Yorik

В самом начале Второй мировой войны Адамович, в возрасте под пятьдесят лет, записывается волонтером в Иностранный легион. Капитан его спрашивает: "Скажите, почему вы попали в легион?" Адамович: "Я ненавижу Гитлера!" Капитан: "Да, да, я понимаю, но у вас уголовное прошлое?" Кадровый офицер не мог себе представить, чтобы кто-нибудь в здравом рассудке и с не просроченным паспортом, по своей воле пошёл рядовым в легион. В боевых действиях его группа не участвовала, а после развала фронта Адамович в тяжелейших башмаках французской пехоты "прошлой" войны бежал назад в Ниццу. Ни статьи Адамовича, ни его стихи, ни его очаровательная болтовня не исчерпывают его роли в русской эмигрантской литературе. Одним словом его вклад можно определить так: "Свобода!" Он помог полюбить, усвоить и переработать непривычный для русских дух французской свободы. С этой стихией свободы природно был связан Адамович - при всех своих мелочных, вздорных, капризных слабостях. Он редко и очень невнятно писал о свободе, но само его присутствие освобождало. "Критические услуги" Адамович оказывал не только друзьям, а иногда просто так ("просто так" было одним любимых выражений Адамовича, выражавшее чувство свободы от причинно-следственных связей), знакомым или даже врагам. Врагов у него было много, но друзей намного больше - спасал шарм. Многие недостатки Адамовича вытекали из того, что при почти идеальном слухе, он боялся взять фальшивую ноту, а потому предпочитал писателей, которые вообще молчали. Ещё одним из любимых оборотов Адамовича был: "Кстати, где-то когда-то, кажется, Розанов сказал..." Это "кажется" должно было спасти его от всякой сознательной неточности, и Яновский называл это "приблизитилизмом" Адамовича. На Адамовича, как на критика, большое влияние оказали Розанов и Леонтьев. Адамович на редкость мало по-настоящему читал, а свое образование закончил вундеркиндом ещё в Петербурге. Возвращаясь из Ниццы с каникул и попадая в людное собрание, Адамович часто повторял: "Ах, как хорошо, что здесь всё по-прежнему! Иногда, на юге, мне представляется: я вернусь в Париж, а там уже всё изменилось..." Было в Адамовиче некое чрезмерное понимание слабостей человека и готовность прощать всем всё. Он мог сойтись с человеком, только вчера совершившим подлость, даже оклеветавшим его, например Г. Ивановым, и отделаться усмешкою или шуткой. Однако были у Адамовича и настоящие враги - литературные или метафизические - Ходасевич, Сирин, кое-кто ещё. Им он не отпускал вины никак или очень неохотно. Внешне ссора с Ходасевичем была основана на уездной сплетне. Кто-то пустил слух, что Горький прогнал Ходасевича из Сорренто, потому что застал поэта роющимся в бумагах его письменного стола. На это последовал ответ, что "оба Жоржа" перед отъездом из Петрограда убили и ограбили богатую старушку. Такая болтовня и поссорила двух поэтов, так что лет десять они не раскланивались и не разговаривали друг с другом. С Ходасевичем Адамовича всё-таки году в 36-м свёл Фельзен. Адамович был страстным игроком, мог в любую минуту поставить на карту много, но за неимением лучшего увлёкся бриджем, по маленькой... Азартничал Адамович совсем как дитя. Его явно восхищал сам процесс игры: результаты, обычно, весьма плачевные, он воспринимал вполне стоически. Однажды в клубе он проиграл в баккара огромную сумму денег, всю долю своего наследства. Передавая подробности этого опыта, он странно закатывал вверх большие, тёмные, детские глаза с тяжелыми ресницами и улыбался, точно переживая застарелую зубную боль: "Крупье почему-то слишком высоко поднимал карты, слишком высоко", - недоумевающе повторял Георгий Викторович, - "Зачем поднимать так высоко карты? Вероятно, передергивал?" - задумчиво осведомлялся он, не ожидая, впрочем, от собеседника ответа.

