Yorik

Аутентичные маски " Чумного доктора" 1) Authentic plague doctor mask, 14th century, Germany 2) Plague Doctor's Mask from around 1700. German Museum of Medical History in Ingolstadt.

О красоте Альфонс V Арагонский (1398-1458), который также был королем Неаполя и Сицилии, утверждал, что красота - истинный признак добронравия и мягкосердечия; так прекрасные цветы обещают вкусные и аппетитные плоды. Не рисуй! Папа Сикст V (1520-1590) активно боролся против половой распущенности церковных деятелей. Так он приказал повесить одного из секретарей кардинала д'Эсте за множество различных проступков, главным из которых было издание книги с непристойными картинками, действующими лицами которой были один из кардиналов и одна из знатных римских красавиц. Старательная Гречанка Одна римская куртизанка по прозвищу Гречанка захотела посетить Францию. Она прибыла в Лион на деньки банкира Бонвизи, и стала тут же наводить справки об этом человеке и его жене. Больше всего ее интересовало, не наставляет ли жена Бонвизи рога своему мужу. Гречанка объясняла свое любопытство так: "Я в свое время обучала ее муженька стольким премудростям любви, что если он все их пересказал и показал своей супруге, то вряд ли она бы не поделилась этой наукою с другими. Ведь ремесло наше, особенно когда им хорошо владеешь, столь зажигательно, что во сто крат приятнее заниматься им со многими, нежели с кем-нибудь одним". Жена банкира, узнав об этих словах, переодевшись, тайком посетила Гречанку, а та порассказала ей много чего интересного, и не только об обучении банкира. Вам мало? Рассказывают, что один албанский ходжа застал свою жену с любовником. Любовника он убил на месте, а жену решил примерно наказать. Ведь сам он был достаточно темпераментным мужчиной, мог за ночь произвести 10-12 атак. И что же - его жене этого было мало? Тогда он призвал дюжину добрых молодцев, посулил им приличные деньги и велел как следует выполнить свой мужской долг. Молодцы постарались на славу и довели даму до смерти. Умирающей женщине муж сказал, что дал ей насладиться до смерти жгучим напитком любви. Танкред-рогоносец Знаменитый Танкред, герой первого крестового похода, при ближайшем рассмотрении оказывается элементарным рогоносцем. Его жена Сесилия прямо на глазах у мужа крутила шашни с молодым графом Триполитанским. Но Танкред, занятый постоянными войнами, мало обращал на это внимания. А в 1112 году перед самой смертью он посоветовал Сесилии сразу после его смерти взять себе в мужья графа Триполитанского, что те и сделали. Дочкина мама Эта Сесилия была достойной дочерью своей матери, красавицы Бертрады де Монфор, графини Анжуйской. Та вскоре покинула мужа и была долгое время на содержании у герцога Бретонского, а затем перешла к французскому королю Филиппу I (1052-1108), от которого и родила вышеупомянутую Сесилию. Благодарю! Кастильский король Генрих IV (1423-1472) по прозвищу Бессильный с малых лет вел весьма распутный образ жизни, так что став королем в 1452 году он уже был полным импотентом. По этой причине он весьма спокойно смотрел на похождения своей жены Хуаны Португальской. Более того, в попытке произвести на свет наследника престола он уложил в постель своей жены молодого придворного Бельтрана де ла Куэва. Однако родилась дочь, которую часто называли Бельтранейя, но король Генрих все равно был рад и одарил молодца не только деньгами, но и титулом, и высокой придворной должностью. Королева тоже продолжала благодарить молодого Бельтрана. А мне ... охота! Король Иерусалима Бодуэн I взял себе в жены даму православного вероисповедания, насильно обратив ее в католичество. Но так как король много времени проводил в разъездах, то на время своих отлучек он помещал свою жену в монастырь. Дама не пожелала терпеть такого обращения и длительного воздержания и сбежала из монастыря в Константинополь, где вела жизнь обычной потаскухи, ложась под каждого желающего, а о своем королевском достоинстве она вовсе не вспоминала.

