Этот Троил вступил в тайную связь с хозяйской дочерью, дело открылось, а на Гесиода пало подозрение в том, что он знал о преступлении, но скрывал. Никакой вины на нем не было, но братья девушки засели в засаде близ святилища Зевса Немейского и убили и Троила, и Гесиода, а их тела сбросили в море. Тело Троила занесло в устье реки Дафна и прибило к утесу, который с тех пор стал называться Троиловым. Тело же Гесиода подхватила стая дельфинов и отнесла к городу Рию. Там как раз справлялись Рийские празднества. Люди увидели принесенное к ним дельфинами тело, опознали его и занялись расследованием убийства. Убийц быстро обнаружили, живьем бросили в море, а их дом срыли. Гесиода же погребли возле Немейского святилища, но гробницу его скрывали, чтобы его не похитили, например, жители Орхомена. Простота Платона Платон был очень прост в обращении. Когда он жил в Олимпии, он только сказал, что его имя Платон, но не упоминал в разговорах с местными жителями ни Академии, ни Сократа. Платон сумел очень расположить к себе жителей Олимпии своим обхождением. Когда некоторые из этих людей попали в Афины, Платон принял их чрезвычайно гостеприимно. Они попросили его: "Покажи-ка нам своего тёзку, ученика Сократа, сведи нас в Академию и познакомь с ним, чтобы нам его послушать". Платон улыбнулся и сказал: "Это же я". Гости были поражены, что, общаясь с таким человеком, они не смогли понять, кто он. Платон этим доказал, что может привязывать к себе людей не только философскими беседами. Диоген о Сократе Киник Диоген утверждал, что даже Сократ не был чужд роскоши. Ведь в противном случае он обходился бы без своего дома, без постели, пусть и скромной, без сандалий, которые он иногда надевал на ноги. Демокрит путешественник Демокрит много путешествовал. Когда после смерти отца имущество последнего было разделено на три части, по числу сыновей, Демокрит взял себе только деньги, необходимые для путешествия. А остальное имущество отдал братьям. Насмешник Демокрит Вначале сограждане называли Демокрита Философией, но так как он постоянно высмеивал их, называя безумными, то ему дали прозвище Насмешник. ...или безумец? Гиппократ вначале принял Демокрита за безумца, но позднее был очарован его умом. Хотя Гиппократ и был дорийцем, но утверждают, что в честь Демокрита он написал свои сочинения на ионийском наречии. Платон у Дионисия Сиракузский тиран Дионисий Младший пригласил на Сицилию Платона. Хотя тиран был очень подозрителен, он так благоговел перед философом, что только его одного допускал в свои покои без предварительного обыска. И Евдокс туда же Когда Евдокс из Книда, известный астроном и математик, приехал на Сицилию, Дионисий Младший очень обрадовался этому и стал благодарить его. Тот же без тени угодничества ответил тирану: "Я приехал к тебе, как к доброму хозяину Платона". Платон в то время гостил на Сицилии, и Евдокс таким образом пояснил, что приехал не ради самого Дионисия, а ради его гостя. Питтак и мельницы Правитель Митилены Питтак, один из семи мудрецов, постоянно восхищался мельницами. [В древней Греции мельницы приводились в движение только живой силой: людьми или животными.] Он объяснял это тем, что мельницы позволяют на небольшом пространстве делать различные телесные упражнения. До наших дней сохранился фрагмент специальной мельничной песни. Смех и слезы Рассказывают, что никто не видел, как Анаксагор из Клазомен смеётся или даже улыбается, а Гераклит неизменно по поводу всего плакал. Смерть Диогена Когда смертельно больной Диоген добрел до моста близ гимнасия и упал там, то он велел сторожу, когда тот заметит, что он уже не дышит, бросить его в реку Илисс. Так велико было его равнодушие к смерти и погребению.