Пока вице-королём Индии оставался Матиаш де Альбукерки (1547-1609, вице-король 1591-1597), португальцы не предпринимали решительных действий против Кунджали Мараккара IV. Ситуация стала меняться при новом вице-короле, которым оказался дом Франсишку да Гама (1565-1632), внук (по другим сведениям правнук) знаменитого Вашку да Гама. Историки не слишком высоко оценивают способности Франсишку да Гама, но, возможно, именно поэтому он два раза становился вице-королём Индии: с 1597 по 1600 год и с 1622 по 1628 год. Франсишку да Гама с самого начала повёл себя в Гоа крайне высокомерно и сумел настроить против себя и местного архиепископа и большинство знатных людей. Это противостояние только усилилось при подготовке совместной с саморином экспедиции против Кунджали Мараккара IV. Саморин должен был выставить значительную сухопутную армию, а португальцы обеспечивали военно-морские силы и десантный отряд. Португальский флот усиливали и десять кораблей, снаряжённых купцами из Гоа за свой счёт. Командование португальским флотом Франсишку да Гама доверил своему младшему брату тридцатилетнему Луишу да Гама, прославившемуся разве что своим щегольством и распутством. Капитаны всех кораблей выступили против такого назначения, но вице-король Индии настоял на своём решении. Португальский хронист даже написал по этому поводу: "Один был по ошибке назначен, и сам ошибочно назначил другого". Несколько событий ускорили выступление португальцев и саморина. Во-первых, Кунджали Мараккар IV недавно захватил очередную португальскую каравеллу и вырезал всю её команду. Во-вторых, близ Малабарских берегов были замечены голландские корабли, и вице-король хотел предотвратить заключение союза голландцев с Кунджали Марракаром IV. В конце 1597 года союзники начали операцию по уничтожению своего главного на тот момент врага. К началу 1598 года внушительная армия саморина блокировала все подходы к крепости Мараккар Котта с суши, а на море господствовали португальцы. Флот Луиша да Гамы насчитывал 18 каррак, 23 галеры и какое-то количество вспомогательных судов; на судах этого флота прибыло около тысячи португальских солдат. Такие внушительные силы, выставленные союзниками, показывают, какую серьёзную опасность для них представлял Кунджали Мараккар IV. Вскоре прибыли ещё четыре каррака, снаряжённых архиепископом Гоа Алежу де Менезишем (1559-1617). Кунджали Мараккар IV предпочёл быть вместе с защитниками крепости, так как не надеялся своими лёгкими судами победить столь сильный португальский флот, и не хотел потерять свой опорный пункт, которым являлся форт Мараккар Котта. Осада крепости продолжалась несколько недель и сопровождалась лишь незначительными перестрелками. Решительный штурм крепости союзники назначили на рассвете 5 марта 1598 года. К этому времени на берегу были сосредоточены два крупных отряда португальских солдат. Отряд под командованием Луиша да Силвы намеревался самостоятельно штурмовать крепость со стороны реки, а отряд под командованием Ферейры должен был усилить армию саморина. Сигналом к началу штурма должен был послужить факел, зажжённый да Силвой. Но произошла накладка. Около полуночи один из солдат отряда да Силвы почему-то оказался с факелом в руках возле стен крепости. Ферейра решил, что это сигнал к началу штурма и повёл свой отряд вместе с авангардом армии саморина в атаку, хотя до рассвета было ещё очень далеко. Кроме того, в пылу неожиданной атаки португальцы не прихватили с собой штурмовых лестниц, что вообще делало всё это нападение бессмысленным. Да Силва, конечно же, услышал шум боя с другой стороны крепости, но так рассвет ещё не наступил и он не подавал сигнал к атаке, то решил, что это защитники крепости предприняли вылазку, но с этим делом Ферейра и саморин должны были как-нибудь и сами справиться. Поэтому да Силва приказал своему отряду оставаться на месте. Тем временем отряд Ферейры и индийцы, не имея штурмовых лестниц, без толку метались у стен крепости, попав под перекрёстный огонь осаждённых, и несли большие потери. На рассвете Кунджали Мараккар IV заметил, что с другой стороны крепости неподалёку от стен в бездействии простаивает ещё один отряд португальцев. Он разместил часть своих стрелков на стенах форта напротив этого отряда, и они начали спокойно из-за укрытий расстреливать португальцев. Одним из первых выстрелов был убит да Силва; два капитана, принимавших командование отрядом после да Силвы, также быстро погибли один за другим. В рядах португальцев началась паника, они побежали к воде, и тогда на них напал отряд осаждённых, вышедший из крепости; это ещё больше усилило панику в рядах португальцев, оставшихся без командиров. Несколько перегруженных лодок перевернулись, так что множество португальских солдат потонуло при этом бегстве. Немного дольше продолжался бой отряда Ферейры, которому удалось вместе с индийцами в одном месте проломить крепостную стену и начать просачиваться в город. Но к этому времени защитники крепости уже завершили разгром отряда да Силвы и смогли всеми силами обрушиться на проникших внутрь городских стен врагов. Вскоре португальцев вытеснили из крепости и погнали к морю; отстреливаясь, португальцы поспешили погрузиться на свои корабли. Во время всего этого боя ни саморин, ни Луиш да Гама