Я давно уже собирался написать об одном из любопытнейших мореплавателей всех времён и народов, известном под именем Отер (варианты имени Оттар, Охтере и т.д.). Смущали меня только скудость первоисточников, вернее, наличие всего одного источника, и многочисленные толкования и споры вокруг этого не очень большого текста. Речь идёт об одном из дополнений к сочинению Павла Орозия (375-420), сделанном во времена короля Уэссекса Альфреда Великого (849-899). Споры велись и ведутся вокруг перевода и толкования этого текста, плавно переходящие к спорам вокруг мифа о “Великой Бьармии”. Но я этот вопрос обойду стороной, так как уверен, что никакой Бьармии в действительности не существовало. Что же это за текст такой, породивший многочисленные споры? Примерно в 890 году к королю Альфреду Великому прибыли два норвежских капитана, которых звали Отер и Вульфстан. Подчёркиваю – два капитана. Они прибыли из порта Хетум (Хедебю), что несколько южнее современного Шлезвига. Сам Отер плавал на север от своей провинции Халогаланд (Холугаланд), а затем с Вульфстамом Отер плавал на юг и по Балтийскому морю. На аудиенции у короля Альфреда отважные капитаны рассказывали о своих плаваниях и том, что они увидели во время этих плаваний. Но... Вот тут-то и начинается самое интересное. Писец короля записывал только ответы наших капитанов, а вопросы короля он игнорировал, полагая, что смысл записанного будет говорить сам за себя. И ошибся. Король задавал вопросы обоим капитанам об их плаваниях вперемежку, писец подряд записывал ответы на эти вопросы, но во время этих плаваний возникали схожие сюжеты, и разделение записанного текста на отдельные плавания и породило изрядную путаницу. Я не буду вдаваться в многочисленные филологические и исторические споры вокруг этих ситуаций, а попробую лишь дать свою трактовку записанных событий и рассказать о том, где же побывали отважные капитаны Отер и Вульфстан, и что они там увидели. Вначале я расскажу о плавании Отера на Север, выделив из записей королевского писца только те сведения, которые относятся к этому сюжету. О самом Отере нам почти ничего неизвестно. Он сообщил королю Альфреду, что живёт в самой северной провинции [королевстве] Норвегии Халогаленд (Холугаленд), вероятно, где-то южнее современного Тромсё. В своей земле он считается весьма состоятельным человеком, хотя "было у него... не более чем 20 коров, и 20 овец, и 20 свиней, а пашню свою небольшую он пашет лошадьми". Вместе с тем у Отера было 600 северных оленей и 6 оленей-приманок, которые в его краях ценились очень высоко, ведь с их помощью приманивали диких оленей. Однако основное имущество Отера составляла дань, которую ему платили финны и саамы шкурами, дикими животными и т.п. Считается, что Отер был первым, кто сообщил правильные сведения о Норвегии и о Скандинавском полуострове: "Он сказал, что земля Норманнов весьма протяжённая и очень узкая. Всю её человек может использовать или под пастбища, или под пашню ту её часть, что лежит близ моря; но в определённых местах она очень скалистая, и пролегают дикие пустоши к востоку и вверх, вдоль населённой земли. По тем пустошам селятся финны. И земля эта, населённая, к востоку весьма широка, но чем севернее, тем она уже. На восток она может быть 60 миль шириной или немного больше; а в средней части 30 миль или больше; к северу же, он сказал, она самая узкая, так что она может быть трёх миль шириной до тех пустошей, а пустоши эти там, дальше, местами такой ширины, что человек может их пересечь за 2 недели, а местами такой ширины, что человек может их пересечь за 6 дней. Вдоль этой земли с юга, с другой стороны тех пустошей, и до севера находится Швеция; и вдоль той земли к северу земля квенов [финнов]. Иногда квены совершают грабительские набеги на норвежцев, а иногда норвежцы на них. И там очень много озер пресноводных по пустошам тем, и переносят квены суда свои по земле к тем озёрам и оттуда нападают на норвежцев; суда у них очень маленькие и очень лёгкие". Итак, Отер рассказал королю Альфреду, что он живёт на самом севере Норвегии, севернее всех норманнов, а далее на север простираются незаселённые земли. Живших там терфиннов (саамов), промышлявших охотой и рыболовством, Отер за оседлое население не считал. Главное же заключается в том, что однажды Отеру стало интересно посмотреть, что же находится в пустынных северных землях и за ними. Точно датировать его плавание невозможно, да и никаких географических названий по пути своего плавания Отер не приводит, но он "однажды хотел