Yorik

В самом начале Второй мировой войны Адамович, в возрасте под пятьдесят лет, записывается волонтером в Иностранный легион. Капитан его спрашивает: "Скажите, почему вы попали в легион?" Адамович: "Я ненавижу Гитлера!" Капитан: "Да, да, я понимаю, но у вас уголовное прошлое?" Кадровый офицер не мог себе представить, чтобы кто-нибудь в здравом рассудке и с не просроченным паспортом, по своей воле пошёл рядовым в легион. В боевых действиях его группа не участвовала, а после развала фронта Адамович в тяжелейших башмаках французской пехоты "прошлой" войны бежал назад в Ниццу. Ни статьи Адамовича, ни его стихи, ни его очаровательная болтовня не исчерпывают его роли в русской эмигрантской литературе. Одним словом его вклад можно определить так: "Свобода!" Он помог полюбить, усвоить и переработать непривычный для русских дух французской свободы. С этой стихией свободы природно был связан Адамович - при всех своих мелочных, вздорных, капризных слабостях. Он редко и очень невнятно писал о свободе, но само его присутствие освобождало. "Критические услуги" Адамович оказывал не только друзьям, а иногда просто так ("просто так" было одним любимых выражений Адамовича, выражавшее чувство свободы от причинно-следственных связей), знакомым или даже врагам. Врагов у него было много, но друзей намного больше - спасал шарм. Многие недостатки Адамовича вытекали из того, что при почти идеальном слухе, он боялся взять фальшивую ноту, а потому предпочитал писателей, которые вообще молчали. Ещё одним из любимых оборотов Адамовича был: "Кстати, где-то когда-то, кажется, Розанов сказал..." Это "кажется" должно было спасти его от всякой сознательной неточности, и Яновский называл это "приблизитилизмом" Адамовича. На Адамовича, как на критика, большое влияние оказали Розанов и Леонтьев. Адамович на редкость мало по-настоящему читал, а свое образование закончил вундеркиндом ещё в Петербурге. Возвращаясь из Ниццы с каникул и попадая в людное собрание, Адамович часто повторял: "Ах, как хорошо, что здесь всё по-прежнему! Иногда, на юге, мне представляется: я вернусь в Париж, а там уже всё изменилось..." Было в Адамовиче некое чрезмерное понимание слабостей человека и готовность прощать всем всё. Он мог сойтись с человеком, только вчера совершившим подлость, даже оклеветавшим его, например Г. Ивановым, и отделаться усмешкою или шуткой. Однако были у Адамовича и настоящие враги - литературные или метафизические - Ходасевич, Сирин, кое-кто ещё. Им он не отпускал вины никак или очень неохотно. Внешне ссора с Ходасевичем была основана на уездной сплетне. Кто-то пустил слух, что Горький прогнал Ходасевича из Сорренто, потому что застал поэта роющимся в бумагах его письменного стола. На это последовал ответ, что "оба Жоржа" перед отъездом из Петрограда убили и ограбили богатую старушку. Такая болтовня и поссорила двух поэтов, так что лет десять они не раскланивались и не разговаривали друг с другом. С Ходасевичем Адамовича всё-таки году в 36-м свёл Фельзен. Адамович был страстным игроком, мог в любую минуту поставить на карту много, но за неимением лучшего увлёкся бриджем, по маленькой... Азартничал Адамович совсем как дитя. Его явно восхищал сам процесс игры: результаты, обычно, весьма плачевные, он воспринимал вполне стоически. Однажды в клубе он проиграл в баккара огромную сумму денег, всю долю своего наследства. Передавая подробности этого опыта, он странно закатывал вверх большие, тёмные, детские глаза с тяжелыми ресницами и улыбался, точно переживая застарелую зубную боль: "Крупье почему-то слишком высоко поднимал карты, слишком высоко", - недоумевающе повторял Георгий Викторович, - "Зачем поднимать так высоко карты? Вероятно, передергивал?" - задумчиво осведомлялся он, не ожидая, впрочем, от собеседника ответа.

Пока вице-королём Индии оставался Матиаш де Альбукерки (1547-1609, вице-король 1591-1597), португальцы не предпринимали решительных действий против Кунджали Мараккара IV. Ситуация стала меняться при новом вице-короле, которым оказался дом Франсишку да Гама (1565-1632), внук (по другим сведениям правнук) знаменитого Вашку да Гама. Историки не слишком высоко оценивают способности Франсишку да Гама, но, возможно, именно поэтому он два раза становился вице-королём Индии: с 1597 по 1600 год и с 1622 по 1628 год. Франсишку да Гама с самого начала повёл себя в Гоа крайне высокомерно и сумел настроить против себя и местного архиепископа и большинство знатных людей. Это противостояние только усилилось при подготовке совместной с саморином экспедиции против Кунджали Мараккара IV. Саморин должен был выставить значительную сухопутную армию, а португальцы обеспечивали военно-морские силы и десантный отряд. Португальский флот усиливали и десять кораблей, снаряжённых купцами из Гоа за свой счёт. Командование португальским флотом Франсишку да Гама доверил своему младшему брату тридцатилетнему Луишу да Гама, прославившемуся разве что своим щегольством и распутством. Капитаны всех кораблей выступили против такого назначения, но вице-король Индии настоял на своём решении. Португальский хронист даже написал по этому поводу: "Один был по ошибке назначен, и сам ошибочно назначил другого". Несколько событий ускорили выступление португальцев и саморина. Во-первых, Кунджали Мараккар IV недавно захватил очередную португальскую каравеллу и вырезал всю её команду. Во-вторых, близ Малабарских берегов были замечены голландские корабли, и вице-король хотел предотвратить заключение союза голландцев с Кунджали Марракаром IV. В конце 1597 года союзники начали операцию по уничтожению своего главного на тот момент врага. К началу 1598 года внушительная армия саморина блокировала все подходы к крепости Мараккар Котта с суши, а на море господствовали португальцы. Флот Луиша да Гамы насчитывал 18 каррак, 23 галеры и какое-то количество вспомогательных судов; на судах этого флота прибыло около тысячи португальских солдат. Такие внушительные силы, выставленные союзниками, показывают, какую серьёзную опасность для них представлял Кунджали Мараккар IV. Вскоре прибыли ещё четыре каррака, снаряжённых архиепископом Гоа Алежу де Менезишем (1559-1617). Кунджали Мараккар IV предпочёл быть вместе с защитниками крепости, так как не надеялся своими лёгкими судами победить столь сильный португальский флот, и не хотел потерять свой опорный пункт, которым являлся форт Мараккар Котта. Осада крепости продолжалась несколько недель и сопровождалась лишь незначительными перестрелками. Решительный штурм крепости союзники назначили на рассвете 5 марта 1598 года. К этому времени на берегу были сосредоточены два крупных отряда португальских солдат. Отряд под командованием Луиша да Силвы намеревался самостоятельно штурмовать крепость со стороны реки, а отряд под командованием Ферейры должен был усилить армию саморина. Сигналом к началу штурма должен был послужить факел, зажжённый да Силвой. Но произошла накладка. Около полуночи один из солдат отряда да Силвы почему-то оказался с факелом в руках возле стен крепости. Ферейра решил, что это сигнал к началу штурма и повёл свой отряд вместе с авангардом армии саморина в атаку, хотя до рассвета было ещё очень далеко. Кроме того, в пылу неожиданной атаки португальцы не прихватили с собой штурмовых лестниц, что вообще делало всё это нападение бессмысленным. Да Силва, конечно же, услышал шум боя с другой стороны крепости, но так рассвет ещё не наступил и он не подавал сигнал к атаке, то решил, что это защитники крепости предприняли вылазку, но с этим делом Ферейра и саморин должны были как-нибудь и сами справиться. Поэтому да Силва приказал своему отряду оставаться на месте. Тем временем отряд Ферейры и индийцы, не имея штурмовых лестниц, без толку метались у стен крепости, попав под перекрёстный огонь осаждённых, и несли большие потери. На рассвете Кунджали Мараккар IV заметил, что с другой стороны крепости неподалёку от стен в бездействии простаивает ещё один отряд португальцев. Он разместил часть своих стрелков на стенах форта напротив этого отряда, и они начали спокойно из-за укрытий расстреливать португальцев. Одним из первых выстрелов был убит да Силва; два капитана, принимавших командование отрядом после да Силвы, также быстро погибли один за другим. В рядах португальцев началась паника, они побежали к воде, и тогда на них напал отряд осаждённых, вышедший из крепости; это ещё больше усилило панику в рядах португальцев, оставшихся без командиров. Несколько перегруженных лодок перевернулись, так что множество португальских солдат потонуло при этом бегстве. Немного дольше продолжался бой отряда Ферейры, которому удалось вместе с индийцами в одном месте проломить крепостную стену и начать просачиваться в город. Но к этому времени защитники крепости уже завершили разгром отряда да Силвы и смогли всеми силами обрушиться на проникших внутрь городских стен врагов. Вскоре португальцев вытеснили из крепости и погнали к морю; отстреливаясь, португальцы поспешили погрузиться на свои корабли. Во время всего этого боя ни саморин, ни Луиш да Гама лично в сражение не вступали. Саморин отправил в бой только небольшой