лично в сражение не вступали. Саморин отправил в бой только небольшой авангард, оставив основные свои силы в лагере, а потом с удовольствием наблюдал за тем, как солдаты Кунджали Мараккара IV уничтожают португальцев. Однако саморин был недоволен тем, что португальцы бестолково погубили его авангард. Участие в сражении Луиша да Гамы ограничилось тем, что он приказал матросам своей эскадры отправиться на лодках для спасения остатков отряда да Силвы, но те отказались под обстрелом плыть на выручку своим товарищам. Общие потери португальцев в том сражении составили около пятисот человек. Когда португальцы покинули негостеприимные берега у стен Мараккар Котты, саморин решил, что он и без португальцев сможет захватить эту крепость, и двинул десять тысяч своих солдат на штурм. Однако Кунджали Мараккар IV захватил у португальцев в этом бою столько мушкетов и боеприпасов, что смог обрушить на штурмующих крепость солдат саморина просто убийственный огонь. Понеся большие потери, армия саморина отступила. Луиш да Гама оставил двенадцать своих кораблей для блокирования водных путей сообщения Мараккар Котты, чтобы не допустить соединения Кунджали Мараккара IV со своим флотом, а с остальными судами отплыл в Гоа. Через три дня после бесславного возвращения Луиша да Гамы вице-король Франсишку да Гама созвал в Гоа совет колонии, на котором объявил, что он собирается лично возглавить португальскую армию во время нового штурма Мараккар Котты. Эта речь вице-короля породила прецедент, так как члены совета, хорошо зная таланты Франсишку да Гамы, вежливо, но твёрдо, заявили, что его присутствие в такой трудный момент просто необходимо именно в Гоа. Никогда ещё вице-короли Индии не получали от членов колониального совета подобных рекомендаций, но Франсишку да Гама вынужден был подчиниться такому решению. Луиш да Гама был немедленно отправлен своим братом в далёкий Ормуз, чтобы избавить его от неминуемого суда в Гоа. Совет также решил, что следует продолжать блокаду крепости Мараккар Котта с моря силами португальцев, а с суши – армией саморина. Такая тактика должна была привести к истощению сил защитников крепости, которую через некоторое время можно будет захватить почти без боя. Суд над отсутствующим Луишем да Гама всё же состоялся, и вице-королю пришлось потратить немало усилий, чтобы добиться оправдания своего непутёвого братца. Совет также решил, что командование новой экспедицией против Кунджали Мараккара IV следует поручить капитану Андре Фуртаду де Мендоза (1558-1611), которому несколько раз удавалось удачно противостоять флоту Кунджали Мараккара III. Этот Фуртаду в 1609 году и сам станет вице-королём Индии. Франсишку да Гама был категорически против этого назначения, но все члены совета, все капитаны кораблей, и даже архиепископ Гоа твёрдо держались за принятое решение, и вице-король был вынужден уступить. Быстрой отправке новой экспедиции для захвата Мараккар Котты помешало, как ни странно, прибытие подкреплений из Португалии. Очередной конвой из метрополии доставил в Гоа около семи сотен головорезов, которых почему-то называли рекрутами. Эти люди были совершенно необучены военному делу; отправлять их сразу в бой было нельзя, так как неизвестно для кого они представляли бы большую опасность – для противника или для своих, что было более вероятно. Пришлось потратить несколько месяцев, чтобы приучить прибывших молодчиков к дисциплине и вдолбить в них основы военной подготовки. Всё это время вице-король Франсишку да Гама интриговал против назначения капитана Фуртаду начальником новой экспедиции, однако успеха не добился. Экспедиция, которой командовал Андре Фуртаду, была значительно сильнее предыдущей. Португальский флот насчитывал 22 каррака и множество вспомогательных судов, а на борту эскадры было более двух тысяч солдат, португальских солдат. В этот флот влились и 12 кораблей (каравелл?), осуществлявших морскую блокаду Мараккар Котты. Ожидалось, что к силам Фуртаду вскоре присоединится ещё одна большая эскадра, так как португальцы собирали силы со всего Индийского океана для уничтожения Кунджали Мараккара IV. Португальцы очень хотели уничтожить этого человека! Мало того, что корабли Кунджали угрожали португальскому судоходству в океане, так Кунджали Мараккар IV, возгордившись своей победой над португальцами, присвоил себе титул “Повелитель Индийских морей” (по другим версиям – “Повелитель правоверных”, “Гонитель португальцев” и т.д.) и обратился ко всем князьям Южной Индии с призывом объединить свои силы для окончательного изгнания португальцев. Но большого отклика послания Кунджали Мараккара IV не нашли: часть его посланников просто были перехвачены португальцами (на море) или войсками саморина (на суше), но большая часть индийских князей просто тянула время, чтобы оказаться на стороне победителей. Реальные ответы были получены только из двух мелких княжеств: правительница крошечного княжества Тирумала сумела прорвать блокаду и прислать в крепость три тысячи мешков риса, что помогло продержаться защитникам крепости до решительного столкновения с португальцами, но никакой военной помощи она оказать не могла; правитель княжества Мадурай сообщил, что Кунджали Мараккар IV всегда может рассчитывать на убежище в его владениях. И это всё.