испытать, далеко ли эта земля простирается на север и живёт ли кто на севере от этой пустыни. Тогда он поехал на север вдоль берега: все время в течение трёх дней на правой стороне у него оставалась пустынная страна, а открытое море по левой. Тогда он достиг северной высоты, дальше которой китоловы никогда не ездят. Он же продолжал путь на север, насколько ещё мог проехать в другие три дня. Тут берег сворачивал на восток или же море врезалось в страну; известно ему было только то, что ему пришлось там ждать попутного ветра с запада и отчасти с севера, а потом он поплыл вдоль берега на восток, сколько мог проехать в четыре дня. Тогда он принуждён был ждать прямого северного ветра, потому что берег здесь сворачивал на юг или же море врезалось в страну, — этого он не знал". Продолжение описания плавания Отера уже вызывает некоторые сомнения, так как неясно, какого места он достиг: "Тогда он плыл отсюда к югу вдоль берега, сколько мог проехать в пять дней. Там большая река вела внутрь страны. Тогда они уже в самой реке повернули обратно, потому что не смели подняться вверх по реке, боясь враждебного нападения". И за всё время своего плавания Отер "не встречал никакой обитаемой земли, с тех пор как покинул родной дом. И на всём его пути была справа от корабля необитаемая земля, если не считать [стоянок] рыбаков, птицеловов и охотников, и все они были терфинны; а слева от него было открытое море". Скорее всего, Отер добрался до Варангер-фьорда длиной 90 км или до Кольского залива, который уходит вглубь полуострова на 70 километров; но некоторые исследователи полагают, что Отер побывал в горловине Белого моря, что мне представляется маловероятным. Как бы там ни было, но Отер со спутниками решили не рисковать и повернули обратно. Они исследовали места, где водились киты и моржи, чьи клыки очень ценились не только в Скандинавии, но и в остальной Европе, и посчитали, что с них хватит. Отер далее сообщает, что это было не единственное его плавание на север, ибо писец записал: "Вскоре он опять поехал туда, интересуясь природой этой страны, а также и из-за моржей, потому что их зубы представляли собою весьма драгоценную кость – несколько таких зубов он преподнес королю, а их кожа была в высшей степени пригодна для корабельных канатов". Моржи – это было единственное, из-за чего стоило посещать пустынные северные земли: "Киты же там гораздо меньше обыкновенных, они в длину не больше семи локтей. В его собственной стране наилучшая ловля китов; там они длиной в 48 локтей, самые большие же в 50. Там однажды вшестером за два дня они сумели добыть шестьдесят китов..." Вот и всё, что можно достоверно установить о плаваниях Отера на Север. Все остальные заметки, сделанные писцом короля Альфреда, скорее всего, относятся к плаваниям Отера и Вульфстана на юг от Халогаленда вдоль побережья Норвегии и по Балтийскому морю. Постараюсь восстановить их в том хронологическом порядке, как я себе это представляю. Однако следует учитывать некоторую неопределённость в географических терминах, которую позволил себе писец, и которые я буду комментировать по ходу изложения. Итак, Отар и Вульфстан поплыли на юг, чтобы найти выгодные рынки сбыта для своих товаров и разведать новые земли. По словам писца короля Альфреда, Отер говорил, что "есть один порт на юге той страны, который этот человек называет Sciringesheal. Туда, он сказал, человеку можно за месяц доплыть, если по ночам устраивать ночлег, и каждый день будет ветер попутный, и всё время ему нужно плыть вдоль берега. И по правому борту будет Ирландия [вероятно, Шотландия], а затем острова, что лежат между Ирландией [Шотландией] и той землёй (Норвегией). И от той земли, откуда плывёт он в Sciringesheal, весь путь его будет по левому борту Норвегия. К югу от Sciringesheal’а впадает в ту землю очень обширный залив; он так широк, что не хватит взора людского его обозреть. Этот залив простирается на много сотен миль вглубь той земли. И из Sciringesheal’а, он сказал, что он плыл в течение 5 дней до того порта, который этот человек называл Хетум [Хедебю], который находится между венедами, и саксами, и англами, и принадлежит данам. Когда он туда плыл из Sciringesheal, тогда была у него по левому борту Дания; а по правому борту открытое море 3 дня; и потом, за 2 дня до прибытия в Хетум, у него по правому борту была Готландия [Ютландия?], и Зеландия, и острова многочисленные. По тем землям живут англы, когда-то они сюда в страну пришли. И были у них тогда 2 дня по левому борту острова, принадлежащие