авангард, оставив основные свои силы в лагере, а потом с удовольствием наблюдал за тем, как солдаты Кунджали Мараккара IV уничтожают португальцев. Однако саморин был недоволен тем, что португальцы бестолково погубили его авангард. Участие в сражении Луиша да Гамы ограничилось тем, что он приказал матросам своей эскадры отправиться на лодках для спасения остатков отряда да Силвы, но те отказались под обстрелом плыть на выручку своим товарищам. Общие потери португальцев в том сражении составили около пятисот человек. Когда португальцы покинули негостеприимные берега у стен Мараккар Котты, саморин решил, что он и без португальцев сможет захватить эту крепость, и двинул десять тысяч своих солдат на штурм. Однако Кунджали Мараккар IV захватил у португальцев в этом бою столько мушкетов и боеприпасов, что смог обрушить на штурмующих крепость солдат саморина просто убийственный огонь. Понеся большие потери, армия саморина отступила. Луиш да Гама оставил двенадцать своих кораблей для блокирования водных путей сообщения Мараккар Котты, чтобы не допустить соединения Кунджали Мараккара IV со своим флотом, а с остальными судами отплыл в Гоа. Через три дня после бесславного возвращения Луиша да Гамы вице-король Франсишку да Гама созвал в Гоа совет колонии, на котором объявил, что он собирается лично возглавить португальскую армию во время нового штурма Мараккар Котты. Эта речь вице-короля породила прецедент, так как члены совета, хорошо зная таланты Франсишку да Гамы, вежливо, но твёрдо, заявили, что его присутствие в такой трудный момент просто необходимо именно в Гоа. Никогда ещё вице-короли Индии не получали от членов колониального совета подобных рекомендаций, но Франсишку да Гама вынужден был подчиниться такому решению. Луиш да Гама был немедленно отправлен своим братом в далёкий Ормуз, чтобы избавить его от неминуемого суда в Гоа. Совет также решил, что следует продолжать блокаду крепости Мараккар Котта с моря силами португальцев, а с суши – армией саморина. Такая тактика должна была привести к истощению сил защитников крепости, которую через некоторое время можно будет захватить почти без боя. Суд над отсутствующим Луишем да Гама всё же состоялся, и вице-королю пришлось потратить немало усилий, чтобы добиться оправдания своего непутёвого братца. Совет также решил, что командование новой экспедицией против Кунджали Мараккара IV следует поручить капитану Андре Фуртаду де Мендоза (1558-1611), которому несколько раз удавалось удачно противостоять флоту Кунджали Мараккара III. Этот Фуртаду в 1609 году и сам станет вице-королём Индии. Франсишку да Гама был категорически против этого назначения, но все члены совета, все капитаны кораблей, и даже архиепископ Гоа твёрдо держались за принятое решение, и вице-король был вынужден уступить. Быстрой отправке новой экспедиции для захвата Мараккар Котты помешало, как ни странно, прибытие подкреплений из Португалии. Очередной конвой из метрополии доставил в Гоа около семи сотен головорезов, которых почему-то называли рекрутами. Эти люди были совершенно необучены военному делу; отправлять их сразу в бой было нельзя, так как неизвестно для кого они представляли бы большую опасность – для противника или для своих, что было более вероятно. Пришлось потратить несколько месяцев, чтобы приучить прибывших молодчиков к дисциплине и вдолбить в них основы военной подготовки. Всё это время вице-король Франсишку да Гама интриговал против назначения капитана Фуртаду начальником новой экспедиции, однако успеха не добился. Экспедиция, которой командовал Андре Фуртаду, была значительно сильнее предыдущей. Португальский флот насчитывал 22 каррака и множество вспомогательных судов, а на борту эскадры было более двух тысяч солдат, португальских солдат. В этот флот влились и 12 кораблей (каравелл?), осуществлявших морскую блокаду Мараккар Котты. Ожидалось, что к силам Фуртаду вскоре присоединится ещё одна большая эскадра, так как португальцы собирали силы со всего Индийского океана для уничтожения Кунджали Мараккара IV. Португальцы очень хотели уничтожить этого человека! Мало того, что корабли Кунджали угрожали португальскому судоходству в океане, так Кунджали Мараккар IV, возгордившись своей победой над португальцами, присвоил себе титул “Повелитель Индийских морей” (по другим версиям – “Повелитель правоверных”, “Гонитель португальцев” и т.д.) и обратился ко всем князьям Южной Индии с призывом объединить свои силы для окончательного изгнания португальцев. Но большого отклика послания Кунджали Мараккара IV не нашли: часть его посланников просто были перехвачены португальцами (на море) или войсками саморина (на суше), но большая часть индийских князей просто тянула время, чтобы оказаться на стороне победителей. Реальные ответы были получены только из двух мелких княжеств: правительница крошечного княжества Тирумала сумела прорвать блокаду и прислать в крепость три тысячи мешков риса, что помогло продержаться защитникам крепости до решительного столкновения с португальцами, но никакой военной помощи она оказать не могла; правитель княжества Мадурай сообщил, что Кунджали Мараккар IV всегда может рассчитывать на убежище в его владениях. И это всё.

Как тяжело излагать подобные сказки! Ведь слово “консул” для обозначения предводителей римской общины появилось только во второй половине V века до Р.Х., и ещё в законах XII таблиц, вывешенных децемвирами в 449 году до Р.Х., это слово не употребляется. После изгнания царей (в каком бы виде оно не произошло) предводители римской общины ещё долго назывались преторами. Претор первоначально был предводителем войска, идущим впереди, потом так стали называть высших магистратов Рима, и только значительно позднее руководителей римской общины стали называть консулами. Обсудив все эти важнейшие вопросы (интересно, сколько времени заняло подобное обсуждение?), заговорщики со слугами вынесли тело Лукреции на Форум и положили его на возвышении перед Курией. Брут и Коллатин стали созывать народ на собрание, и вскоре на форуме собралась большая толпа плебеев. Интересно, спросите вы, а куда подевались все патриции? Патрциев Брут поставил рядом с собой, когда начал свою речь на Форуме. Вначале Брут открыл гражданам причины, по которым он прикидывался слабоумным, а потом сказал, что "Тарквиния мы, патриции, сообща постановили отрешить от сана". Очень интересно это “мы патриции”, так как род Юниев ещё во II веке до Р.Х. был плебейским! Брут объяснил, что после насилия Секста Тарквиния над Лукрецией и её благородного самоубийства стало невыносимо терпеть высокомерие тиранов. Под дружные выкрики граждан Брут сказал, что заговорщики приняли решение о вечном изгнании Тарквиниев из Рима, о запрещении царской власти, и попросил граждан поддержать это решение. А если кто-нибудь попытается восстановить царскую власть, то он должен будет погибнуть. Граждане разошлись по куриям и голосованием одобрили решение об изгнании Тарквиниев. После того, как граждане опять собрались на Форуме, Брут объявил им новые принципы государственного устройства, и опять граждане голосованием по куриям единогласно одобрили эти установления. После этого Брут объявил, что он назначил интеррексом Спурия Лукреция, который должен был обеспечить избрание новых магистратов, и тот приказал всем гражданам разойтись и как можно быстрее собраться вновь, но уже в полном вооружении. Когда все снова собрались, Спурий предложил кандидатуры Брута и Коллатина на новые магистратуры консулов для совместного исполнения царских обязанностей. Граждане, теперь уже по центуриям, утвердили кандидатуры первых консулов Республики. Царь Тарквиний Гордый от нескольких беглецов всё же узнал, что Брут проводит в городе народное собрание, и вместе с сыновьями и верными друзьями поспешил в Рим. Городские ворота, однако, уже оказались закрытыми, а вооруженные люди на стенах отказались впустить Тарквиния со спутниками в Рим. Убедившись, что так просто в город ему не попасть, Тарквиний вернулся в военный лагерь, где обнаружил, что и здесь его дело уже проиграно. Дело в том, что новые консулы отправили гонцов с письмами в лагерь по обходным дорогам, военные трибуны на сходке объявили воинам о событиях, произошедших в Риме, и о принятом гражданами решении об изгнании Тарквиниев. Когда солдаты убедились, что принятые в Риме постановления вполне законны, они поддержали их и не допустили Тарквиния в военный лагерь. Лишившийся поддержки войска, Тарквиний со своими сторонниками нашёл убежище в городе Габии, правителем которого он в своё время назначил своего старшего сына Секста. А всего Тарквиний процарствовал в Риме двадцать пять лет. Военные трибуны заключили мир с гражданами Ардей и отвели войско в Рим. Сколько несообразностей и прямой лжи (или выдумки) в этом рассказе! Понятно, что Дионисий Галикрнасский в своём труде выполнял социальный наказ властей о патриотическом воспитании граждан, о пропаганде старинных римских ценностей и новой брачной политики принцепса Августа. Ведь Август после окончания длительных и кровопролитных гражданских войн был серьёзно озабочен и этими проблемами для укрепления устоев государства. К тому же следовало вытравить из народной памяти информацию о том, что римские цари были изгнаны этрусским царём Порченной, после его победы над Римом. Тогда Порсенна изгнал Тарквиниев, взял заложников и разрешил римлянам пользоваться железными орудиями только в сельскохозяйственных целях, для обработки земли. Жалкая картина для истории великого города, не правда ли? Тут и пригодилась история о плебейском семействе Юниев, которые вышли на политическую арену Рима только в конце III века до Р.