Как тяжело излагать подобные сказки! Ведь слово “консул” для обозначения предводителей римской общины появилось только во второй половине V века до Р.Х., и ещё в законах XII таблиц, вывешенных децемвирами в 449 году до Р.Х., это слово не употребляется. После изгнания царей (в каком бы виде оно не произошло) предводители римской общины ещё долго назывались преторами. Претор первоначально был предводителем войска, идущим впереди, потом так стали называть высших магистратов Рима, и только значительно позднее руководителей римской общины стали называть консулами. Обсудив все эти важнейшие вопросы (интересно, сколько времени заняло подобное обсуждение?), заговорщики со слугами вынесли тело Лукреции на Форум и положили его на возвышении перед Курией. Брут и Коллатин стали созывать народ на собрание, и вскоре на форуме собралась большая толпа плебеев. Интересно, спросите вы, а куда подевались все патриции? Патрциев Брут поставил рядом с собой, когда начал свою речь на Форуме. Вначале Брут открыл гражданам причины, по которым он прикидывался слабоумным, а потом сказал, что "Тарквиния мы, патриции, сообща постановили отрешить от сана". Очень интересно это “мы патриции”, так как род Юниев ещё во II веке до Р.Х. был плебейским! Брут объяснил, что после насилия Секста Тарквиния над Лукрецией и её благородного самоубийства стало невыносимо терпеть высокомерие тиранов. Под дружные выкрики граждан Брут сказал, что заговорщики приняли решение о вечном изгнании Тарквиниев из Рима, о запрещении царской власти, и попросил граждан поддержать это решение. А если кто-нибудь попытается восстановить царскую власть, то он должен будет погибнуть. Граждане разошлись по куриям и голосованием одобрили решение об изгнании Тарквиниев. После того, как граждане опять собрались на Форуме, Брут объявил им новые принципы государственного устройства, и опять граждане голосованием по куриям единогласно одобрили эти установления. После этого Брут объявил, что он назначил интеррексом Спурия Лукреция, который должен был обеспечить избрание новых магистратов, и тот приказал всем гражданам разойтись и как можно быстрее собраться вновь, но уже в полном вооружении. Когда все снова собрались, Спурий предложил кандидатуры Брута и Коллатина на новые магистратуры консулов для совместного исполнения царских обязанностей. Граждане, теперь уже по центуриям, утвердили кандидатуры первых консулов Республики. Царь Тарквиний Гордый от нескольких беглецов всё же узнал, что Брут проводит в городе народное собрание, и вместе с сыновьями и верными друзьями поспешил в Рим. Городские ворота, однако, уже оказались закрытыми, а вооруженные люди на стенах отказались впустить Тарквиния со спутниками в Рим. Убедившись, что так просто в город ему не попасть, Тарквиний вернулся в военный лагерь, где обнаружил, что и здесь его дело уже проиграно. Дело в том, что новые консулы отправили гонцов с письмами в лагерь по обходным дорогам, военные трибуны на сходке объявили воинам о событиях, произошедших в Риме, и о принятом гражданами решении об изгнании Тарквиниев. Когда солдаты убедились, что принятые в Риме постановления вполне законны, они поддержали их и не допустили Тарквиния в военный лагерь. Лишившийся поддержки войска, Тарквиний со своими сторонниками нашёл убежище в городе Габии, правителем которого он в своё время назначил своего старшего сына Секста. А всего Тарквиний процарствовал в Риме двадцать пять лет. Военные трибуны заключили мир с гражданами Ардей и отвели войско в Рим. Сколько несообразностей и прямой лжи (или выдумки) в этом рассказе! Понятно, что Дионисий Галикрнасский в своём труде выполнял социальный наказ властей о патриотическом воспитании граждан, о пропаганде старинных римских ценностей и новой брачной политики принцепса Августа. Ведь Август после окончания длительных и кровопролитных гражданских войн был серьёзно озабочен и этими проблемами для укрепления устоев государства. К тому же следовало вытравить из народной памяти информацию о том, что римские цари были изгнаны этрусским царём Порченной, после его победы над Римом. Тогда Порсенна изгнал Тарквиниев, взял заложников и разрешил римлянам пользоваться железными орудиями только в сельскохозяйственных целях, для обработки земли. Жалкая картина для истории великого города, не правда ли? Тут и пригодилась история о плебейском семействе Юниев, которые вышли на политическую арену Рима только в конце III века до Р.