Дании". Приведённый отрывок следует прокомментировать. Город Sciringesheal большинство историков помещают на западном берегу южной части Осло-фьорда, возможно, близ Ларвика. Если плыть с севера Норвегии на юг страны, то с правого борта будут Фарерские острова, Шетландские и Оркнейские острова, и собственно Шотландия. Южная часть современной Швеции в те времена принадлежала Дании, поэтому когда Отер плыл через проливы из Sciringesheal в Хетум, то первые три дня у него по левому борту была Дания. Отдельно писец отмечает, что Вульфстан в своё время плавал из Хетума на восток и добирался до устья Вислы и даже до города Трусо [Эльбинг]. По моему мнению, Отер, узнав о плавании Вульфстана по Балтийскому морю, уговорил последнего более внимательно исследовать открытые земли, а также попробовать открыть новые. Вот при описании этого нового плавания писец короля Альфреда и столкнулся с похожими сюжетами, которые затем и привели к путанице в интерпретации плаваний наших древних мореходов. Добравшись в своих путешествиях до Трусо, Отер и Вульфстан дальше поплыли, как это легко видеть, на север. Потом они доплыли до Рижского залива и сначала повернули на восток, а позднее – на юг. Всё это очень напоминает описание плавания Отера на север из своего Халогаланда, не правда ли? Более того, что же нашёл Отер в Рижском заливе? Правильно, "там большая река вела внутрь земли. Тогда вошли они в эту реку, но не осмелились плыть по ней, боясь нападения [со стороны местных жителей], ибо земля эта была заселена по одной стороне реки". Жителей прибрежных земель Отер называл "беормами", которые позднее превратились в фантастических "бьярмов", и ныне кочуют из одной монографии в другую. Эти беормы, в отличие от терфиннов, "очень густо заселили свою землю; они [Отер со спутниками] же не решились на нее ступить". Однако в какие-то контакты с этими беормами Отер всё же вступил: "Многое поведали ему беормы как о своей родной земле, так и о близлежащих землях; но он не знал, насколько правдивы эти рассказы, потому что сам этого не видел. Показалось ему, что и терфинны, и беормы говорят почти на одном [и том же] языке". И вот это совсем не удивительно, так как эсты, с которыми скорее всего и столкнулся Отер, говорили на языке очень близком к финскому. Схожесть описаний плаваний Отера на север и в Рижский залив и привела к тому, что писец короля Альфреда принял их за одно плавание, что и породило позднейшую путаницу. Западную Двину стали принимать за Северную Двину, хотя описания устьев этих рек очень сильно отличаются, а приводимое описание большой реки подходит только к Западной Двине. На этом я заканчиваю описание путешествий славного мореплавателя Отера, а о сказочной стране Бьярмии, которую можно было бы поместить в восточной Прибалтике, мне говорить совсем не хочется, ибо о ней написано уже очень много “серьёзных” и “научных” книг и статей. Пусть пишут!

Всеволод Гаршин в воспоминаниях Ф.Ф. Фидлера Русский писатель Всеволод Михайлович Гаршин (1855-1888) прожил очень короткую жизнь, которая была омрачена его неизлечимой болезнью. Все воспоминания о Гаршине, приведённые в данном выпуске, взяты из литературных дневников Фёдора Фёдоровича Фидлера (1859-1917), крупнейшего переводчика произведений русских писателей и поэтов на немецкий язык. Фидлер (настоящее имя Фридрих Людвиг Конрад Фидлер) происходил из семьи поволжских немцев, но родился и всю жизнь провёл в Петербурге. Он с раннего детства прекрасно владел русским языком, а со студенческих лет вошёл в литературную жизнь столицы и был лично знаком со многими российскими литераторами того времени. Предлагаемый вашему вниманию выпуск составляют, в основном, извлечения из дневников Фидлера, лишь иногда немного переработанные. Фидлер познакомился с Всеволодом Гаршиным в октябре 1883 года. Вот его первые впечатления о писателе: "Ему 28 лет, и облик его производит, на первый взгляд, неприятное впечатление, но постепенно он располагает к себе глубокомыслием и одухотворённостью. Со мной он вёл себя по-товарищески просто, радушно, скромно и искренне... Мы говорили о новейшей русской литературе, пили кофе, курили и расстались, пообещав обменяться визитами". Самую подробную запись о Гаршине Фидлер сделал в своём дневнике 1 декабря 1883 года: "Он служит секретарём в железнодорожной компании и занят лишь три-четыре часа в день (контора находилась тогда в здании Александринского театра). Он нигде не учился, но был одно время вольнослушателем в нашем университете. Мы заговорили о "Красном цветке"."