Х. Некоторые исследователи полагают, что первые сведения о древнем патриции Луции Юнии и его роли в изгнании царей привёл историк Фабий Пиктор (254-? гг. до Р.Х.). Скорее всего, именно в трудах Фабия Пиктора была изложена легенда и про добродетельную Лукрецию – ведь после жестоких войн с Ганнибалом тоже надо было укреплять римский “облико морале”. Достоверно же можно лишь утверждать, что широкое распространение эта версия о величии рода Юниев получила только в трагедии римского писателя Луция Акция (170-85 гг. до Р.Х.) под названием “Брут”. Этот Акций был личным другом Децима Юния Брута по прозвищу Каллатик, консула 138 года до Р.Х., который в свою очередь был сыном Марка Юния Брута, консула 178 года до Р.Х. Этот плебейский род за несколько десятков лет смог выдвинуть целый ряд весьма достойных магистратов, но славными древними предками похвалиться не мог. Вот тут на помощь Юниям и пришёл писатель Акций, написавший пьесу о подвиге славного патриция Луция Юния Брута и его выдающейся роли при изгнании царей. Здесь очень пригодилась и легенда о Лукреции, которая послужила поводом для изгнания тиранов. Придумать подобную историю не составило особого труда. Мало того, что это был довольно распространённый сюжет в древней литературе, так в истории Рима уже существовала подобная легенда. Во время правления децемвиров (451-449 гг. до Р.Х.), которые и составили тексты законов XII таблиц [оказывается, древний Брут чего-то не доработал], произошёл известный инцидент с Вергинией, которую собственноручно убил отец, чтобы она не досталась тирану, объявившему её своей рабыней. Кстати, и в этом случае римское войско находилось вне городских стен, воюя с очередными врагами. Подобная фальсификация стала возможной благодаря тому, что списки римских консулов к тому времени уже несколько раз редактировались в угоду власть предержащих товарищей, так что и вставить статую древнего Брута среди статуй царей не составило большого труда. Даже учёный Плиний Старший (23-79 гг. от Р.Х.) в своей “Естественной истории” удивлялся тому, что он не видел постановлений сената о возведении такой статуи Бруту. Другое дело – конная статуя Клелии, одной из десяти заложниц, выданных римлянами Порсенне. Эта Клелия сумела сбежать из этрусского плена на коне и переплыла реку, но римляне вернули её Порсенне, который, восхищённый мужеством девушки, даровал ей свободу и даже подарил коня. Вот эта конная статуя Клелии была в Риме всем известна, было постановление сената об её установке, но почему-то нет никаких постановлений про возведение статуй Бруту, якобы изгнавшему царей, или Лукреции, чьё самоубийство послужило поводом для общенародного возмущения. Дионисий Галикарнасский простодушно изложил легенду о Лукреции, в которой первоначально никакому Бруту не было места, а потом, буквально белыми нитками, пришил к этой легенде сказочку о славном Бруте, который притворялся слабоумным, а потом воспрял и изгнал Тарквиниев. Дионисий не очень сильно утруждал себя вычислениями и приписал изгнание царей из Рима к 510 году до Р.Х., к тому самому году, когда (вот ведь какое совпадение!) афиняне окончательно изгнали Писистратидов из своего города. А что? Очень удобная дата! Ладно, царей изгнали, провозгласили свободу, но теперь Дионисию понадобилось избавиться от Брута и прочих легендарных (точнее, выдуманных) героев этой истории. Таквинии, как уже говорилось, укрылись в Габиях, у Секста Тарквиния, который вскоре погиб во время смут. Боги покарали злодея! Вскоре Брут раскрыл в Риме заговор в пользу возвращении Тарквиния и казнил всех причастных к этому заговору лиц, в том числе и своих сыновей. При этом у Брута возникли разногласия с Коллатином о наказании заговорщиков [царя изгнали, а заговорщиков лишают жизни?], в результате чего Коллатин сложил свои полномочия и отправился в добровольное изгнание. Новым же консулом был назначен Публий Валерий, более известный как Попликола или Публикола. Вскоре консулы отправились на войну с этрусками, и Брут пал во время единоборства с Аррунтом, сыном Тарквиния Гордого, который тоже умер почти одновременно с Аррунтом. После этого почти двести лет ни о каких Юниях ничего не было слышно. Законы, принятые новыми консулами (преторами), тоже оказались столь несовершенными, что избранной в середине V века до Р.Х. коллегии децемвиров пришлось временно отменить власть народных трибунов и заняться составлением более справедливого кодекса законов. Очевидно, истории, рассказанные Дионисием Галикарнасским, показались властям недостаточно убедительными, так как те же легенды начали с видоизменениями пересказывать и другие писатели. Овидий опубликовал свои “Фасты” в 8 году от Р.Х., в которых он несколько расцветил историю о Лукреции. Вот краткое изложение версии Овидия. В лагере под Ардеей очень медленно тянулось время, "В лагере игры идут, праздно скучают войска". Секст Тарквиний созвал друзей на пирушку и, разгорячившись вином, обратился к ним с такой речью: "Други, пока нас томит затяжная война под Ардеей И не даёт отнести к отчим оружье богам, Верно ль блюдутся, спрошу, наши брачные ложа? И правда ль Дороги жёнам мужья, так же как жёны мужьям?" Все стали расхваливать своих жён, и распалённых речами собутыльников подначил именно Коллатин: "Нечего тратить слова, верьте делам!.. Ночь ещё не прошла: на коней! Поскачемте в город!" Что же они увидели в Риме? У царского дворца не было никакой охраны, а в самом дворце: "Вот перед ними невестка царя - с венками на шее, Перед вином, во хмелю ночь коротает она". В доме Коллатина совсем другая картина. Приятели Лукрецию "...видят за прялкой, А на постели её мягкая шерсть в коробах. Там, при огне небольшом, свой урок выпрядали служанки, И поощряла рабынь голосом нежным она: "Девушки, девушки, надо скорей послать господину Плащ, для которого шерсть нашей прядется рукой! Что же там слышно у вас? Новостей ведь вы слышите больше: Долго ли будет ещё эта тянуться война? Ты же ведь сдаться должна, Ардея: противишься лучшим, Дерзкая! Нашим мужьям отдыха ты не даёшь. Только б вернулись они! Ведь мой-то не в меру отважен И с обнаженным мечом мчит на любую беду. Я без ума, я всегда обмираю, как только представлю Битвы картину, дрожу, холодом скована грудь!" С этими словами Лукреция заплакала, Коллатин открылся своей жене, и она радостно бросилась ему на шею. От такой картины Секст Тарквиний "...огнем безумья объятый, Весь запылал и с ума чуть от любви не сошёл. Станом её он пленён, белизной, золотою косою И красотою её, вовсе без всяких прикрас. Мил ему голос её и всё, что ему недоступно, И чем надежды его меньше, тем больше любовь". На рассвете молодые воины отправились обратно в свой лагерь, но Секст никак не мог забыть красоту Лукреции. Дальше изложение Овидия некоторое время совпадает с версией Дионисия, так как Секст под каким-то предлогом приезжает в Коллацию, где его гостеприимно встречает Лукреция. Ночью, когда все заснули, охваченный страстью Секст, вынув меч, проникает в спальню Лукреции и ласками или угрозами начинает склонять её, скажем, к прелюбодеянию – но безуспешно. Тогда он выдвигает самый увесистый аргумент: "Борешься зря! Лишишься и чести и жизни. Ложным свидетелем я мнимого буду греха: Я уничтожу раба, с каким тебя будто застал я!" Что было делать бедной женщине перед такой страшной угрозой? Она уступила. Дальше по Овидию получается, что Лукреции не потребовалось никуда ехать, так как она "Старого кличет отца, кличет мужа из ратного стана..." Естественно, что "Оба, не медля ничуть, поторопились прийти". Увидев Лукрецию с распущенными волосами, всю в слезах, словом, в большом горе, родственники простодушно поинтересовались, кого она оплакивает? Наконец, после долгих уговоров, Лукреция открыла родным причину своих слёз. Отец и муж стали говорить, что в этом нет вины самой Лукреции, но та со словами "нет извинения мне", - закололась и упала к ногам отца. Все стали оплакивать смерть Лукреции, но тут появился Брут, который "...Вмиг своё позабывши притворство, Из полумёртвого он выхватил тела клинок И, поднимая кинжал, благородною кровью омытый, Им потрясает и так громко и грозно кричит: "Этою кровью клянусь, святой и отважною кровью, Этими манами, мной чтимыми, как божество,- Что и Тарквиний, и весь его выводок изгнаны будут. Слишком долго уже доблесть свою я таил!" Тут полумёртвая Лукреция одобрительно кивнула на подобные слова Брута. При погребении Лукреции была открыта причина её смерти, люди негодуют, и Брут, созвав квиритов, прокричал обо всех "гнусных поступках царя". Естественно, Тарквиния изгнали и установили ежегодную власть консулов.

