Yorik

Блондинки и брюнетки Средневековые поэты в качестве идеальных возлюбленных всегда воспевали исключительно блондинок, и только в XVI веке появилась мода на воспевание брюнеток. Первым это начал делать, по-моему, Ариосто (1474-1533). Искусная завивка Про Франсуазу де Ла Бурдезьер (мать знаменитой Габриэлы д'Эстре) говорили, что у нее была необыкновенно буйная растительность в интимном месте. Она то делала искусную завивку этих волос, то заплетала их в косички, накручивая на разноцветные ленты и прикрепляя их затем к свои ляжкам. Эта Франсуаза любила демонстрировать себя в подобном виде то мужу (она вышла в 1559 г. замуж за Антонио д'Эстре и имела от него семерых детей), то своему любовнику Иву д'Алегру, с которым, в конце концов, она и сбежала в 1583 году. Королева-девственница По одной из версий, королева Англии Елизавета I имела столь узкий вход, что из-за этого так и не рискнула расстаться со своим девичеством, ограничиваясь внешними ласками. Врачи даже советовали ей сделать небольшую хирургическую операцию (маленький надрез), а опытные дамы рекомендовали начать с мальчиков, имеющих тонкий стручок, но королева так и не решилась ни на что. Герцогиня де Монпансье Напротив, известная в истории Франции Екатерина-Мария Лотарингская, герцогиня де Монпансье, имела столь широкий вход, что король Генрих III после недолгой интрижки бросил ее, не получая никакого удовольствия от их свиданий. С тех пор г-жа де Монпансье стала смертельным врагом короля, участвовала почти во всех заговорах против него и была в тесных отношениях с Клеманом, убийцей короля - говорили, что она и организовала это убийство. [Убийство ее брата, Генриха де Гиза, я оставляю в этом анекдоте за кадром. - С. Ворчун] Сей недостаток изрядно досаждал герцогине, она использовала множество различных мазей, притираний и припарок, но ничего не помогало бедняжке. Тогда отчаявшаяся герцогиня решила подбирать себе партнеров только с огромными членами, а иначе никто из партнеров не получал никакого удовольствия. Развлечения высшей знати А вот как развлекались придворные во времена короля Генриха II Французского. Однажды несколько скучающих придворных, среди которых были весьма знатные господа [Шарль де Ларошфуко, сьёр де Рандан (!525-1562), герцог Жак де Немур (1531-1585), военачальник Франсуа де Вандом (1522-1560), граф Франциск де Ларошфуко (1525-1572), сенешаль Пуату Мельхиор де Монпезак (1521-1572) и парочка военных - Рене де Живри (?-1562) и Франсуа де Жанлис (?-1569).], забрались в отхожее место и, пользуясь тем, что доски там были очень неплотно сбиты и имелось множество довольно широких щелей, стали в эти щели подсматривать за девицами, справлявшими малую нужду, и сравнивать их органы. Некоторые дамы усаживались для этого прямо на пол. У одной из этих дам были такие длинные и отвислые наружные губы, что они прямо свисали в щель. Тогда г-н де Рондан иголками пришпилил эти губы к доскам, дама от боли резко вскочила и порвала свои губы так, что их стало четыре. Указанные господа были очень довольны своим подвигом и доложили о нем королю, который очень посмеялся над этой историей, а затем пересказал ее королеве, Екатерине Медичи. Внешность обманчива Клод де Торси, придворная дама Элеоноры Австрийской (1498-1558), жены короля Франциска I, рассказывала про свою госпожу так: в одетом виде ее госпожа выглядела красивой и дивно сложенной; но без платья она имела довольно уродливый вид из-за слишком длинного туловища и очень коротких ног. Где нужная остановка? Один сеньор при встрече сказал своей даме: "Целую ваши ручки и ножки, сеньора". На что дама ответила: "Сеньор, но самая интересная остановка - в середине". Надо еще и видеть то, чем наслаждаешься! Еще о нравах, но теперь уже при Франциске I. Один из сыновей короля, Карл, однажды трахал некую знатную даму. При этом присутствовала фаворитка короля, которая спросила молодого человека, видел ли он когда-нибудь ту часть тела, которая дарит ему величайшее наслаждение. Принц дал отрицательный ответ. Тогда дама воскликнула: "Значит, вы ничего не понимаете и не знаете толком, что именно любите. Удовольствие Ваше отнюдь не полно: надобно еще и видеть то, чем наслаждаешься". Принц захотел последовать ее совету, но дама застыдилась и плотно сомкнула ноги. Тогда фаворитка короля перевернула даму и плотно держала ее до тех пор, пока принц не рассмотрел все как следует и не расцеловал все, что доставило ему огромное удовольствие и возбуждение. С тех пор принц стал предпочитать именно такие ласки. Выбор королевы Королева Изабелла Кастильская (1451-1504) говорила, что для нее приятнее всего четыре вещи: воин на поле битвы, епископ в соборе, красивая дама в постели и вор на виселице. Дамы - не стареют Одна знатная испанская дама утверждала, что ни одна красивая или мало-мальски привлекательная дама никогда не постареет от пояса и ниже. Она же утверждала, что "... от терзаний плоти можно избавиться только со смертью, хотя с виду кажется, будто возраст отвращает от мыслей о любви. Ведь всякая женщина без ума от себя, но лелеет свою красу не для себя, а для мужчин..."