Был ли у Вас такой же объект наблюдения?" "Да, я сам". Я не вполне его понял и вопросительно на него посмотрел; он опустил голову и мрачно сказал: "Когда мне было 18 и 25 лет, я страдал от умопомешательства; но меня вылечили... Докуривая сигарету, я касался языком остывшего пепла и говорил о мазях и кислотах — совсем как герой моего рассказа... Однажды началась ужасная гроза; я боялся, что погибнет весь дом и, чтобы избежать этого, распахнул окно и стал держать палку у крыши (моя комната находилась в верхнем этаже) — я хотел сделать моё тело громоотводом". Он прост, откровенен и радушен, хотя мне порой казалось, что он не вполне излечился от своей болезни". "Тип внешности у него, скорее, восточный, нежели русский; но он уверяет, что он — чистокровный русский. Татары и евреи заговаривают с ним на улице на своём родном языке, думая, что перед ними — представитель их национальности". "У него своеобразная манера сидеть. У меня дома я обратил внимание, что он сидит на корточках, т.е. взобравшись с ногами на стул и опустив туловище, - казалось, сидит безногий человек. Точно также, поджав ноги, сидел он и сегодня в углу широкого дивана". Дополняет представление о Гаршине следующие записи: "Он был приветливым, тихим человеком, доверчивым и способным вызвать доверие, но его нельзя назвать сердечным; я ни разу не видел его смеющимся — лишь улыбающимся; не помню, чтобы он хоть раз говорил о своей радости или боли — эти чувства никогда не отражались на его лице; ни разу не слышал, чтобы он удивлённо воскликнул, поморщился от недовольства, выразил восхищение — он всегда оставался ровным" . "Живопись он понимал и любил, музыку — нет". Гаршин довольно много знал о своей болезни, что следует из записи Фидлера от 11 февраля 1884 года: "Вчера заехал за Всеволодом Гаршиным и отправился вместе с ним к известному писателю Якову Петровичу Полонскому. По дороге он признался, что его — с этим согласен и психиатр — каждый день может настигнуть припадок его застарелой, однажды излеченной болезни — умопомешательства. Рассказывал мне о своих наблюдениях за симптомами, описал ощущения, которые вызывает в нём нарастающая болезнь, и сердце моё трепетало от сострадания к несчастному". К сожалению, Фидлер почти не сохранил отзывов Гаршина о современных российских писателях: "В моей памяти сохранились лишь очень немногие из его отзывов о русских писателях. Он принимал талант Минского, но не слишком любил его как человека. Надсона же признавал и как поэта, и как человека. Посмеивался над стихами Случевского, особенно — над его искусственным языком и надуманной формой". Было у Гаршина и то, что теперь называется хобби: "Его любимым домашним занятием было переплетать книги; для этого он имел все необходимые инструменты. Нередко он занимался этим и тогда, когда у него сидели гости; он слушал, рассказывал и сшивал отдельные листы". Прекрасно характеризует Всеволода Гаршина, как очень скромного человека, такой случай. В апреле 1887 года Фидлер встретил Гаршина, который только что вернулся с Юга. Фидлер "обрадовался, увидев его загорелое, дышащее здоровьем лицо. В руке он держал что-то небрежно завёрнутое в бумагу и напоминающее венок."Что это у Вас?" - спросил я его. "А это листья с пушкинского дерева в Гурзуфе... Я собираюсь подарить их нынче вечером Полонскому и сказать стихами, что мне явилась тень Пушкина и велела передать этот венок ему, Полонскому". Вечером мы сидели на юбилее Полонского. Один тост сменяет другой, произносятся речи — Гаршин сидит как ни в чём не бывало. Когда я спросил его, чего же он медлит, он ответил: "Нет, не буду. Ведь это так нескромно: мне явилась тень Пушкина!" На том и кончилось". Гаршин знал, что он может умереть в любой момент, однако у него были широкие литературные планы: "Год назад [в 1887] он принялся старательно и всесторонне изучать петровскую эпоху; он собирался написать роман из жизни Петра Великого". Во время беседы Гаршин часто ставил своих собеседников в тупик неожиданными вопросами. Вот парочка зарисовок подобных случаев, сделанных Фидлером. "Это было однажды у Полонского. Мы стояли у письменного стола, и Гаршин вдруг говорит:"Представьте себе две горящих свечи - одна большая, другая маленькая. Какую из них следует погасить, чтобы обе стали одинаковой длины?" "Большую", - мигом ответил я. "На этом попадается почти каждый", - улыбнулся он". "В другой раз - у него дома - он спросил меня:"Можете придумать рифму к слову “Америка”?" "Валерика". "Что это значит?" "Родительный от “Валерик”". "Нет, нужно в