Отставка Васильчикова. Время Пугачёвского бунта Граф Никита Панин был самым ярым гонителем Орлова от двора, и Григорий Григорьевич признавал, что он мог бы найти причины пожаловаться на некоторые несправедливости со стороны графа Панина, но он никогда бы не стал мстить ему, уважая безукоризненную честность и патриотизм Панина. В это же время граф Пётр Александрович Румянцев (1725-1796) стал жаловаться на здоровье и просил освободить его от командования армией. Сразу же поползли слухи о том, что новым главнокомандующим императрица назначит Григория Орлова. Когда один из друзей Орлова сообщил ему о таких слухах, князь рассердился и сказал, что он ещё не совсем лишился здравого смысла, чтобы вторично рисковать сломать себе шею, и что он никогда не согласится командовать армией только по имени. 21 апреля 1773 года Императрица с двором и Великим Князем переехала в Царское Село, а Григорий Орлов вернулся в свою Гатчину, но ему было дозволено хоть каждый день появляться при дворе. Орлов выглядел вполне удовлетворённым своим нынешним положением, и теперь уже никого более не беспокоила такая близость отставного фаворита к Императрице. Более того, 21 мая последовал указ Императрицы, в котором выражалась радость по поводу "выздоровления" князя Орлова и объявлялось, что "Наше желание есть, чтобы вы ныне вступили паки в отправление дел наших, вам порученных". Это означало, что за Орловым сохранялись все его должности и звания. Более того, Екатерина II подарила Орлову свой портрет, украшенный бриллиантами, с разрешением носить его на мундире. Позднее такая же честь была оказана только Потёмкину; и больше никому. В ноябре 1773 года князь Орлов купил у армянского купца Лазарева за 400 000 рублей огромный алмаз, вывезенный из Персии, и подарил его Императрице в день её ангела вместо букета. Императрица милостиво приняла подарок от бывшего Фаворита. Этот алмаз, известный под названием "Орлов", стал украшать навершие скипетра российских императоров, расположившись под двуглавым орлом. Хм! Дни Васильчикова подле Императрицы были уже сочтены. В начале 1774 года из армии в Петербург приехал генерал Григорий Александрович Потёмкин (1739-1791), а в конце февраля он был уже назначен генерал-адъютантом Императрицы, что официально означало появление у неё нового Фаворита. Васильчиков был спокойно и достойно отправлен в отставку с богатыми дарами. До конца своих дней Александр Семёнович жил в Москве холостым барином, а всё его состояние после его смерти досталось многочисленным родственникам. В одном из первых писем к Потёмкину Екатерина II писала: "Только одно прошу не делать — не вредить и не стараться вредить князю Орлову в моих мыслях; ибо сие почту за неблагодарность с твоей стороны: нет человека, которого он мне более хвалил и, по-видимому, более любил и в прежнее время, и ныне до самого приезда твоего, как тебя. А если он свои пороки имеет, то ни тебе, ни мне их расценить и расславить. Он тебя любит, и мне они [Орловы] друзья, и я с ними не расстанусь. Вот тебе нравоучение — умён будешь, примешь. Неумно будет противоречить сему, для того, что сущая правда". Потёмкин сумел сохранить внешне вполне нормальные отношения и с графом Паниным, и с князем Орловым, который по-прежнему имел свободный вход к Императрице. Примерно с этим периодом времени связана довольно курьёзная и забавная История о том, как князь Орлов Пугачёва ловил Всё ещё продолжался жестокий и кровавый бунт Пугачёва, который властям никак не удавалось подавить. Григорий Орлов тоже принял участие в подавлении пугачёвского бунта, правда, несколько своеобразное — анекдотическое. Впрочем, всё по порядку. В конце июля 1774 года ночью (белой ночью) в Петербурге появился яицкий казак Остафий Трифонов. В пять часов утра он появился у дома Григория Орлова. По его мнению, Орлов был вторым человеком в государстве. Очевидно, в провинции ещё не знали о появлении Потёмкина, а про тихого Васильчикова и вообще ничего не слышали. Увидев у дома двух часовых, Трифонов направился к ним и сказал: "Мне нужно секретно видеть князева камердинера". Ну, к камердинеру ночью тоже так просто не попадёшь, и поведение часовых вызывает недоумение. Один из часовых оставил свой пост и провёл незнакомца в переднюю, где спали два лакея, которых разбудили и отправили за камердинером. Вышедший камердинер увидел простолюдина и гордо поинтересовался: "Чего ты хочешь от меня?" Трифонов что-то прошептал ему на ухо, и оторопевший камердинер провёл его во внутренние покои. Он постучал в дверь, разбудив Орлова, и вошёл с незнакомцем в спальню. Оставшись наедине с князем, Трифонов подал ему письмо, подписанное 360-ю яицкими казаками, которые соглашались выдать властям Емельку Пугачёва, но с тем, чтобы к ним прислали небольшой отряд с государевым чиновником. Григорий Орлов, посадив Трифонова с собой, немедленно отправился в карете в Царское Село, где в то время находилась Императрица. Когда они прибыли в Царское Село, Орлов велел часовым присматривать за Трифоновым, а сам прошёл к Императрице. Через полчаса Орлов вышел и, повелев Трифонову следовать за собой, провёл его к Государыне. Екатерина II ласково приняла казака и стала расспрашивать того о яицком бунте. Когда Трифонов смешно рассказал о том, как он без паспорта попал в Москву, Императрица усмехнулась и что-то сказала на ухо Орлову. Некоторое время Трифонова продержали в одной из комнат, а потом Орлов высыпал ему в руки 200 червонцев и подарил узел с отрезами дорогих тканей, сказав: "А когда кончишь своё дело, то будешь более и более награждён!" Потом Орлов отправил Трифонова под присмотром обратно в Петербург с запиской для камердинера, который выделил казаку две комнаты. Вечером в Петербург возвратился князь Орлов, который снова побеседовал с Остафием Трифоновым о яицких делах. На следующий день Трифонов поступил в распоряжение капитана Преображенского полка Галахова, которому было поручено доставить казака в Москву и поступить для дальнейших указаний в распоряжение графа П.И. Панина и князя Михаила Никитича Волконского (1713-1788). Галахову были вручены два запечатанных конверта. Что было в одном из них, нам неизвестно, а во втором лежал паспорт для свободного проезда казака Остафия Трофимова, подписанный лично Орловым и скреплённый его печатью, а также письмо к яицким казакам такого содержания: "Государыня императрица соизволила послать с Остафием Трифоновым всем его 360 сотоварищам, Яицким казакам, 12 тысяч рублей золотой монетою, впредь будут её высокомонаршей милостью и больше награждены". Из Москвы Галахов с Трифоновым выехал в Саратов, где Трифонов скрылся от Галахова с 3000 рублей. Однако вскоре поймали и Пучачёва, и самого Остафия Трифонова. Оказалось, что это вовсе не казак, а разорившийся купец из Ржева Остафий Долгополов, который скрывался от своих кредиторов. Вначале он побывал у Пугачёва, выдавая себя за посланника от Великого Князя Павла Петровича, и сумел выманить у самозванца 3000 рублей. Увидев, что положение Пугачёва пошатнулось, Долгополов и решился на свою афёру в Петербурге. Долгополова судили и приговорили к сечению кнутом, клеймению на лбу и вырыванию ноздрей, а затем сослали в Сибирь, где его содержали в оковах. конец истории В это время Орлов окончательно отошёл на второй план, но Императрица по-прежнему оказывала ему различные знаки своего расположения и уважения. А.И. Тургенев так описывает ситуацию при петербургском дворе в 1776 году: "Хотя Потёмкин нимало не смущался милостями Екатерины к Завадовскому, он с трудом переносил появление при дворе князя Орлова, а особенно внимание к нему со стороны Императрицы. Орлов, однако, не сохранил за собой ни единого из тех мест, которыми она с преизбытком одарила его, и как будто без всяких сожалений погрузился в частную жизнь. Именно такое поведение позволило ему сохранить если не чувства, то, во всяком случае, уважение Государыни. К тому же он не выказывал ни малейшего желания возвратиться в водоворот придворных интриг и партий, покинутый им не по своей воле. От совершенного удаления из Петербурга его удерживала только боязнь огорчить своих братьев или даже повредить им". [Пётр Васильевич Завадовский (1739-1812).] Это подтверждает и сообщение Ричарда Оукса от 12 ноября 1776 года: "В настоящее время князь Орлов пользуется величайшим влиянием на Императрицу, хотя беспечность его характера мешает ему использовать сие на пользу своим друзьям или во вред недоброжелателям".

Лот «Амулет защита носа с тамгой , эпоха бронзы ( протофракийци )» Наверное спасает от птичьего гриппа и др. ОРВИ

Лот «Піка»

Жесть! Вот это экземпляр!!!