Х. Некоторые исследователи полагают, что первые сведения о древнем патриции Луции Юнии и его роли в изгнании царей привёл историк Фабий Пиктор (254-? гг. до Р.Х.). Скорее всего, именно в трудах Фабия Пиктора была изложена легенда и про добродетельную Лукрецию – ведь после жестоких войн с Ганнибалом тоже надо было укреплять римский “облико морале”. Достоверно же можно лишь утверждать, что широкое распространение эта версия о величии рода Юниев получила только в трагедии римского писателя Луция Акция (170-85 гг. до Р.Х.) под названием “Брут”. Этот Акций был личным другом Децима Юния Брута по прозвищу Каллатик, консула 138 года до Р.Х., который в свою очередь был сыном Марка Юния Брута, консула 178 года до Р.Х. Этот плебейский род за несколько десятков лет смог выдвинуть целый ряд весьма достойных магистратов, но славными древними предками похвалиться не мог. Вот тут на помощь Юниям и пришёл писатель Акций, написавший пьесу о подвиге славного патриция Луция Юния Брута и его выдающейся роли при изгнании царей. Здесь очень пригодилась и легенда о Лукреции, которая послужила поводом для изгнания тиранов. Придумать подобную историю не составило особого труда. Мало того, что это был довольно распространённый сюжет в древней литературе, так в истории Рима уже существовала подобная легенда. Во время правления децемвиров (451-449 гг. до Р.Х.), которые и составили тексты законов XII таблиц [оказывается, древний Брут чего-то не доработал], произошёл известный инцидент с Вергинией, которую собственноручно убил отец, чтобы она не досталась тирану, объявившему её своей рабыней. Кстати, и в этом случае римское войско находилось вне городских стен, воюя с очередными врагами. Подобная фальсификация стала возможной благодаря тому, что списки римских консулов к тому времени уже несколько раз редактировались в угоду власть предержащих товарищей, так что и вставить статую древнего Брута среди статуй царей не составило большого труда. Даже учёный Плиний Старший (23-79 гг. от Р.Х.) в своей “Естественной истории” удивлялся тому, что он не видел постановлений сената о возведении такой статуи Бруту. Другое дело – конная статуя Клелии, одной из десяти заложниц, выданных римлянами Порсенне. Эта Клелия сумела сбежать из этрусского плена на коне и переплыла реку, но римляне вернули её Порсенне, который, восхищённый мужеством девушки, даровал ей свободу и даже подарил коня. Вот эта конная статуя Клелии была в Риме всем известна, было постановление сената об её установке, но почему-то нет никаких постановлений про возведение статуй Бруту, якобы изгнавшему царей, или Лукреции, чьё самоубийство послужило поводом для общенародного возмущения. Дионисий Галикарнасский простодушно изложил легенду о Лукреции, в которой первоначально никакому Бруту не было места, а потом, буквально белыми нитками, пришил к этой легенде сказочку о славном Бруте, который притворялся слабоумным, а потом воспрял и изгнал Тарквиниев. Дионисий не очень сильно утруждал себя вычислениями и приписал изгнание царей из Рима к 510 году до Р.Х., к тому самому году, когда (вот ведь какое совпадение!) афиняне окончательно изгнали Писистратидов из своего города. А что? Очень удобная дата! Ладно, царей изгнали, провозгласили свободу, но теперь Дионисию понадобилось избавиться от Брута и прочих легендарных (точнее, выдуманных) героев этой истории. Таквинии, как уже говорилось, укрылись в Габиях, у Секста Тарквиния, который вскоре погиб во время смут. Боги покарали злодея! Вскоре Брут раскрыл в Риме заговор в пользу возвращении Тарквиния и казнил всех причастных к этому заговору лиц, в том числе и своих сыновей. При этом у Брута возникли разногласия с Коллатином о наказании заговорщиков [царя изгнали, а заговорщиков лишают жизни?], в результате чего Коллатин сложил свои полномочия и отправился в добровольное изгнание. Новым же консулом был назначен Публий Валерий, более известный как Попликола или Публикола. Вскоре консулы отправились на войну с этрусками, и Брут пал во время единоборства с Аррунтом, сыном Тарквиния Гордого, который тоже умер почти одновременно с Аррунтом. После этого почти двести лет ни о каких Юниях ничего не было слышно. Законы, принятые новыми консулами (преторами), тоже оказались столь несовершенными, что избранной в середине V века до Р.