Yorik

Когда начались разговоры и споры об умирании МХАТ’а, Ахматова как-то сказала: "Почему все так сокрушаются о судьбе МХАТ’а? Я не согласна. У него было начало, должен быть конец. Это же не "Комеди Франсез" или наш Малый – сто лет играет Островского и еще сто будет играть... Открытие Станиславского заключалось в том, что он объяснил, как надо ставить Чехова. Он понял, что это драматургия новая, и ей нужен театр с новыми интонациями и со всеми этими знаменитыми паузами. И после грандиозного провала в Александринке он заставил публику валом валить к нему на "Чайку". Я помню, что не побывать в Художественном считалось в то время дурным тоном, и учителя и врачи из провинции специально приезжали в Москву, чтобы его увидеть. И впоследствии все, что было похоже или могло быть похоже на Чехова, становилось удачей театра, а все остальное – неудачей. А война мышей и лягушек разыгралась оттого, что одни считали систему Станиславского чем-то вроде безотказной чудотворной иконы, а другие не могли им этого простить. И все. Тогда было начало, теперь – конец". Однажды Анна Андреевна в разговоре о поэтах высказалась так: "Про Лермонтова можно сказать "мой любимый поэт" сколько угодно. А про Пушкина – это все равно, что"кончаю письмо, а в окно смотрит Юпитер, любимая планета моего мужа", как догадалась написать Раневской Щепкина-Куперник". Когда после войны в Сталинграде выбирали место для строительства нового тракторного завода взамен разрушенного, то в комиссию среди представителей общественности включили и мать Зои Космодемьянской. Неожиданно для всех она заявила, что строить завод надо не там, где выбрали специалисты, а совсем в другом месте. Когда ее попытались вежливо урезонить, последовал убийственный риторический вопрос: "Кто мать Зои Космодемьянской, вы или я?" Этот случай стал довольно широко известен в стране, и иногда во время споров Ахматова произносила с шутливым апломбом эту фразу. Однажды Анна Андреевна заметила: "Добро делать так же трудно, как просто делать зло. Нужно заставлять себя делать добро". По поводу переиздания Светония Ахматова сказала: "Светония, Плутарха, Тацита и далее по списку читать во всяком случае полезно. Что-то остается на всю жизнь. Знаю по себе – кого-то помню с гимназии, кого-то с «великой бессонницы», когда я прочла пропасть книг... "Солдатские цезари" симпатичнее предыдущих – кроме, может быть, Кая Юлия. Божественному Августу не прощаю ссылки Овидия. Пусть дело темное – все равно: опять царь погубил поэта". В другой раз она заметила: "Насколько все понятно про Рим, настолько ничего непонятно про Афины". Кажется, в 1962 году в "Литературной газете" появилась заметка о том, что, судя по отскоку пули, Дантес, вероятно, стрелялся в кольчуге. Узнав об этом. Ахматова яростно поинтересовалась, кто это написал. Ей сказали, что, кажется, Гессен [имеется ввиду А.И. Гессен]. Ахматова была жестка: "Это Гессен стрелялся бы в кольчуге! Вам известно, как я "люблю" Дантеса, но он был кавалергард и сын посланника, человек света. Ему мысль такая не могла прийти в голову: для того, кто вышел драться, предохраняя себя таким образом, смерть была бы избавлением!" Когда вышла книжка переводов Рильке, сделанных хорошо ей известным человеком. Анна Андреевна огорченно сказала по этому поводу, что все на месте, но великого поэта не получилось. Следует заметить, что Рильке с переводами в России не везет до сих пор - мы так и не видим великого поэта, на русском языке, разумеется.