Почему же Екатерина решила отдалить от себя Григория Орлова? Тому было несколько причин. Устранения братьев Орловых от императрицы желало значительная часть двора и множество лиц из ближайшего окружения Екатерины II – уж больно жирные куски доставались братьям и их друзьям. Да и Великий Князь не жаловал братьев Орловых – ведь они были убийцами его отца. Частые увлечения Григория Орлова и его отлучки тоже потихоньку подтачивали устойчивость Фаворита; императрица смотрела на любовные шалости Орлова сквозь пальцы, так как и сама была не без греха, но как женщина она бывала уязвлена. Но главное было в том, что Екатерина II убедилась в прочности своего положения и захотела избавиться от постоянной опеки братьев Орловых, она захотела править самодержавно. Да, Григорий Орлов не слишком часто публично вмешивался в государственные дела, но наедине с императрицей он чувствовал себя её мужем и позволял себе лишнее, по мнению Екатерины. Пора было Фаворита отодвинуть, но сделать это надо было так, чтобы не оскорбить весь клан Орловых и не задеть гвардию. И Екатерина приняла игру Панина и одобрила его выбор. Кстати, сэр Джордж МакАртни (1737-1806), чрезвычайный посланник Великобритании в Петербурге, ещё 27 ноября 1766 года писал: "Граф Панин с виду находится как будто в наилучших отношениях с графом Орловым и, несомненно, не хотел бы видеть на его месте талантливого и достойного фаворита". А Васильчиков был молод, знатен (княжеского роду), могуч и красив, но по-провинциальному робок и застенчив и особыми талантами (кроме чисто мужских) не блистал. Это был выбор, который устраивал всех, или почти всех: и императрицу, и Панина, и двор. Васильчиков никогда не пытался вмешиваться в какие-нибудь государственные или дворцовые дела, а своё новое положение воспринимал как бы с удивлением, стараясь выполнить все желания и прихоти своей повелительницы. Более того, Васильчиков, стесняясь своего положения (незаслуженного, как он полагал), даже никогда и ничего не просил у императрицы, и Екатерине приходилось щедро одаривать своего нового любимца, чтобы подтвердить его статус Фаворита в глазах двора. Вернёмся всё же к письму Сольмса от 3 августа, обширную выдержку из которого я привожу: "Надо сказать правду, Императрица, желая смягчить неожиданность такого необыкновенного возвышения человека, не имевшего никаких связей при дворе, в одно время с Васильчиковым пожаловала в камер-юнкеры ещё четверых, в том числе и двух сыновей графа Румянцева [Николая и Сергея Петровичей]. Но это никого не обмануло. Ясно было видно, что эти четыре производства служили как бы ширмой для возвышения Васильчикова". [Николай Петрович Румянцев (1754-1826). Сергей Петрович Румянцев (1755-1838).] Ну, как это, никого не обмануло! Иван Орлов, например, ничего подозрительного в этом производстве не заметил; но следует сказать, что он был не самым изощрённым интриганом из братьев, и потому операцию со сменой фаворита попросту прозевал. Но продолжим читать донесение Сольмса: "Охлаждение к Орлову началось мало-помалу со времени отъезда его на конгресс. Некоторая холодность Орлова к Императрице за последние годы, поспешность, с которой он в последний раз уехал от неё, не только оскорбившая её лично, но и долженствовавшая иметь влияние на политику, подавали туркам повод усматривать важность для России предстоящего мира; наконец, обнаружение многих важных измен, - всё это вместе взятое привело Императрицу к тому, чтобы смотреть на Орлова, как на недостойного её милостей. Граф Панин, которому Императрица, может быть, поверила свои мысли и чувства, не счёл нужным разуверить её, и это дело уладилось само собою, без всякого с чьей либо стороны приготовления. Насколько можно судить об этом деле, по настоящему его положению, я не думаю, чтобы Ваше