Х. коллегии децемвиров пришлось временно отменить власть народных трибунов и заняться составлением более справедливого кодекса законов. Очевидно, истории, рассказанные Дионисием Галикарнасским, показались властям недостаточно убедительными, так как те же легенды начали с видоизменениями пересказывать и другие писатели. Овидий опубликовал свои “Фасты” в 8 году от Р.Х., в которых он несколько расцветил историю о Лукреции. Вот краткое изложение версии Овидия. В лагере под Ардеей очень медленно тянулось время, "В лагере игры идут, праздно скучают войска". Секст Тарквиний созвал друзей на пирушку и, разгорячившись вином, обратился к ним с такой речью: "Други, пока нас томит затяжная война под Ардеей И не даёт отнести к отчим оружье богам, Верно ль блюдутся, спрошу, наши брачные ложа? И правда ль Дороги жёнам мужья, так же как жёны мужьям?" Все стали расхваливать своих жён, и распалённых речами собутыльников подначил именно Коллатин: "Нечего тратить слова, верьте делам!.. Ночь ещё не прошла: на коней! Поскачемте в город!" Что же они увидели в Риме? У царского дворца не было никакой охраны, а в самом дворце: "Вот перед ними невестка царя - с венками на шее, Перед вином, во хмелю ночь коротает она". В доме Коллатина совсем другая картина. Приятели Лукрецию "...видят за прялкой, А на постели её мягкая шерсть в коробах. Там, при огне небольшом, свой урок выпрядали служанки, И поощряла рабынь голосом нежным она: "Девушки, девушки, надо скорей послать господину Плащ, для которого шерсть нашей прядется рукой! Что же там слышно у вас? Новостей ведь вы слышите больше: Долго ли будет ещё эта тянуться война? Ты же ведь сдаться должна, Ардея: противишься лучшим, Дерзкая! Нашим мужьям отдыха ты не даёшь. Только б вернулись они! Ведь мой-то не в меру отважен И с обнаженным мечом мчит на любую беду. Я без ума, я всегда обмираю, как только представлю Битвы картину, дрожу, холодом скована грудь!" С этими словами Лукреция заплакала, Коллатин открылся своей жене, и она радостно бросилась ему на шею. От такой картины Секст Тарквиний "...огнем безумья объятый, Весь запылал и с ума чуть от любви не сошёл. Станом её он пленён, белизной, золотою косою И красотою её, вовсе без всяких прикрас. Мил ему голос её и всё, что ему недоступно, И чем надежды его меньше, тем больше любовь". На рассвете молодые воины отправились обратно в свой лагерь, но Секст никак не мог забыть красоту Лукреции. Дальше изложение Овидия некоторое время совпадает с версией Дионисия, так как Секст под каким-то предлогом приезжает в Коллацию, где его гостеприимно встречает Лукреция. Ночью, когда все заснули, охваченный страстью Секст, вынув меч, проникает в спальню Лукреции и ласками или угрозами начинает склонять её, скажем, к прелюбодеянию – но безуспешно. Тогда он выдвигает самый увесистый аргумент: "Борешься зря! Лишишься и чести и жизни. Ложным свидетелем я мнимого буду греха: Я уничтожу раба, с каким тебя будто застал я!" Что было делать бедной женщине перед такой страшной угрозой? Она уступила. Дальше по Овидию получается, что Лукреции не потребовалось никуда ехать, так как она "Старого кличет отца, кличет мужа из ратного стана..." Естественно, что "Оба, не медля ничуть, поторопились прийти". Увидев Лукрецию с распущенными волосами, всю в слезах, словом, в большом горе, родственники простодушно поинтересовались, кого она оплакивает? Наконец, после долгих уговоров, Лукреция открыла родным причину своих слёз. Отец и муж стали говорить, что в этом нет вины самой Лукреции, но та со словами "нет извинения мне", - закололась и упала к ногам отца. Все стали оплакивать смерть Лукреции, но тут появился Брут, который "...Вмиг своё позабывши притворство, Из полумёртвого он выхватил тела клинок И, поднимая кинжал, благородною кровью омытый, Им потрясает и так громко и грозно кричит: "Этою кровью клянусь, святой и отважною кровью, Этими манами, мной чтимыми, как божество,- Что и Тарквиний, и весь его выводок изгнаны будут. Слишком долго уже доблесть свою я таил!" Тут полумёртвая Лукреция одобрительно кивнула на подобные слова Брута. При погребении Лукреции была открыта причина её смерти, люди негодуют, и Брут, созвав квиритов, прокричал обо всех "гнусных поступках царя". Естественно, Тарквиния изгнали и установили ежегодную власть консулов.