именительном". "Тогда не знаю". “Истерика”." Надсон был близким другом Гаршина, поэтому нет ничего удивительного в том, что Фидлер познакомился с Надсоном в доме у Гаршина: "С Семёном Яковлевичем Надсоном я познакомился у Всеволода Гаршина в понедельник 23 апреля 1884 года. Он носил усы; офицерский мундир был ему очень к лицу. Не подозревая, что в будущем он станет так знаменит, я ограничился в записях того дня лишь одной пометой:"Держится просто, сердечно и мило". Помню лишь, что он читал вслух своё стихотворение “Герострат” и демонстрировал с помощью Гаршина способ чтения мыслей. Намеренно говорю: способ. Каждый из присутствующих должен был записать на бумаге короткий вопрос и сложить листок. Надсон собрал все билетики, заложил руки за спину, затем вынул один билетик, приложил его ко лбу, придал своему лицу таинственно задумчивое выражение, произнёс какой-то ответ, затем развернул листок и прочитал вопрос, который в точности соответствовал ответу, - эффект был огромен. Уступив нашим просьбам, они разъяснили, в чём здесь хитрость. Гаршин уже заранее сообщил читателю мыслей, какой вопрос он напишет на листке бумаги, и Надсон положил этот листок на самый низ. Взяв билетик сверху, он отвечал на предыдущий вопрос, а новый вопрос запоминал и отвечал на него в следующий раз. Эта изящная игра требует немалой сноровки, которой вполне обладал Надсон". 4 марта 1887 года состоялись похороны С.Я. Надсона. Фидлер с женой уже были на кладбище, когда подъехал фиакр, и из него выскочили Гаршин и Плещеев и подошли к ним. Фидлер долго гулял с Гаршиным по “Литераторским мосткам”. "Позже он [Гаршин] стал читать своим тихим маловыразительным голосом стихотворение Полонского на смерть Надсона; читал наизусть, сбился в середине и отошёл в сторону. Когда тело поднесли к могиле, мы все стояли, поддерживая друг друга, на железной ограде. Кто-то из молодёжи стал срывать себе на память цветы и листья с многочисленных венков, и Гаршин вслух возмущался этим “варварством”, что, впрочем, не помогло". Во время похорон Надсона произошёл эпизод, который привёл многочисленную публику в некоторое замешательство: "К ещё незакрытому гробу приблизилась, качаясь, юношеская фигура в лёгком поношенном пальто, с потёртым цилиндром на голове, из-под которого выбивались наружу длинные пряди волос грязно-жёлтого цвета."Надсон! – прокричал он сдавленным голосом, дико взмахивая руками, - я любил тебя! Я хотел с тобой познакомиться, а теперь ты умер! Надсон, я любил тебя!" Прокричав и качнувшись назад, он затерялся в изумлённо расступившейся перед ним толпе. "Кто этот эксцентрик?" - спросил я стоявшего рядом со мной Всеволода Гаршина (мы с ним держали венок из искусственных цветов). "Поэт Константин Михайлович Фофанов". "Не знаю такого". "Не знаете? О, вокруг него сложилась целая секта поклонников его музы!" "Но он выглядит прямо как сумасшедший! Или это поэтическое безумие?" "Он ведёт кошмарный образ жизни, рассказывают вещи, от которых волосы дыбом становятся..." О последней болезни и о смерти Гаршина я ничего говорить не буду, отмечу лишь, что на похоронах Гаршина выступали многие известные люди того времени, в том числе Анатолий Леман [очень интересный и разносторонний человек] и Иероним Ясинский. Фидлер описание похорон Гаршина закончил такой заметкой: "Потом Минский стал читать своё стихотворение, при этом неоднократно останавливался, закрывал лицо руками и всхлипывал, что мне — и другим — показалось притворством; стихотворение заканчивалось патетическими словами, обращёнными к Гаршину и Надсону:"Без вас нам тяжело, без вас нам стыдно жить!" Это совершенно безответственная фраза, и вообще слишком много шумят о покойном как о писателе: и как его только не именуют - звездой, освещающей путь к истине, апостолом любви к ближнему и т.д.! Вполне вероятно, что Гаршин был (так гласит надпись на одном из венков) "безупречным человеком", возможно также, что русская литература утратила в нём, как сказал профессор Сергеевич, свои лучшие надежды, - покойный, бесспорно, являл собой многообещающий талант, однако вехой в развитии русской литературы он не был и никогда не будет". Указатель имён Виктор Петрович Буренин (1841-1926). Анатолий Иванович Леман (1859-1913). Николай Максимович Минский (Виленкин, 1856-1937). Семён Яковлевич Надсон (1862-1887). Алексей Николаевич Плещеев (1825-1893). Яков Петрович Полонский (1819-1898). Василий Иванович Сергеевич (1857-1910). Константин Михайлович Фофанов (1862-1911). Иероним Иеронимович Ясинский (псевд. Максим Белинский, 1850-1931).