Величество были в ущербе от этой перемены, потому что хотя граф Орлов в последнее время и заявил большое сочувствие к прусской политике, но его легкомыслие и равнодушие к предметам важным делают дружбу его ненадёжной. Наиболее выигрывает от этого граф Панин. Он избавляется от опасного соперника, хотя, впрочем, и при Орлове он пользовался очень большим значением, но теперь он приобретает бОльшую свободу действия, как в делах внешних, так и внутренних. Удаление Орлова уже произвело хорошее действие в том отношении, что Императрица сделалась ласковее к Великому Князю. Все заметили, что эти августейшие особы живут теперь гораздо согласнее, чем прежде, когда привязанность Императрицы к любимцу брала верх над чувствами матери. Впрочем, что-то будет дальше, и как отнесётся к этому родня Орлова? Есть и недовольные этой переменой, например, оба Чернышёвы. Они очень привержены к Орлову, зато слишком осторожны, чтобы открыто взять его сторону. Сам Орлов извещён обо всём происходящем, и трудно решить, какое влияние будет иметь это известие на успех его поручения. Продлит ли он своё отсутствие или же поторопится возвратиться сюда? В конце концов, дело это столь ново, что нет возможности выводить сколько-нибудь основательные заключения о дальнейшем, да и вообще говорить о нём небезопасно". Сольмс полагал, что сближению Екатерины II с Васильчиковым способствовали Никита Панин и князь Фёдор Сергеевич Барятинский (1743-1814), но достоверно известно, что "недовольные" братья Чернышёвы одобрили кандидатуру Васильчикова, предложенную Паниным. Недовольство же Чернышёвых было вызвано тем, что теперь усиливались позиции Панина в ущерб их собственным интересам. Отвлечёмся немного в сторону и посмотрим, как происходило утверждение кандидатов в фавориты. Александр Иванович Тургенев (1784-1845) в своём сочинении "Российский двор в XVIII веке" сообщает о предварительных испытаниях, которым подвергались кандидаты в фавориты, прежде чем их допускали до Императрицы: "В царствование [Екатерины] Великой посылали обыкновенно к Анне Степановне на пробу избираемого в фавориты Её Величества. По осмотре предназначенного в высокий сан наложника Матушке-Государыне лейб-медиком Роджерсоном и по удостоверению представленного годным на службу относительно здоровья, препровождали завербованного к Анне Степановне Протасовой на трёхнощное испытание. Когда наречённый удовлетворял вполне требования Протасовой, она доносила Всемилостивейшей Государыне о благонадёжности испытанного, и тогда первое свидание было назначено по заведенному этикету двора или по уставу, высочайше для посвящения в сан наложника конфирмованному. Перекусихина Марья Саввишна и камердинер Захар Константинович были обязаны в тот день обедать вместе с избранным. В 10 часов вечера, когда императрица была уже в постели, Перекусихина вводила новобранца в опочивальню Благочестивейшей, одетого в китайский шлафрок, с книгою в руках и оставляла его для чтения в креслах подле ложа помазанницы. На другой день Перекусихина выводила из опочивальни посвященного и передавала его Захару Константиновичу, который вёл новопоставленного наложника в приготовленные для него чертоги. Здесь докладывал Захар уже раболепно фавориту, что Всемилостивейшая Государыня высочайше соизволила назначить его при высочайшей особе своей флигель-адъютантом, подносил ему мундир флигель-адъютантский, шляпу с бриллиантовым аграфом и 100 000 рублей карманных денег. До выхода ещё Государыни – зимою в Эрмитаж, а летом – в Царском Селе, в сад, прогуляться с новым флигель-адъютантом, которому она давала руку вести её, передняя зала у нового фаворита наполнялась первейшими государственными сановниками, вельможами, царедворцами, для принесения ему усерднейшего поздравления с получением высочайшей милости. Высокопреосвящённейший пастырь митрополит приезжал обыкновенно к фавориту на другой день посвящения его и благословлял его святою иконою!" [Иван Самойлович Роджерсон (1741-1823). Мария Саввишна Перекусихина (1739-1824). Анна Степановна Протасова (1745-1826). Захар Константинович Зотов (1755-1802).] Следует иметь в виду, что перед нами обобщённое описание, и мы не знаем, в какой степени всё это относится именно к Васильчикову. Возможно, он прошёл самое простейшее испытание. После Протасовой наставником Васильчикова стал князь Ф.