А за рекой... Зарецкие крестьяне, что жили за рекой Костромой на заливавшихся весной в половодье землях, были людьми очень работящими и обеспеченными, лаптей они не носили. Зимой они справляли свадьбы и любили "гулять". Свадьбы справлялись очень широко. В Кострому отправляли людей со своими бочонками, которые (люди, разумеется) вносили в казначейство деньги и наполняли эти бочонки водкой на винном складе, что было намного выгоднее, чем покупать в казённой посуде. На свадьбах гуляло по сотне человек чуть ли не неделю. Частенько на таких "гуляньях" происходили драки, кончавшиеся и серьёзными увечьями, но до суда дело обычно не доходило. Решалось всё домашним порядком, то есть выставлялось дополнительное угощение и выпивка в таких размерах, что упившиеся валились прямо под стол. Зимой зарецкие любили ещё выезжать в город на лёгких санках. Лошади были в хорошей сбруе, а хозяева щеголяли в лисьих шубах с обязательно отвёрнутой полой - из санок выставлялась нога в валенке в блестящей галоше. Женщины были в бархатных шубах тоже на лисьем меху. На них бывало надето по несколько платьев так, чтобы каждое было видно из-под другого. Рупор на кухню Так как Кострома располагалась на Волге, то это неизбежно откладывало свой отпечаток на быт горожан. Так в одном купеческом доме из столовой, расположенной на втором этаже, в кухню на первом этаже был проделан настоящий пароходный рупор с пробковой затычкой, как на пароходах. Рупор был медный, и на Рождество и на Пасху его начищали до зеркального блеска. В этот рупор подавались команды вниз: "Матрёна, давай самовар!" Внизу же в сводчатой кухне, был большой раструб как в машинном отделении, так что подаваемая команда усиливалась. Павловская наследственность В Большом мучном ряду была лавка Павлова. Он и его жена были оба чёрные, как смоль, а их четверо детей, два мальчика и две девочки, имели волосы цвета льна. Поведение госпожи Павловой было вне всяких подозрений, так что происхождение льняных волос объясняли какой-то наследственностью. Выигрыш и родственники При костромской классической гимназии был пансион, в котором воспитывались дворянские дети. Экономом при этом пансионе был Сергеев, который в конце XIX века по государственному билету выиграл 200 000 рублей. Огромные деньги! Он тут же ушёл из экономов и купил себе дом на Соборном спуске. После такого выигрыша у Сергеева объявилось множество родственников с претензиями о материальной помощи. Некоторым из них он помогал. Обычно эти родственники, получив деньги, недовольно говорили: "Это от двухсот-то тысяч!" Но деньги брали. Губернатор Шидловский В конце XIX века губернатором в Костроме был некто Шидловский, маленький сухой старичок с безжизненным взглядом. Мировоззрение этого чиновника сложилось еще в николаевские времена, так что был он законченным формалистом и чинопочитателем: всех людей он рассматривал только в зависимости от носимого ими чина. Руку он подавал далеко не всем чиновникам, приходившим к нему по делам службы. Пять пальцев подавались только генералам по военному ведомству и действительным статским советникам. Статские советники получали уже только четыре пальца. Следующие чины в соответствии с табелью о рангах могли надеяться получить только три или два пальца. Большинство же остальных получало только один палец, который следовало с благоговением мгновение подержать, но ни в коем случае не тряхнуть. Исправник у входа Однажды кто-то из помещиков пригласил Шидловского на обед к себе в усадьбу, находившуюся в пяти верстах от города. Вся уездная полиция во главе с исправником Пероте, отставным кавалерийским офицером из дворян, была, разумеется, извещена о столь важном визите и поставлена на уши. Этот Пероте расставил по дороге десятских и сотских, а сам дожидался приезда губернатора на террасе у помещика. Завидев подъезжающую коляску, Пероте сбежал с крыльца и отрапортовал о благополучном состоянии вверенного ему уезда. Шидловский руки ему не подал (это дворянину-то и офицеру в отставке!), а сказал, что он очень удивлён видеть исправника здесь, а не у городской заставы, где, собственно, и начинается Костромской уезд; там-то он и был должен встречать и рапортовать. После такого выговора Пероте простоял под дождём около подъезда всё время, пока Его превосходительство обедал. Несмотря ни на какие приглашения хозяев, он отказывался войти в дом. Редкий анализ Жена этого Шидловского однажды заболела, собрался консилиум врачей, который постановил сделать анализ мочи - дело в те времена ещё довольно редкое. Утром следующего дня костромичи увидели служителя губернской канцелярии, который шёл с двумя стеклянными четвертями из-под водки - меньших ёмкостей в доме, очевидно, не нашлось. На дне этих ёмкостей плескалось немного желтоватой жидкости. Четверти были украшены наклейками, на одной из которых чётким и крупным писарским почерком значилось: "Утренняя моча Ея превосходительства госпожи костромской губернаторши", - а на другой красовалась аналогичная надпись, только со словом "вечерняя".

Кунджали Мараккар В Индии в штате Керала существует мемориальный комплекс, посвящённый знаменитому индийскому адмиралу, который вёл героическую борьбу против португальских колонизаторов в XVI веке. Память об этом человеке хранят и несколько военно-морских учреждений и высших учебных заведений в Индии. Считается, что его звали Кунджали Мараккар. При этом как-то совсем на заднем плане остаётся то обстоятельство, что Кунждали Мараккар – это не имя, а титул, который саморин Каликута (теперь Кожикоде) присваивал командующему своим военно-морским флотом. Собственно, адмиральским титулом первоначально было слово “Кунджали”, а Мараккар – это фамилия семейства мусульманских купцов, две основные ветви которого базировались в Гуджарате и Каннануре. Но так как эта должность оставалась в руках одного семейства, то очень скоро титулом стало хорошо теперь известное сочетание Кунджали Мараккар. При появлении португальцев в Индийском океане несколько кораблей, принадлежавших купцам семейства Мараккар, стали первыми жертвами алчных пришельцев. Так как правители Каннанура и Кочина вскоре вступили в союзнические отношения с португальцами, то купцы южного семейства Мараккар предоставили все свои корабли и средства в распоряжение каликутского саморина, остававшегося врагом португальцев. Традиционно считается, что титул Кунджали Мараккар носили четыре человека. Большая часть современных памятных мест относят к Кунджали Мараккару под номером “II”, но немало славных дел совершил и Кунджали Мараккар III. Славу делить между адмиралами не стали и теперь часто пишут и говорят просто о Кунджали Мараккаре; даже и кинофильм в Индии сняли о нём в своё время, и телесериал. Большую часть информации об этих адмиралах мы получили из португальских источников, которые и так не слишком много внимания уделяли индийцам и мусульманам, а уж про свои поражения вообще сообщали очень скупо, как бы сквозь зубы, называя индийских адмиралов пиратами. Даже и теперь Кунджали Мараккары во многих европейских трудах и статьях считаются пиратами, хотя пиратами в Индийском океане следует считать как раз португальцев и прочих европейцев. Мусульманский историк второй половины XVI века шейх Зайнуддин (Zainuddin) приводит в своём труде такие имена Великих Адмиралов: Кунджали Мараккар I – Кунджи Али; Кунджали Мараккар II – Али Ибрагим; Кунджали Мараккар III – Кутти (Коте) Ибрагим; Кунджали Мараккар IV – Мохаммед Али. Европейские историки, основываясь на португальских хрониках, дают другие имена Адмиралов, так что установить истину теперь вряд ли возможно, поэтому я в данной статье буду чаще всего говорить о Великих Адмиралах саморина, давая их номера, или приводить их имена, даже отличающиеся от версии шейха Зайнуддина. Деятельность всех Адмиралов с титулом Кунджали Мараккар относится к периоду с 1520 по 1600 года, но вся их история окутана таким количеством легенд, что до истины добраться очень сложно, если вообще возможно, поэтому ограничимся кратким изложением правдоподобных фактов. Более достоверную и подробную информацию мы имеем лишь для последних годов рассматриваемого