Отставка Васильчикова. Время Пугачёвского бунта Граф Никита Панин был самым ярым гонителем Орлова от двора, и Григорий Григорьевич признавал, что он мог бы найти причины пожаловаться на некоторые несправедливости со стороны графа Панина, но он никогда бы не стал мстить ему, уважая безукоризненную честность и патриотизм Панина. В это же время граф Пётр Александрович Румянцев (1725-1796) стал жаловаться на здоровье и просил освободить его от командования армией. Сразу же поползли слухи о том, что новым главнокомандующим императрица назначит Григория Орлова. Когда один из друзей Орлова сообщил ему о таких слухах, князь рассердился и сказал, что он ещё не совсем лишился здравого смысла, чтобы вторично рисковать сломать себе шею, и что он никогда не согласится командовать армией только по имени. 21 апреля 1773 года Императрица с двором и Великим Князем переехала в Царское Село, а Григорий Орлов вернулся в свою Гатчину, но ему было дозволено хоть каждый день появляться при дворе. Орлов выглядел вполне удовлетворённым своим нынешним положением, и теперь уже никого более не беспокоила такая близость отставного фаворита к Императрице. Более того, 21 мая последовал указ Императрицы, в котором выражалась радость по поводу "выздоровления" князя Орлова и объявлялось, что "Наше желание есть, чтобы вы ныне вступили паки в отправление дел наших, вам порученных". Это означало, что за Орловым сохранялись все его должности и звания. Более того, Екатерина II подарила Орлову свой портрет, украшенный бриллиантами, с разрешением носить его на мундире. Позднее такая же честь была оказана только Потёмкину; и больше никому. В ноябре 1773 года князь Орлов купил у армянского купца Лазарева за 400 000 рублей огромный алмаз, вывезенный из Персии, и подарил его Императрице в день её ангела вместо букета. Императрица милостиво приняла подарок от бывшего Фаворита. Этот алмаз, известный под названием "Орлов", стал украшать навершие скипетра российских императоров, расположившись под двуглавым орлом. Хм! Дни Васильчикова подле Императрицы были уже сочтены. В начале 1774 года из армии в Петербург приехал генерал Григорий Александрович Потёмкин (1739-1791), а в конце февраля он был уже назначен генерал-адъютантом Императрицы, что официально означало появление у неё нового Фаворита. Васильчиков был спокойно и достойно отправлен в отставку с богатыми дарами. До конца своих дней Александр Семёнович жил в Москве холостым барином, а всё его состояние после его смерти досталось многочисленным родственникам. В одном из первых писем к Потёмкину Екатерина II писала: "Только одно прошу не делать — не вредить и не стараться вредить князю Орлову в моих мыслях; ибо сие почту за неблагодарность с твоей стороны: нет человека, которого он мне более хвалил и, по-видимому, более любил и в прежнее время, и ныне до самого приезда твоего, как тебя. А если он свои пороки имеет, то ни тебе, ни мне их расценить и расславить. Он тебя любит, и мне они [Орловы] друзья, и я с ними не расстанусь. Вот тебе нравоучение — умён будешь, примешь. Неумно будет противоречить сему, для того, что сущая правда". Потёмкин сумел сохранить внешне вполне нормальные отношения и с графом Паниным, и с князем Орловым, который по-прежнему имел свободный вход к Императрице. Примерно с этим периодом времени связана довольно курьёзная и забавная История о том, как князь Орлов Пугачёва ловил Всё ещё продолжался жестокий и кровавый бунт Пугачёва, который властям никак не удавалось подавить. Григорий Орлов тоже принял участие в подавлении пугачёвского бунта, правда, несколько своеобразное — анекдотическое. Впрочем, всё по порядку. В конце июля 1774 года ночью (белой ночью) в Петербурге появился яицкий казак Остафий Трифонов. В пять часов утра он появился у дома Григория Орлова. По его мнению, Орлов был вторым человеком в государстве. Очевидно, в провинции ещё не знали о появлении Потёмкина, а про тихого Васильчикова и вообще ничего не слышали. Увидев у дома двух часовых, Трифонов направился к ним и сказал: "Мне нужно секретно видеть князева камердинера". Ну, к камердинеру ночью тоже так просто не попадёшь, и поведение часовых вызывает недоумение. Один из часовых оставил свой пост и провёл незнакомца в переднюю, где спали два лакея, которых