С. Барятинский, который был одним из сводников в этой дворцовой интриге. Возвышение Васильчикова, впрочем, происходило вначале не слишком официально, так что даже Иван Григорьевич Орлов ничего не подозревал до тех пор, пока 2 сентября новый фаворит не был пожалован в камергеры. Столь стремительная карьера Васильчикова, наконец, открыла глаза всем. Охрана у покоев нового фаворита была выставлена совсем не зря, так как Орлов, кем-то извещённый о происходящих переменах, уже бросил все свои официальные дела и летел в Петербург в обычной курьерской кибитке. Но где-то на полпути он встретил курьера от Императрицы с письмом, в котором она рекомендовала графу Орлову "избирать для временного пребывания Ваш замок Гатчину".

Десятым королём лангобардов был Альбоин (526-573), который в списке королей лангобардской Италии стоит первым. Этот Альбоин был женат на Хлотсвинде (Клодзуинде, Хлодозинде), дочери короля франков Хлотаря I (497-561), которая родила ему дочь Альбизунду. Лангобарды в то время жили в Паннонии и контактировали с племенами гепидов и аваров, которых средневековые историки часто путали с гуннами. До сих пор историки спорят о том, когда Альбоин стал королём лангобардов, но почти все сходятся на том, что это произошло где-то между 560 и 566 годами. А в 560 году королём гепидов стал Кунимунд, который с опаской следил за усилением лангобардов и их перемещением в более южные края. Ведь раньше лангобарды селились в устье Эльбы, а потом сдвинулись с насиженных мест, увлекаемые общим переселением народов. Когда же королём лангобардов стал Альбоин, Кунимунд не подтвердил мир между гепидами и лангобардами, став на тропу войны. Альбоину же удалось заключить союз с аварами и убедить их совместно выступить против гепидов. Эти союзники в 567 году почти одновременно вторглись в земли гепидов. Для Кунимунда заключение союза между лангобардами и аварами было полной неожиданностью. Так как гепиды не могли одновременно вести войну на два фронта, то Кунимунд убедил соплеменников сразиться сначала с лангобардами, а уже потом, в случае победы, напасть на аваров и изгнать их из своей страны. Битва между гепидами и лангобардами шла на уничтожение, но победу в ней одержали лангобарды, которые, по словам Павла Диакона (720-797), "так свирепствовали против гепидов, что почти совершенно истребили их..." В этом сражении Альбоин убил Кунимунда, отрубил ему голову и позднее велел сделать себе из черепа Кунимунда чашу для пиршеств. Лангобарды захватили у гепидов такую огромную добычу, что "сделались обладателями огромнейшего богатства". В число этой добычи входило и множество пленников, среди которых оказалась Розамунда, дочь погибшего Кунимунда. Вскоре после победы при невыясненных обстоятельствах умерла королева Хлотсвинда, и Альбоин решил взять себе в жёны Розамунду, но "как оказалось впоследствии, на свою погибель". Племя же гепидов после поражения пришло в такой упадок, что своего короля у них больше никогда уже не было, а управлялись они в лучшем случае герцогами до тех пор, пока их имя не перестало упоминаться хронистами (IX в.). Итак, на страницах нашего рассказа появилась прекрасная Розамунда. Первым об истории её жизни рассказал Григорий Турский (538/539-593/594) в своей “Истории франков”, правда, он даже не назвал имени этой дамы. Я позволю себе полностью привести этот рассказ: "После смерти Хлодозинды Альбоин женился на другой, отца которой он убил незадолго до этого. Поэтому она всегда ненавидела мужа и выжидала случая отомстить за оскорбления, нанесённые её отцу. Случилось так, что она воспылала страстью к одному из слуг и отравила мужа ядом. После смерти Альбоина она ушла с этим слугой, но их схватили и умертвили обоих. Затем лангобарды поставили над собой другого короля". Коротенько, не так ли? Из-под пера Павла Дьякона вышла более красочная история. Вот на его “Историю лангобардов” я и буду опираться в своём дальнейшем изложении. В 568 году лангобарды в союзе с множеством различных племён вторглись в Северную Италию и стали захватывать город за городом. Это завоевание длилось несколько лет (по различным данным от 7 до 17 лет), в результате чего лангобардам удалось захватить почти всю Северную Италию за исключением Рима, Равенны и нескольких приморских крепостей. В Италии не оказалось достаточных сил для оказания сопротивления захватчикам, так как в течение нескольких предшествующих лет страна последовательно была обессилена моровой язвой, наводнениями и последующим голодом. Захваченные итальянские города, если те оказывали сопротивление, лангобарды после грабежа сильно разрушали, однако город Тицин (Павия) совсем не пострадал, хотя пришельцы и осаждали его больше трёх лет. Альбоин даже поклялся до основания разрушить весь город после захвата и истребить его жителей за отказ покориться. Однако, по христианской легенде, высшие силы заступились за город. Когда Альбоин въезжал в восточные ворота захваченного города, "его конь упал в воротах и не мог подняться, сколько бы ни побуждали его к этому шпоры всадника и удары плетьми со всех сторон". Тогда один из спутников короля обратился к нему со следующими словами: "Вспомни, мой господин и король, какой ты дал обет. Откажись от этого жестокого обета, и ты вступишь в город; ведь жители этого города истинные христиане". Едва лишь Альбоин публично отказался от своей клятвы, как его конь тут же вскочил на ноги, и король смог торжественно въехать в город, в котором он никому не причинил никакого зла. Так гласит легенда. Но следует помнить, что лангобарды, в отличие от жителей Италии, были арианами. В Тицине Альбоин сделал своей резиденцией дворец, построенный королём остготов Теодорихом (451-526). Но не слишком долго Альбоин наслаждался властью в своём новом королевстве. В 573 году он как-то пировал в Вероне и перебрал вина больше, чем следовало бы повелителю. Развеселившись, Альбоин велел, чтобы ему принесли чашу, сделанную из черепа Кунимунда, его, так сказать, покойного тестя. [Павел Диакон утверждает, что в какой-то праздник он сам видел эту историческую чашу в руках короля лангобардов Ратхиса (?-757, правил 744-749).] Эту чашу наполнили вином, и Альбоин потребовал, чтобы Розамунда пила из неё, разделяя с ним его радость. При этом король сказал: "Выпей со своим отцом". Лучше бы он этого не говорил! Розамунда с беззаботным видом подчинилась своему мужу, но затаила в душе лютую ненависть на Альбоина за такое унижение, и решила ему отомстить. Ведь она была не просто страстной женщиной и женой короля – она была дочерью короля! Судя по всему, Розамунда уже давно обдумывала план мщения убийце своего отца. Она ещё до этого инцидента в Вероне завела себе любовника, причём выбрала себе в любовники не какого-нибудь хахаля для развлечений; нет, её любовником стал Гельмигис, молочный брат и оруженосец короля Альбоина. Когда Розамунда рассказала Гельмигису о своих обидах и предложила ему убить Альбоина, её любовник уклонился от такой чести, но посоветовал ей поручить убийство своему приятелю Передею, воину, обладавшему