Томас Брук с молодых лет был шалопаем, на государственной службе не состоял, потом неудачно занялся морским разбоем и угодил в тюрьму. Уильям Брук с помощью других вельмож выхлопотал у Сесила освобождение для своего брата в обмен на согласие последнего стать тайным агентом Сесила. По заданию Сесила, Томас Брук тайно перешёл в католичество, а затем сумел втереться в окружение герцога Норфолка, где он вскоре стал заниматься финансовыми делами герцога. Через некоторое время Томас Брук стал также и курьером, доставляя часть корреспонденции Норфолка и Джона Лесли. На этой должности Томас Брук мог добывать для Сесила весьма ценную информацию о планах заговорщиков, но в глазах герцога и его окружения он был верным человеком и врагом королевы-еретички. Во время первого допроса Байи уверял Уильяма Брука, что он всего лишь простой курьер и должен был лишь доставить письма, что он не знает шифра посланий, а потому ничего не может сообщить о содержании писем; ему также неизвестно, кто скрывается под кодами “30” и “40”, а всю корреспонденцию он должен был вручить лично епископу Росскому. При допросе Байи в кабинете губернатора присутствовали его брат Томас Брук, которого Байи знал как верного сотрудника Норфолка, и представитель от шотландского посланника Френсис Берти, хорошо знавший и Томаса Брука и Шарля Байи. Лесли каким-то образом уже знал об аресте Байи (уж не с помощью ли Сесила?), и Берти требовал выдачи “дипломатической“ корреспонденции. Томас Брук присоединился к просьбам Берти, и на глазах ошарашенного Байи стал уговаривать брата передать всю корреспонденцию епископу, чтобы не вызвать международного скандала. Через некоторое время Уильям Брук, барон Кобхэм, дал себя уговорить и согласился отправить все письма Джону Лесли при условии, что в этих письмах нет ничего, представляющего угрозу для безопасности Англии. Для этого барон Кобхэм сложил все письма в один конверт и скрепил его своей личной печатью. Джон Лесли должен был вскрыть этот конверт только в присутствии Уильяма Брука и огласить при нём содержание всех посланий. Вряд ли следует говорить, что все послания, хоть и зашифрованные, были тщательно скопированы людьми Сесила, которые не спускали глаз с заговорщиков. Френсис Берти должен был доставить этот конверт Джону Лесли, а также два письма к таинственным “30” и “40”, которые таинственным образом не попали в запечатанный конверт. Томас Брук потом рассказывал секретарю Норфолка, Роберту Хикфорду, что он просто стащил эти письма со стола своего брата, когда тот был увлечён допросом Шарля Байи. (Как всё просто!) Ни у Лесли, ни позднее у Норфолка, такая удача не вызвала никаких подозрений. Правда, людям Лесли пришлось потрудиться, создавая правдоподобные послания, так что на следующий день епископ Росский на глазах у барона Кобхэма извлёк из запечатанного конверта вполне невинные послания. Но ни у кого из главных заговорщиков не было ощущения, что они находятся “под колпаком”, тем более что Сесил, узнав о проделках Уильяма Брука, приказал его арестовать. Следует сказать, что это был несколько странный арест. Во-первых, 10-й барон Кобхэм находился под арестом в доме самого Уильяма Сесила (якобы для лучшего наблюдения за преступником). Чтобы все убедились в преступлении Уильяма Брука, Сесил даже написал Джорджу Тальботу, 6-му графу Шрусбери (1528-1590) письмо, в котором, в частности, говорилось: "Барон Кобхэм находится как арестант в моем доме; в противном случае его следовало бы поместить в Тауэр. Я очень любил его и поэтому очень расстроен совершенным им преступлением". Граф Шрусбери в то время руководил охраной Марии Стюарт, которая находилась в его владениях: теперь в Шеффилде, куда её перевезли во время восстания 1569 года из замка Татбери. Сесил не сомневался, что произойдёт столь необходимая ему утечка информации, и оказался прав. Почти никого не смутило то обстоятельство, что для государственного преступника, обвиняемого в измене родине и связях с иностранными правителями, наказание было слишком мягким; обычно таких преступников отправляли на плаху. Затем барона Кобхэма на некоторое время всё же перевели в Тауэр, но и там его содержали в прекрасных условиях. А после казни Норфолка барон Кобхэм опять занял должность Губернатора Пяти портов. Шарля Байи тем временем перевели в тюрьму Маршалси, Лондон, и даже пытали на дыбе, впрочем, палачи не слишком усердствовали, но упрямый фламандец не давал людям Сесила ключ от зашифрованных посланий. Байи даже удалось сообщить Джону Лесли о своём новом месте заключения и о том, что он ничего не рассказал людям Сесила. В этом Байи помог некто Уильям Гёрли, который содержался в Маршалси в качестве подсадной утки. Гёрли был кузеном жены графа Нортумберленда, одного из предводителей недавнего восстания на севере Англии, и его арестовали как католика, а другие заключённые могли видеть Гёрли только закованного в кандалы; но этот “узник” был агентом Сесила. Он-то и передал Лесли послание от Байи, которое тот зашифровал его, Гёрли, кодом, так что Байи не мог знать, что в действительности передал Гёрли епископу Росскому; ведь Гёрли (или его хозяева) мог вносить в письмо любые дополнения или вообще составить новое письмо. К этому времени все главные участники заговора (Мария Стюарт, Джон