разбудили и отправили за камердинером. Вышедший камердинер увидел простолюдина и гордо поинтересовался: "Чего ты хочешь от меня?" Трифонов что-то прошептал ему на ухо, и оторопевший камердинер провёл его во внутренние покои. Он постучал в дверь, разбудив Орлова, и вошёл с незнакомцем в спальню. Оставшись наедине с князем, Трифонов подал ему письмо, подписанное 360-ю яицкими казаками, которые соглашались выдать властям Емельку Пугачёва, но с тем, чтобы к ним прислали небольшой отряд с государевым чиновником. Григорий Орлов, посадив Трифонова с собой, немедленно отправился в карете в Царское Село, где в то время находилась Императрица. Когда они прибыли в Царское Село, Орлов велел часовым присматривать за Трифоновым, а сам прошёл к Императрице. Через полчаса Орлов вышел и, повелев Трифонову следовать за собой, провёл его к Государыне. Екатерина II ласково приняла казака и стала расспрашивать того о яицком бунте. Когда Трифонов смешно рассказал о том, как он без паспорта попал в Москву, Императрица усмехнулась и что-то сказала на ухо Орлову. Некоторое время Трифонова продержали в одной из комнат, а потом Орлов высыпал ему в руки 200 червонцев и подарил узел с отрезами дорогих тканей, сказав: "А когда кончишь своё дело, то будешь более и более награждён!" Потом Орлов отправил Трифонова под присмотром обратно в Петербург с запиской для камердинера, который выделил казаку две комнаты. Вечером в Петербург возвратился князь Орлов, который снова побеседовал с Остафием Трифоновым о яицких делах. На следующий день Трифонов поступил в распоряжение капитана Преображенского полка Галахова, которому было поручено доставить казака в Москву и поступить для дальнейших указаний в распоряжение графа П.И. Панина и князя Михаила Никитича Волконского (1713-1788). Галахову были вручены два запечатанных конверта. Что было в одном из них, нам неизвестно, а во втором лежал паспорт для свободного проезда казака Остафия Трофимова, подписанный лично Орловым и скреплённый его печатью, а также письмо к яицким казакам такого содержания: "Государыня императрица соизволила послать с Остафием Трифоновым всем его 360 сотоварищам, Яицким казакам, 12 тысяч рублей золотой монетою, впредь будут её высокомонаршей милостью и больше награждены". Из Москвы Галахов с Трифоновым выехал в Саратов, где Трифонов скрылся от Галахова с 3000 рублей. Однако вскоре поймали и Пучачёва, и самого Остафия Трифонова. Оказалось, что это вовсе не казак, а разорившийся купец из Ржева Остафий Долгополов, который скрывался от своих кредиторов. Вначале он побывал у Пугачёва, выдавая себя за посланника от Великого Князя Павла Петровича, и сумел выманить у самозванца 3000 рублей. Увидев, что положение Пугачёва пошатнулось, Долгополов и решился на свою афёру в Петербурге. Долгополова судили и приговорили к сечению кнутом, клеймению на лбу и вырыванию ноздрей, а затем сослали в Сибирь, где его содержали в оковах. конец истории В это время Орлов окончательно отошёл на второй план, но Императрица по-прежнему оказывала ему различные знаки своего расположения и уважения. А.И. Тургенев так описывает ситуацию при петербургском дворе в 1776 году: "Хотя Потёмкин нимало не смущался милостями Екатерины к Завадовскому, он с трудом переносил появление при дворе князя Орлова, а особенно внимание к нему со стороны Императрицы. Орлов, однако, не сохранил за собой ни единого из тех мест, которыми она с преизбытком одарила его, и как будто без всяких сожалений погрузился в частную жизнь. Именно такое поведение позволило ему сохранить если не чувства, то, во всяком случае, уважение Государыни. К тому же он не выказывал ни малейшего желания возвратиться в водоворот придворных интриг и партий, покинутый им не по своей воле. От совершенного удаления из Петербурга его удерживала только боязнь огорчить своих братьев или даже повредить им". [Пётр Васильевич Завадовский (1739-1812).] Это подтверждает и сообщение Ричарда Оукса от 12 ноября 1776 года: "В настоящее время князь Орлов пользуется величайшим влиянием на Императрицу, хотя беспечность его характера мешает ему использовать сие на пользу своим друзьям или во вред недоброжелателям".

Лот «Амулет защита носа с тамгой , эпоха бронзы ( протофракийци )» Наверное спасает от птичьего гриппа и др. ОРВИ