огромной силой, но скромным умом. Передей, хоть и был предан Гельмигису, но отказался от соучастия в убийстве своего короля. Однако он не донёс и королю Альбоину о готовящемся покушении; вероятно, у него были какие-то претензии к королю. Розамунда же всё-таки решила вовлечь простодушного Передея в заговор. У Перидея была любовница, одна из служанок королевы, и как-то ночью Розамунда подговорила эту служанку уступить ей на время свою постель. (Что-то многовато людей оказываются вовлечёнными в заговор!) Передей ни о чём таком даже не подозревал и переспал с королевой как со служанкой. Тут Розамунда поинтересовалась, знает ли Передей, с кем он только что занимался любовью? Когда Передей назвал имя служанки, Розамунда ему заявила: "Вовсе не та я, за кого меня принимаешь, я – Розамунда! Теперь, Передей, ты совершил такое преступление, что должен или убить Альбоина, или сам погибнуть от его меча". Передей понял, что он влип, что король его не простит, даже если он ему всё откроет, и согласился принять участие в убийстве Альбоина. После дневной трапезы Альбоин прилёг отдохнуть, а Розамунда приказала слугам, чтобы во дворце стояла тишина. Она вынесла из спальни всё оружие, меч Альбоина туго привязала к изголовью кровати и впустила Передея с Гельмигисом. Альбоин проснулся и попытался выхватить свой меч, но не смог его оторвать от кровати; тогда он стал отбиваться от Передея скамеечкой для ног, но это оружие оказалось бессильным против меча, и вскоре Альбоин был убит. Лангобарды с плачем и скорбью похоронили Альбоина под одной из дворцовых лестниц, но отказались признать Гельмигиса своим новым королём, на что тот очень рассчитывал, сделав Розамунду своей женой. Более того, лангобарды решили покарать убийц своего короля. Узнав об этом, Розамунда решила бежать в Равенну к экзарху Лонгину. Павел Диакон даже пишет, что Розамунда списалась с Лонгином и просила того прислать за ней корабль. Скорее всего, это просто слухи, так как у Розамунды на такую переписку просто не было времени. Фактом остаётся то, что Розамунда с Гельмигисом, погрузив на корабль сокровища лангобардов, вместе с Передеем и Альбизундой [о служанке нам ничего не известно] бежали в Равенну. Из какого города, Павии или Вероны, они бежали и каким маршрутом, я сказать не могу. Лонгин отправил в Константинополь большую часть лангобардских сокровищ вместе с Альбизундой и Передеем, а сам стал подговаривать Розамунду избавиться от Гельмигиса и стать его женой. Розамунда легко согласилась на предложение Лонгина, так как она презирала Гельмигиса за его слабоволие, и подготовила новое убийство. Когда Гельмигис вышел отдыхать после принятия ванны, Розамунда поднесла ему чашу с отравленным питьём. Гельмигис сразу же почувствовал неладное, но он не расставался со своим мечом даже в ванной. Схватив Розамунду левой рукой и угрожая ей своим мечом, Гельмигис заставил её допить чашу с ядом до дна. Так почти одновременно закончили свои дни убийцы Альбоина. Красивая история, не правда ли? Немного смущает только сообщение Григория Турского о том, что Розамунду с Гельмигисом лангобарды убили во время их бегства. Осталось сказать пару слов о Передее. Передей в Константинополе на играх перед императором Юстином II (520-578) убил огромного льва, но это пошло ему только во вред. Император, устрашённый силой Передея, велел ослепить силача, чтобы тот не натворил каких бед в столице. Слепой Передей сумел изготовить (или подготовить) два ножа, спрятал их в рукавах своей одежды, а потом попросил передать императору, что у него есть важное сообщение. Передея привели во дворец, и к нему вышли два патрикия из числа приближённых к императору, чтобы выслушать слепца. Тогда Передей своими ножами убил этих патрикиев и сам был убит подоспевшей стражей.