периода. Я уже сказал, что было четыре человека с титулом Кунджали Мараккар, но достоверно известно (в этом сходятся все источники) имя только последнего из них: Кунджали Мараккар IV носил имя Мохаммед Али. Даже о происхождении семейства, давшего Индии четырёх великих адмиралов, существует несколько версий. Наиболее популярная версия считает, что это было семейство мусульманских купцов малайского происхождения, которое закрепилось в Индии, опираясь на Каннанур и Кочин, и далее распространило свою торговлю на север и запад. Однако не менее популярным является представление о том, что данное семейство мусульманских купцов происходило из Египта, из Каира, которое закрепилось в Гуждарате и затем расширяло свои операции на юг и восток. Купцы семейства Мараккар были кровно заинтересованы в сохранении своей торговли пряностями и другими товарами в Индийском океане. Ведь при появлении португальцев в Индийском океане они и так понесли первые потери, а захват португальцами Малакки в 1511 году нанёс сильнейший удар по почти монопольной торговле Мараккаров между Островами Пряностей и Ближним Востоком, которая проходила через Цейлон и Мальдивские острова. Одно из первых достоверных известий о появлении Великих Адмиралов саморина относится к 1524 году, когда Мохаммед Мараккар вместе с дядей Ахмедом Мараккаром и братом Ибрагимом основал свою базу в районе Поннани (Коттакала). В этом году Мохаммед Мараккар получил от саморина титул Кунджали (Кунджали Мараккара I) и успешно сражался с португальскими кораблями у Малабарского побережья. В 1525 году Мохаммед Мараккар отправился со своим флотом на Мальдивские острова, чтобы оказать помощь местному правителю по имени Мамала Мараккар в его борьбе с португальцами, но не успел спасти последнего от гибели. Кунджали Мараккар I был организатором “партизанской” войны на море с португальским флотом. Его тактика состояла в том, что небольшой отряд лёгких и быстроходных кораблей нападал на одиночные португальские суда, которые при своих внушительных габаритах и сильном пушечном вооружении были довольно неповоротливыми и становились довольно уязвимыми для проворного противника при слабом ветре или в штиль. Далее – на абордаж, и как повезёт... Такая тактика, напоминающая тактику “волчьей стаи”, стала приносить свои плоды, но при столкновениях с соединениями португальских кораблей индийцы чаще всего терпели сокрушительные поражения. Ещё пару раз мы встречаемся с Кунджали Мараккаром I. В 1528 произошло столкновение флота саморина с португальцами недалеко от места, которое теперь называют Коттакал; в нём помимо Мохаммеда Мараккара принимали участие его племянник Али Ибрагим, а также Патту Мараккар. В 1537 году произошло крупное сражение у мыса Коморин, когда Мохаммед Мараккар атаковал португальский флот и их береговые позиции. Португальцами командовал Афонсу де Соуза (1490-1571), а у индийцев в сражении принимали участие племянники Адмирала, Али Ибрагим и Ахмед Мараккары. Португальцы потеряли в этом сражении 10 человек убитыми и около 70 ранеными, а Мохаммед Мараккар потерял около 800 человек и несколько судов. Кроме того, на обратном пути в Каликут от ран умер Али Ибрагим, который годом ранее удачно воевал с португальцами на Цейлоне. Ситуация стала меняться примерно после 1540 года, когда командовать военно-морскими силами саморина стал Кунджали Мараккар II (Али Ибрагим или Кутту Поккер Али?). Правда, вначале португальцы разгромили сильный флот саморина в 1542 году, но Кунджали Мараккар II умел делать правильные выводы из поражений. Этот талантливый и удачливый Адмирал усовершенствовал тактику “волчьей стаи”: его флот стал нападать уже на эскадры португальцев, стараясь активно разрывать их линию. Несколько лёгких кораблей индийцев старались одновременно прорваться через орудийный огонь португальцев, окружить какой-нибудь корабль противника и взять его на абордаж. Вскоре успехи индийцев на море привели к тому, что португальцы поспешили заключить с саморином мирный договор, который, впрочем, потом частенько нарушался. Некоторый индийские исследователи считают, что Кунджали Мараккар II был самым выдающимся адмиралом того времени и потопил не менее пятидесяти португальских кораблей. После того как в битве при Таликоте в 1565 году союзными силами нескольких мусульманских правителей было разгромлено государство Виджаянагар, которое было верным союзником Португалии в Индии, саморин решил начать широкомасштабные военные действия против португальцев. В первую очередь саморин решил уничтожить форт Чалиям, построенный португальцами в 1531 году всего в 10 км к югу от Каликута на острове в устье реки Бейпур. Во время этой войны в одном из сражений с португальцами (то ли в 1569 году, то ли в 1570) погиб Кунджали Мараккар II. Однако в 1571 году взошла яркая звезда Индии, известная ныне как Кунджали Мараккар III (Кутти Ибрагим или Патту Мараккар?). Летом этого года саморин предпринял новую попытку захватить форт Чалиям (он уже пытался это сделать лет пятнадцать назад). Кунджали Мараккару III удалось полностью блокировать форт со стороны моря, так что осаждённые португальцы не могли получить ни крошки продовольствия, которое им пытались доставить союзники из Кочина или Каннанура. На суше высадившиеся воины саморина пресекали все попытки португальцев сделать вылазку из форта. Через два месяца осады прибыл саморин, который принял командование над сухопутными силами. Вскоре португальцы капитулировали. Саморин не стал зверствовать: пленных португальцев отправили по этапу в Гоа (через Танур и Кочин), а форт Чалиям был до основания разрушен. Саморин по достоинству оценил заслуги своего Адмирала и в 1573 году разрешил ему построить крепость на месте разрушенного португальского форта и верфи в Пудопатане. Этот форт позднее стали называть Мараккар Котта или форт Мараккар (теперь Коттакал). Славный Адмирал Кунджали Мараккар III за 25 лет не потерпел ни одного существенного поражения от португальцев на море. Если ситуация складывалась неблагоприятно для его флота, то он просто приказывал своим кораблям рассеиваться и быстро уходить от преследования португальцев. Среди множества мелких побед Кунджали Мараккара III следует отметить и два сокрушительных поражения, которые он нанёс португальцам в 1586 и 1589 годах. Если Кунджали Мараккар III всю жизнь оставался непримиримым врагом Португалии, то саморин в силу тех или иных обстоятельств часто заключал перемирия с португальцами или даже вступал с ними в союзные отношения. Так в 1584 году саморин подписал очередной мирный договор с португальцами, по которому в обмен на обеспечение свободной торговли для судов саморина с Персией и Ближним Востоком европейцы получали разрешение на постройку крепости в Поннани. В 1588 году саморин снова позволил португальцам поселяться в Каликуте, а в 1591 году, без консультаций с Великим Адмиралом и другими военачальниками, саморин разрешил португальцам построить торговую факторию в Каликуте и возвести в городе каменную церковь. При этом португальцам не только выделили землю для этих построек, но и обеспечили их необходимыми строительными материалами и рабочей силой. Всё это привело к тому, что Кунджали Мараккар III и его сторонники стали дистанцироваться от саморина и его политики. Адмирал продолжал своё противостояние с португальцами, укрепляя свои владения и продолжая нападать на корабли противника. В 1592 году он даже захватил один португальский корабль прямо возле Гоа. Но ничто не вечно; в 1595 году непобедимый Адмирал умер, и его место занял Кунджали Мараккар IV (Мохаммед Али) и, увы, последний. К этому времени португальцам стало настолько неуютно в Индийском океане, что они заключили с саморином союзный договор, направленный против властителя Мараккар Котты (котта – это значит зАмок). Саморин ухватился за идею приструнить своего непокорного Адмирала и, как он считал, вассала, и ценой такого союза надеялся также подтвердить договор с португальцами о свободном плавании каликутских судов в Индийском океане. Кунджали Мараккар IV своевременно узнал о происках союзников и продолжал укреплять свой флот и свою крепость.