Лесли, Норфолк, дон Герау Деспес и др.) были окружены таким плотным кольцом из людей Сесила, что могли обмениваться информацией друг с другом только через таких “доверенных лиц”, которые уже были завербованы Уильямом Сесилом. Поэтому не стоит удивляться тому, что люди Джона Лесли и дона Герау Деспеса, посланные для связи с Байи, были арестованы, а связь между Байи и остальными заговорщиками продолжала осуществляться только через Гёрли. Однако это мало помогло делу, так как шифр Лесли всё ещё оставался нераскрытым. Во время одной из бесед с Байи Гёрли неудачно проговорился, и Байи догадался, что имеет дело с провокатором. Но Гёрли сразу же понял свою ошибку, доложил о ней Сесилу, и Байи был надёжно изолирован в Тауэре от любых контактов с внешним миром. Ему в очередной раз предложили открыть шифр, опять слегка попытали, но Байи упорствовал и настаивал на том, что ничего не знает. Дон Герау Деспес считал, что узник не слишком пострадал от этих пыток, но Джон Лесли передавал ему еду, одежду и наставления о жизни великомучеников; эти наставления пропускались людьми Сесила. Сам Сесил решил повторить трюк с подсадной уткой, но сделал это более квалифицированно. В то время в Тауэре сидел доктор богословия Джон Стори (1504-1571), который был фанатичным католиком и пользовался большим уважением среди всех врагов Елизаветы I. Этот доктор Стори призывал к физическому устранению Елизаветы ещё до её восшествия на престол. Потом он бежал во Фландрию, где поступил на службу к испанским властям и рьяно боролся с протестантами. Англичанам удалось выкрасть доктора Стори и доставить его в Англию, после чего английские католики стали считать его великомучеником. Байи много слышал о докторе Стори, но не знал его в лицо – этим и воспользовался Сесил. Однажды в камеру Байи поместили узника, назвавшегося доктором Стори. Этот человек ни о чём не расспрашивал Байи, а лишь сокрушался об их общей участи. Когда же фламандцу стала грозить более суровая пытка, “Стори” дал Байи дельный совет – ложно перейти на службу Сесилу. “Стори” утверждал, что Сесил уже каким-то образом узнал шифр Лесли, так что если Байи согласится сотрудничать с Сесилом, то он ничего нового ему не сообщит, а, находясь на службе у всесильного министра, он может оказать немало услуг их общему делу. На следующий день, чтобы избежать строгой пытки, Байи сообщил следователям ключ от шифра Лесли и согласился перейти на службу к Сесилу. Пытку отменили, но к большому удивлению Байи его так и не взяли на службу в ведомство Сесила. Байи понял, что он проявил непростительную неосторожность, доверившись “Стори”, но было уже поздно. Сесил смог прочитать все зашифрованные послания, но имена адресатов, “30” и “40”, остались ему неизвестны, так как Байи не знал, кто скрывается под этими кодами, а сами эти послания были явно фальшивыми. Да, а настоящего доктора Стори повесили в Тайбёрне 1 июля 1571 года. Дело сдвинулось с мёртвой точки, но Сесилу было необходимо добыть оригиналы писем, полученных Лесли, и установить подлинные имена адресатов. С разрешения королевы и по поручению Тайного совета Сесил арестовал епископа Росского и начал его допрашивать, правда, без применения пыток. Впрочем, в них не было особой нужды, так как Лесли оказался очень словоохотливым собеседником. Пытаясь скрыть истину, Лесли показал, что под кодами “30” и “40” скрывались испанский посол дон Герау Деспес и Мария Стюарт. Полученные письма после прочтения Лесли, якобы, сжёг, а с Ридольфи он отправил послания к папе и Филиппу II с просьбой оказать поддержку Марии Стюарт в борьбе с её врагами в Шотландии. Об участи в заговоре других лиц Лесли знал только от Ридольфи, так что эта информация никакого интереса для Сесила не представляла. Лесли пытался замести следы своего участия в заговоре против Елизаветы I, но Сесил не поверил ни единому его слову, так как у него были для этого веские основания, а таинственные адресаты оставались нераскрытыми. Джона Лесли поместили под опеку одного англиканского епископа и время от времени возили в Тауэр на допросы, а охрану Марии Стюарт усилили и ещё больше ограничили контакты её окружения с внешним миром. В начале сентября 1571 года англичане всё-таки раскрыли имена таинственных адресатов, и помогло им в этом деле одно обстоятельство, о котором я расскажу чуть позже, а пока вернёмся к флорентийцу Ридольфи и посмотрим, чем же тот занимался всё это время? От герцога Альбы, встретившего его довольно прохладно, Ридольфи через Францию добрался в конце мая до Рима, где получил аудиенцию у Пия V. Папа благосклонно встретил Ридольфи и на удивление легко поверил в реальность планов по устранению Елизаветы I и по организации испанского вторжения в Англию. В Риме предприимчивый флорентиец получил рекомендательные письма от папы к Филиппу II, и теперь он спокойно мог выбросить фальшивые верительные грамоты, вывезенные из Англии. В начале июля 1571 года Ридольфи прибыл в Мадрид, но к этому времени Филипп II уже был знаком с предостережениями, сделанными герцогом Альбой. По поручению короля испанские спецслужбы проверили деятельность Ридольфи, но ничего подозрительного не обнаружили, и Филипп II обласкал посланца от английских заговорщиков.

Праздничные картинки :)

А вот шедевр от россиян...