Работа над картиной для Сезанна почти никогда не бывала законченной. Так, например, Амбруаз Воллар позировал Сезанну сто пятнадцать раз, после чего художник отложил картину, надеясь вернуться к ней, когда он "чего-нибудь добьётся". Кое-что в этой картине художника всё-таки удовлетворяло: "Я, пожалуй, доволен, как написана грудь сорочки". Однако этому торговцу картинами Сезанн должен был объяснить своё решение: "Поймите, господин Воллар, от меня ускользают контуры". Считая, что такое объяснение может показаться Воллару недостаточным, Сезанн в другой раз говорил: "Поймите, господин Воллар, у меня есть моё собственное маленькое видение мира, но мне не удается выразить себя. Я подобен человеку, в руках у которого золотая монета, а он не может ею воспользоваться". Позднее, уже став известным, Сезанн в разговоре с Мирбо жаловался на художников, которые воспринимали Сезанна как учителя и заимствовали некоторые из его методов; Сезанн же считал, что его просто ограбили: "Уж этот господин Гоген, вы только послушайте... О, этот Гоген... У меня было своё, маленькое видение мира, совсем крохотное... Ничего особенного... Но оно было моё... И вот однажды этот господин Гоген похитил его у меня. И с ним уехал. Бедное моё... Он таскал его с собой повсюду: по кораблям, по разным Америкам и Океаниям, через плантации сахарного тростника и грейпфрута... Завёз к неграм... да что я знаю! Да разве я знаю, что он с ним сделал... А я, что прикажете делать мне? Бедное, скромное моё видение!" Работая над своими полотнами, Сезанн не знал усталости и не щадил себя. Но художник не щадил и свои модели, так как не подозревал, что позирующий человек может почувствовать усталость. Когда он замечал, что Воллар начинает сдавать, Сезанн своим суровым взглядом возвращал торговца картинами к обязанностям натурщика. Сын художника, тоже Поль Сезанн, иногда говорил отцу: "Кончится тем, что Воллар устанет от столь долгого позирования". Увидев, что отец его не понимает, Сезанн-младший, добавлял: "А если он переутомится, то начнет плохо позировать". Такой довод убеждал художника в необходимости сделать перерыв: "Ты прав, сынок, надо беречь силы своей модели. Ты практичен и сообразителен!". Для того чтобы сеанс позирования оказался удачным, требовались несколько необходимых условий. Воллар составил краткий список таких требований: надо, чтобы Сезанн был доволен своей работой, проделанной накануне в музее; надо, чтобы рядом с мастерской не было никакого шума, чтобы ни одна собака не залаяла; надо, чтобы ничто не отрывало Сезанна от его размышлений. Да и сам Сезанн часто говорил: "Когда я работаю, мне необходим покой". Не следует думать, что Сезанн так долго работал только над одной картиной. Параллельно с портретом Воллара Сезанн работал над своими грандиозными “Купальщицами”, к сожалению, так и оставшимися незаконченными. Во время одного из сеансов Сезанн сообщил Воллару, что для работы над “Купальщицами” он собирается прибегнуть к помощи профессиональной натурщицы. Воллар очень удивился: "Неужели, господин Сезанн, вы будете писать голую женщину?" Сезанн простодушно объяснил: "Что вы, господин Воллар, я приглашу для позирования какую-нибудь старуху". Но услугами этой профессионалки Сезанн пользовался очень недолго – она, по мнению художника, не умела позировать. Это был уже не первый случай, когда художник отказывался от услуг натурщиц. Однажды он уже приглашал профессиональную натурщицу, но когда молодая женщина разделась и предстала перед ним обнажённой, Сезанн от смущения не мог работать. Женщина мягко поинтересовалась: "Мосье, вы как будто встревожены?" Это не помогло, и в тот раз Сезанн отослал натурщицу. Нет, это совсем не означает, что Сезанн вообще не пользовался услугами натурщиц, но всё же... Ещё в 1869 году Сезанн познакомился с молодой натурщицей Гортензией Фике, которая в 1872 году родила Сезанну сына. Но официально они оформили свои отношения только в 1886 году. На своих полотнах Сезанн изобразил Гортензию более сорока раз. Нельзя сказать, чтобы Гортензия получала большое удовольствие от сеансов позирования своему сожителю (а потом и мужу). Она соглашалась на них только для того, чтобы избежать семейных сцен. Но мир в семье достигался дорогой ценой – ведь Сезанн во время этих сеансов часами заставлял Гортензию сидеть неподвижно, и если ей случалось шевельнуться, художник начинал кричать на неё: "Уподобься яблоку! Разве яблоко