Легенда про добродетельную Лукрецию вот уже две тысячи лет питает многочисленных поэтов, писателей и художников. Ведь это рассказ о самоубийстве целомудренной женщины и об изгнании римских царей-тиранов. Вначале я по-возможности коротко перескажу саму легенду об этой женщине, а потом попытаемся разобраться, когда и зачем была создана подобная сказочка. Для рассказа о Лукреции обычно используют труды Дионисия Галикарнасского (70/60-8/7 гг. до Р.Х.) и Тита Ливия (59 г. до Р.Х.-17 г. от Р.Х.), а также “Фасты” Овидия (43 г. до Р.Х.-18 г. от Р.Х.), хотя о Лукреции коротко упоминают и Цицерон в своем труде “О государстве”, и другие античные авторы. Сразу же я столкнулся с тем, что все античные авторы по-разному излагают эту историю, но обратил внимание на то, что все три вышеназванных писателя творили в эпоху принципата Августа или позднее. Первым свой труд “Римские древности” опубликовал Дионисий Галикарнасский в 7 году до Р.Х., поэтому мы вначале ознакомимся с его версией событий. В 510 году до Р.Х. римское войско, возглавляемое царём Тарквинием Гордым, осаждало город Ардею. Это был обычный грабительский поход, так как римская казна опустела из-за больших расходов Тарквиния на благоустройство Рима, граждане страдали от тяжёлых налогов, а недалёкая, - вернее, близкая, - Ардея считалась одним из самых богатых городов Италии. Осада Ардеи несколько затянулась, и римская молодёжь в лагере стала маяться от безделья. Жители Рима, кстати, тоже глухо ворчали, так как содержание армии ставало в копеечку, и на это шли их налоги. В это время царь Тарквиний отправил своего старшего сына Секста с каким-то военным поручением в городок Коллацию, где наместником был Луций Тарквиний, племянник Тарквиния Гордого, по прозвищу Коллатин. [Странно, что Секст называется старшим сыном Тарквиния Гордого; ведь его имя, Секст, говорит о том, что он был шестым сыном в семье.] Вот в доме этого Коллатина, своего кузена, Секст Тарквиний и остановился. Сам Коллатин в это время находился в военном лагере под Ардеей, но его жена Лукреция весьма радушно встретила родственника. А Секст, оказывается, уже давно положил глаз на эту красивую женщину, но всё никак не мог подгадать удобный момент для осуществления своих желаний; ту же он решил, что настал удобный момент, чтобы овладеть предметом своей страсти. Глубокой ночью, когда все в доме уже спали крепким сном, Секст Тарквиний с мечом в руке вошёл в спальню Лукреции. Приставив меч к горлу проснувшейся женщины, Секст запугал её и предложил на выбор два варианта: или она отдастся ему, или он убьёт её и положит рядом с ней заколотого раба, а потом объявит, что убил прелюбодеев. Если же Лукреция отдастся ему, то он сделает её своей женой, и они будут вместе царствовать после смерти Тарквиния Гордого. В противном случае её, как прелюбодейку, предадут проклятию, а тело не будет погребено по римским обычаям. Страх позорной смерти сковал Лукрецию, и она уступила Сексту. Утром Секст Тарквиний отправился обратно в военный лагерь римлян, а Лукреция, надев чёрные одежды, отправилась в повозке в Рим в дом своего отца, Спурия Лукреция Триципитина. Как чуть позднее напишет Дионисий, Спурий в это время был назначен префектом города и во время отсутствия Тарквиния должен был исполнять и необходимые царские функции. По дороге Лукреция ни с кем не разговаривала, не отвечала на приветствия, а в доме отца с рыданиями бросилась ему в ноги. Когда отец стал расспрашивать Лукрецию, что случилось, она попросила его собрать всех родственников и друзей, чтобы рассказать о полученном оскорблении и посоветоваться, как отомстить за него. Когда все собрались, Лукреция подробно рассказала о своём бесчестии, а потом, обняв отца, она вытащила из складок одежды кинжал и закололась. Естественно, что все присутствовавшие здесь римляне дружно закричали, "что им в тысячу раз лучше было бы умереть за свободу, чем снести такие бесчинства, исходящие от тиранов". Публия Валерия, присутствовавшего при самоубийстве Лукреции, сразу же отправили в военный лагерь (пешком, между прочим!), чтобы сообщить мужу о случившемся несчастье, но невдалеке от городских ворот он встретил Коллатина, который ехал в Рим с каким-то поручением, а его сопровождал Луций Юний по прозвищу “Брут”, что означает “тупица”. Валерий рассказал им о произошедших событиях, и вскоре Коллатин вместе со Спурием оплакивали умершую Лукрецию. Тут на первый план неожиданно выходит Брут, который здраво сказал: "Тысячи возможностей будут у вас, Лукреций и Коллатин, и все вы, близкие жены сей, чтобы оплакать её, но сейчас давайте позаботимся о том, чтобы отомстить за неё. Ведь нынешнее время требует этого". Все удивились таким разумным речам Брута, но решили, что он говорит дело; из помещения удалили всех рабов и наёмных рабочих и стали совещаться о том, что следует предпринять. Снова слово взял Брут и рассказал о себе и о своей прошлой судьбе. Все знали, что Луций Юний был родственником царя Тарквиния Гордого, который, придя к власти, убил Марка Юния, отца Луция, и его старшего брата, чтобы захватить богатства этой семьи. Тарквиний почему-то пощадил малолетнего Луция. Тот же был тогда ещё слишком юн, но проявил сообразительность и чтобы сохранить свою жизнь, он вообще прикинулся слабоумным. Эта уловка спасла ему жизнь, и он до сегодняшнего дня прикидывался сумасшедшим. Царь Тарквиний даже содержал его вместе со своими сыновьями, но не как бедного родственника-сироту, а для забавы. А Брут был не так уж прост. Мало того, что он постоянно вынашивал планы мести обидчикам своей семьи, так он ещё умудрился и провести их. Однажды Тарквиний отправил своих сыновей, Аррунта и Тита, к Дельфийскому оракулу, чтобы те спросили, как избавиться от свирепствовавшей в Риме болезни. Вместе со своими сыновьями Тарквиний отправил и Брута, чтобы деткам было постоянное развлечение в дороге. Получив запрошенные прорицания, сыновья Тарквиния сделали щедрые подношения Аполлону и вдоволь посмеялись над Брутом, который поднёс богу деревянный посох. Но в этом посохе хитроумный Брут заранее просверлил продольное отверстие, в которое вставил золотой стержень. После этого Аррунт и Тит вопросили бога о том, кто будет царствовать над римлянами после смерти их отца? Бог объявил, что власть получит тот, кто первым поцелует свою мать. Тогда братья, не поняв смысла прорицания, договорились о том, что они одновременно поцелуют свою мать, чтобы царствовать вместе. Только Брут понял, что имел ввиду Аполлон, и когда они вернулись в Италию, он упал на землю и поцеловал её, считая, что она-то и есть мать всех людей. Рассказав о себе, Брут стал призывать присутствующих к немедленным действиям: мол, следует изгнать Тарквиния вместе с сыновьями, а командование этой операцией он, так и быть, берёт на себя. Какова скромность недавнего “тупицы”! Затем Брут подошёл к телу Лукреции, взял кинжал, которым она закололась и, как пишет Дионисий, "поклялся Марсом и прочими богами, что сделает всё, что в его силах, для свержения господства Тарквиниев; что и сам он не примирится с тиранами, и тем, кто примиряется, не позволит этого; и врагом будет считать того, кто хочет иного; и до смерти своей будет врагом и тирании, и тех, кто ей содействует. А если он нарушит клятву, то попросит для себя самого, для детей своих такой же смерти, как та, которую встретила Лукреция". Вообще-то эта сценка больше напоминает жертвоприношение. Не правда ли? После этого Брут связал такой же клятвой всех присутствующих. Совершив положенные при клятвах жертвоприношения, все стали совещаться о необходимых действиях. Руководил совещанием, разумеется, Брут, который предложил такой порядок действий: 1. взять под охрану все городские ворота, чтобы Тарквиний ничего не узнал о происходящих в городе событиях; 2. вынести окровавленное тело Лукреции на Форум и созвать народное собрание, на котором Спурий Лукреций и Коллатин расскажут о случившемся; 3. затем участники заговора должны выступать друг за другом, обвинять тиранию и призывать граждан к свободе; 4. возбудив толпу, следует провести голосование о том, чтобы Тарквиний и его потомки больше никогда не правили римлянами, и постановление о таком решении следует спешно отправить в военный лагерь; 5. солдаты, узнав о том, что весь город враждебно относится к тирану, присоединятся к заговорщикам, и Таркиний со своим семейством будет навсегда изгнан из Рима. Осторожный Публий Валерий поинтересовался, кто же по закону имеет право созвать народное собрание и провести голосование, но разошедшийся Брут перебил его и заявил, что, так как он является начальником (трибуном) целеров, то может в любое время созывать собрание, а дал ему такую большую власть сам царь Тарквиний, полагая, что по своему слабоумию Брут не сумеет воспользоваться полученными полномочиями. Целеры в царское время составляли три центурии привилегированных всадников и возглавлялись одним (или тремя) трибунами. Функции трибуна целеров нам совершенно неясны, а частые упоминания о том, что трибун целеров мог собирать народное собрание, восходят только к словам Брута, вложенным в него Дионисием, а потому вызывают большое сомнение. Правда, Цицерон ещё раньше Дионисия писал о том, что Брут был частным лицом и, значит, никаких полномочий на такой поступок не имел. С другой стороны, Спурий Лукреций, по сообщению Тита Ливия, был префектом города, следовательно, именно он во время отсутствия царя должен был выполнять его функции, в том числе, и имел право созывать народное собрание. Вернёмся всё же к тому совещанию заговорщиков, на котором Брут предложил также обсудить будущее государственное устройство Рима после изгнания царей. После продолжительных дебатов слово взял Брут и предложил "не позволять, чтобы одни и те же люди занимали должность пожизненно, но свести полномочия правителей к годичному сроку, как делают афиняне". Затем Брут уже в повелительной форме заявил, что после того как граждане проголосуют за вечное изгнание Тарквиниев, он, Брут, назначит интеррекса, который представит для избрания кандидатуры новых предводителей общины и объявит гражданам принципы нового управления государством. Складывается такое впечатление, что Дионисий Галикарнасский написал эту часть своего труда во время гражданской войны, когда партия Брута и Кассия была ещё в большой силе. Интеррексом Брут назначил Спурия Лукреция, отца убившей себя Лукреции, а тот уже представил кандидатуры Луция Юния и Тарквиния Коллатина, которые должны были получить на год власть, равную царской. Было предписано, чтобы эти новые магистраты назывались консулами. Уф!