шевелится?" Работая над холстом, Сезанн мог напевать куплеты, перемежая слова песенки с ругательствами. Своему молодому другу Иоахиму Гаске Сезанн говорил: "Это так прекрасно и вместе с тем ужасно – стоять у чистого холста". Показывая Гаске один из своих незаконченных натюрмортов, Сезанн однажды сказал: "Считают, что у сахарницы нет лица, нет души. Но эта самая сахарница каждый день меняется. Надо знать, как с ними обращаться, уметь приласкать эти существа... У всех этих тарелочек, стаканов есть свой язык, на котором они объясняются между собой. У них свои нескончаемые секреты..." Возвращаясь к картине "Купальщицы", надо отметить, что сам Сезанн во время работы над этим полотном говорил: "Я хочу, как в “Триумфе Флоры” [картина Пуссена], сочетать округлость женской груди с плечами холмов". В 1886 году свет увидел роман Золя "Творчество" о жизни художника. Писатель был очень доволен своим романом и писал Анри Сеару, закончив роман: "Я очень счастлив, а главное, очень доволен концом". Но такова была реакция лишь самого писателя, а художники-импрессионисты встретили появление этого романа с явным раздражением. Все художники сразу же поняли, что Золя ничего не понимает в живописи и в творчестве художников, особенно, импрессионистов, и они расценили выход в свет романа "Творчество", как разрыв с импрессионистами. И это произошло в то время, когда импрессионисты добились первых успехов и начали завоёвывать признание публики. Клод Моне сразу же написал Золя: "Я очень долго сражался и боюсь, что в момент успеха критики могут использовать вашу книгу, чтобы нанести нам решительный удар". Однако никто не мог понять, кого же Золя вывел под именем главного героя романа Клода Лантье, хотя многие другие персонажи романа легко узнавались. Когда молодой тогда, а позднее известный критик, Густав Кокийо попросил Золя "расшифровать" имена героев романа, тот ответил: "К чему называть имена? Это те побеждённые, которых вы, безусловно, не знаете". Если широкая публика и критики гадали, кто же скрывается под именами различных героев романа, то Сезанн сразу же увидел, что Золя использовал для книги множество моментов из их совместной молодости в Эксе, а также вывел их общих знакомых, лишь изменив их имена. А в Клоде Лантье Сезанн узнал самого себя, свои характерные высказывания и даже жесты. Сезанн был обижен, да что там – просто оскорблён этим романом, тем более что Золя показал своё полное невежество в живописи: "Эмиль хотел бы, чтобы я поместил на своих пейзажах женщин, разумеется, нимф, как у папаши Коро в лесах Виль д'Авре... Этакий кретин! И он приводит Клода Лантье к самоубийству!" В своём гневе Сезанн вполне разумно критиковал Золя за непонимание процесса творчества у живописцев: "Нельзя требовать от несведущего человека, чтобы он говорил разумные вещи о живописи, но, Боже мой, как смеет Золя утверждать, что художник кончает с собой оттого, что написал плохую картину. Если картина не удалась, её швыряют в огонь и начинают новую". Возможно, Золя так относился к своему творчеству? Дружба Сезанна с Золя на этом закончилась, но художник нашёл в себе силы ответить писателю: "Дорогой Эмиль! Только что получил твою книгу "Творчество", которую ты был столь любезен прислать мне. Я благодарю автора "Ругон-Маккаров" за доброе свидетельство его памяти обо мне и прошу с мыслью о прошлом разрешить мне пожать ему руку. Поль Сезанн". Даже владелец лавки для художников "папаша" Танги не одобрил этот роман: "Нехорошо это, нехорошо. Никогда не поверил бы, что господин Золя, такой порядочный человек, к тому же друг этих людей! Он их не понял! И это очень прискорбно!" Указатель имён Амбруаз Воллар (1866-1939). Иоахим Гаске (1873-1921). Поль Гоген (1848-1903). Эмиль Золя (1840-1902). Густав Кокийо (1865-1926). Камилл Коро (1796-1875). Клод Моне (1840-1926). Октав Мирбо (1848-1917). Никола Пуссен (1594-1665). Анри Сеар (1851-1924). Поль Сезанн-младший (1872-1947). Жюльен "папаша" Танги (1825-1894). Гортензия Фике (1850-1922). Жан Огюст Доминик Энгр (1780-1867).

Однажды французский король Филипп VI собрал своих придворных и спросил, почему доходов от налогов поступает в казну все меньше и меньше. Придворные молчали. Тогда придворный шут взял кусочек льда, дал его одному из присутствующих и попросил пустить по кругу. Когда ледышка дошла до короля, в его руке почти ничего не осталось. Вот и вся причина! – заметил шут.

Вариантов масса, тот же наносник