Изменение положения Григория Орлова Григорий Орлов понял непоправимость случившегося и подчинился предписанию своей Государыни, тем более что в письме она указывала и уважительную причину такого своего решения: "Вам нужно выдержать карантин". Ведь Орлов приехал из местности, поражённой чумой, и вынужден был подчиниться распоряжению Императрицы. Орлов поселился в своём дворце в Гатчине и продолжал пользоваться многими из старых милостей: ему присылали еду и напитки из императорского дворца, его лечил личный лекарь Императрицы. Роберт Ганнинг 15 сентября, уже после возвращения Григория Орлова, писал: "Судьба графа Орлова ещё не решена. Он напрочь отвергает все предложения и настоятельно требует встречи с Императрицей". Действительно, Григорий Орлов не предпринимал никаких решительных мер, не рвался в Петербург; он только настаивал на личном свидании с Императрицей, но Екатерина II и граф Панин раз за разом отказывали ему в этом. Посредником в переговорах между Гатчиной и Петербургом стал брат Иван. Орлову предлагалось подать в отставку со всех своих постов и отказаться от своих прежних прав, но Григорий Григорьевич отклонял все подобные предложения; отказался он и от предложенного ему миллиона рублей, сказав, такой дар будет тяжёл государству. Оценивая со своей точки зрения такое поведение бывшего Фаворита, французский поверенный в делах в Петербурге Сабатье де Кабр (1737-1816) 2 октября 1772 года сообщал: "Граф Орлов ведёт себя как человек, который хочет или вернуть своё прежнее положение, или оказаться в тюрьме, если не хуже". В очередной раз описывая смену фаворитов при русской императрице, де Кабр 30 октября 1772 года запоздало писал: "По возвращении Орлова Императрица выказала признаки величайшего страха. Внутренняя стража во дворце была удвоена; все замки переменены на новые; в течение нескольких ночей никто не мог спокойно спать". Но всё это было намного раньше. Григорий Орлов вскоре уступил просьбам Императрицы и согласился уйти в "добровольный" отпуск на год [так была сформулирована опала графа Орлова] с позволением проживать где угодно, хоть заграницей. Ему была пожалована ежегодная пенсия в 150 000 рублей, выдано единовременно 100 000 рублей на обзаведение домом, пожаловано 9 000 душ и ещё много различных ценных подарков. Но это был не разрыв с Григорием Орловым, а именно его отдаление. Роберт Ганнинг 16 октября 1772 года прозорливо писал: "Императрица, несомненно, весьма озабочена, как сие явственно видно даже по её лицу. Та огромная цена, каковую заплатила она за молчание и удаление Орлова, показывает, сколь важны для неё хорошие с ним отношения". Орлов покорился решению не бывать там, где находится Императрица, и решил с наступлением холодов по зимнику выехать в Москву, а на следующий год — в Спа. Пока же бывший фаворит попросил разрешения всё-таки принять княжеский титул Священной Римской Империи германской нации, который был ему предложен ещё в 1763 году, но по совету Императрицы в то время отклонён. Не скрывая своего неудовольствия, Екатерина II позволила Орлову стать князем. А при дворе тем временем гадали, что будет, когда кончится срок ссылки Григория Орлова, и будет ли ему позволено появляться при дворе? Сабатье де Кабр 30 октября 1772 года писал о ситуации, сложившейся при дворе: "Князь [уже!] Орлов сказал, что мог бы жить и в кабаке, не сожалея о былом своём величии, но его удручает, что Императрица выставляет себя для пересудов всей Европы". Далее в том же послании де Кабр пишет, что в свою очередь "Императрица постоянно шлёт Васильчикову страстные записочки и осыпает его нескончаемыми подарками. Она жалуется на измены, пренебрежение и даже оскорбления, каковые пришлось претерпеть ей от князя Орлова". Зима наступила, а Григорий Орлов в Москву не торопился, но и разрешения приехать в Петербург хоть на пару дней он так и не получал. Так всё и шло, пока вечером 23 декабря 1772 года Григорий Орлов внезапно не приехал в Петербург, где остановился у своего брата Ивана. Никто не знал, было ли это сделано с позволения Императрицы, но 24 декабря Григорий Орлов был принят Екатериной II в присутствии Ивана Ивановича Бецкого (1704-1795) и Ивана Перфильевича Елагина (1725-1794). Затем в сопровождении Панина Орлов прошёл в кабинет Великого Князя, но обедать отправился в дом к брату. Вечером Орлов вернулся во дворец и был на всенощной службе по поводу наступления Рождества Христова. 25 декабря Орлов сделал несколько визитов в городе, а вечером опять приехал во дворец и присутствовал на развлечениях Императрицы. Граф Сольмс видел в этот день Орлова во дворце и сообщил, что тот был запросто со всеми придворными вообще и что нисколько не было заметно, чтоб между ним и двором произошла какая-нибудь размолвка. Разница была только в том, что Императрица "как будто бы старалась не замечать его". Григорий Орлов прожил в Петербурге ещё несколько дней, бывал при дворе и даже мог встречаться с Императрицей, но только в её обычные приёмные часы и никогда наедине. Не смог Орлов переговорить наедине и с графом Паниным. Орлов наносил визиты своим знакомым в Петербурге, а при дворе держался весело и непринуждённо, беседовал с Васильчиковым и его приятелями и даже подшучивал над своим теперешним положением. Но были и заметные изменения в положении Орлова. Теперь Императрица почти не приглашала его к обеду, ему не присылали припасов из дворца (в отличие от времени его проживания в Гатчине), у него не было ни придворного экипажа, ни почётного караула, хотя он всё ещё формально оставался Начальником артиллерии. В начале января 1773 года Григорий Орлов выехал на зиму в Ревель, где собрался провести зиму. Екатерина II милостиво попрощалась с ним, пожелала ему доброго пути, но о возвращении Орлова не было сказано ни единого слова. Стоит, однако, отметить, что Императрица не стала выметать из своего окружения друзей и приближённых Григория Орлова, напротив, девица Софья Андреевна Бем, падчерица генерала Фёдора Васильевича Бауэра (1734-1783), была ко всеобщему изумлению назначена фрейлиной Императрицы. А ведь генерал Бауэр хоть и входил в круг друзей Орлова, но мало подвизался при дворе. И ещё одна девица по представлению Григория Орлова получила такое же назначение. Но больше всего двор поразило то, что в угоду Григорию Орлову Императрица пожаловала орден Андрея Первозванного генерал-прокурору князю Александру Алексеевичу Вяземскому (1727-1793), обойдя, таким образом, графа Ивана Чернышёва (1727-1797), вице-канцлера Михаила Гавриловича Головкина (1705-1775), графа Сергея Христофоровича Миниха (1707-1784) и ряд других высокопоставленных вельмож, которым бы полагалось получить эту награду раньше князя Вяземского. Эти события показали, что хотя Орлов и удалён от особы Императрицы, но его влияние на дела в государстве (и при дворе) остаётся всё ещё достаточно сильным. Пока Орлов отдыхал в Ревеле, по столице всё время бродили слухи о его возможном скором возвращении в Петербург и о будущем росте его влияния. Тем не менее, многих удивило внезапное возвращение Орлова из Ревеля в Петербург в самом начале марта 1773 года. Несомненно, это произошло с разрешения Императрицы, а, значит, между Екатериной II и Григорием Орловым продолжались тайные отношения, устные или письменные. Во дворце Императрица милостиво беседовала с Орловым о его пребывании в Ревеле, одновременно демонстрируя всем свою привязанность к Васильчикову. Новый французский посланник Дюран де Дистроф (1714-1778) в донесении от 4 мая 1773 года так описывал сложившуюся ситуацию: "Императрица сказала одному из своих конфидентов:"Я многим обязана семейству Орловых и поэтому осыпала их благами и почестями. И впредь я буду покровительствовать им, тем паче, что и они могут быть для меня полезны. Однако решение моё уже принято. Одиннадцать лет я страдала и теперь хочу жить по своему вкусу, и ни от кого не завися. Что касается князя, то он может заниматься всем, чем только ему заблагорассудится: он свободен ехать в чужие края или же оставаться в пределах Империи; пить вино, развлекать себя охотой и любовницами; наконец, удалиться в свои владения. Ежели князь будет жить добропорядочно, сие сделает ему честь, в противном же случае он покроет себя позором. Природа сделала из него не более чем простого русского крестьянина, таковым он и останется до конца своих дней. Любовь в его понятиях сходственна с едою; такому бурлаку, как он, одинаково годятся для сего и калмычка, и самая очаровательная придворная дама. В нём есть природный ум, и хотя человек он не дурной, однако весьма корыстолюбив". Вернувшись в столицу, Орлов думал только о развлечениях, отойдя от всяких дел, и совсем не собирался мстить своим врагам. Это подтверждает и более позднее сообщение Дюрана от 13 августа 1773 года, в котором он уже пренебрежительно отзывается о бывшем фаворите: "Внимание его [Орлова] привлекает лишь ребяческий вздор, а ежели иногда он и займётся делами как будто серьёзными, у него недостаёт для сего даже самомалейшей выдержки; в рассуждениях мысли его путаются, показывая лишь неопытность сердца, недостаток образования и дурное славолюбие. К делам побуждают его не резоны, а капризы, он не умеет пользоваться ни своим кредитом при дворе, ни свалившимися на него богатствами, хоть и весьма печётся о приумножении оных".