Известно, что 78-й император Нидзё-тэнно (1143-1165, правил 1158-1165) увлекался поэзией, и в его дворце несколько раз устраивались поэтические турниры, да и сам император был неплохим поэтом, так как 16 его песен включены в различные императорские антологии. В 1162 году состоялся турнир “Госё утакай”, на который Киёсукэ был приглашён и как знаменитый поэт поэт, и как один из судей. [Госё – императорский дворец в Киото; утакай – ежегодный весенний поэтический турнир (или собрание), организованный императором.] На этот турнир пригласили ещё несколько знаменитых судей, среди которых были: Фудзивара-но Нориканэ (1107-1165), известный также под именем Окадзака-но Самми, который считался наставником императора в вопросах поэзии; упомянутый выше Тосинари; Фудзивара-но Сигэиэ (1128-1180), известный также как Дайни Нюдо. Когда огласили песню, в которой использовалось выражение “кономо каномо” (тут и там), Самми стал резко критиковать его: "Следует употреблять выражение “кономо каномо” только по отношению к горе Цукуба. Нельзя так говорить о всяких разных горах". Киёсукэ недовольно пробурчал, но так, чтобы его все услышали: "Так можно сказать не только о горе Цукуба. Даже и о реке так можно сказать". Самми усмехнулся и язвительно попросил: "Приведите в доказательство песню". Тогда Киёсукэ сказал: "Когда Мицунэ писал Предисловие к „Собранию Оигава“, он употребил слова “оигава кономо каномо”, уж это точно". Все спорщики смолкли, а Камо-но Тёмэй оставил такой комментарий к этому случаю: "Не следует критиковать, если не знаешь наверняка". [Осикоти Мицунэ (859-925) – один из составителей императорской антологии “Кокинвакасю”, входит в число 36 бессмертных поэтов; 194 его песни включены в императорские антологии, в том числе 60 его песен включены в “Кокинвакасю”. Оигава - река, впадающая в Тихий океан.] Об этой истории написали и Камо-но Тёмэй в “Записках без названия”, и сам Киёсукэ в “Карманных записях” (“Фукуро соси”), но их рассказы несколько различаются. Во-первых, Тёмэй считает, что спорая песня принадлежит кисти Киёсукэ, а последний просто говорит о споре вокруг оглашённой песни. Во-вторых, Киёсукэ пишет, что основной спор разгорелся между Нориканэ, Тосинари и Сигэиэ, а он сам лишь невольно вмешался в их спор. Киёсукэ с удовлетворением пишет, что "споря, они были сначала как львы, потом – как мышки". В 1169 году в Удзи у регента Фудзивара-но Мотофуса (1144-1230) состоялся поэтический турнир “Као ганнэн удзи бэцугё утаавасэ”. [1169 год (с апреля по декабрь) был первым годом правления (ганнэн) императора Такакура (1161-1180); годами Као в Японии называют период с апреля 1169 по апрель 1171 года. Удзи бэцугё – дворец (Мотофуса) в Удзи.] Киёсугэ несколько опоздал к началу состязания, так что когда все участники уже сдали сочинённые песни, он всё ещё обдумывал своё стихотворение и задерживался с подачей листка. Но это был сам Киёсугэ, так что никто и не думал протестовать. Киёсугэ уже сложил четыре последние строки, а вот первая, пятизначная, ему никак не давалась; время шло... Наконец Киёсукэ написал пять знаков, но написал их так мелко, как пишут комментарий, и отдал свою песню. Камо-но Тёмэй считает, что "и, правда, это неудачная пятизнаковая строчка". Однако нам трудно об этом судить. Вот перевод этой песни, сделанный М.В. Торопыгиной: "Так много лет Стражу моста Удзи, Что спрошу, Сколько поколений сменилось, Пока течет здесь вода". А вот как эта же песня звучит в переводе И.А. Ворониной: "Спрошу-ка я у старика, У сторожа моста Реки старинной Удзи: С каких времён Вода в ней столь чиста?" Данная песня была включена в императорскую антологию “Синкокинвакасю” под № 743 и является аллюзией на песню из “Кокинвакасю” (№ 904), которая в переводе А.А. Долина звучит так: "О, недремлющий страж У моста через бурную Удзи! Вновь пришел я сюда И увидел с болью душевной, Как тебя состарили годы". При подготовке к турниру “Кэнсюн Монъин хокумэн утаавасэ”, который проходил в 16-й день 10-й луны 1170 года, Минамото-но Ёримаса (1105-1180) по прозвищу Гэндзамми [достиг третьего придворного ранга], на заданную тему “По дороге к заставе падают листья” сочинил такую песню: "В столице На ещё зелёные листья Я смотрел, но Опавшими алыми листьями Устлана застава Сиракава". [Кэнсюн Монъин (1142-1176), в девичестве Тайра-но Сигэко, жена императора Госиракава (1127-1192, правил 1155-1158) и мать императора Такакура (1161-1181, правил 1168-1180).] Ёримаса сочинил ещё много песен на эту же тему, но всё равно испытывал какую-то тревогу. Поэтому незадолго до турнира Ёримаса пригласил к себе Сюнъэ и показал тому беспокоившую его песню. Монах выслушал предложенную песню и дал ей такую оценку: "Эта песня напоминает песню Ноин (“Дует ветер осенний на заставе Сиракава”). Пусть она и не равна песне Ноин, но показывает, что и так можно выразиться. Мне кажется, это сочинено красиво. Похожесть не должна вызвать нареканий". [Ноин-хоси – это монашеское имя поэта Татибана-но Нагаясу (988-1050), который знаменит не только как прекрасный поэт; он считается первым поэтом-путешественником, и самыми знаменитыми продолжателями этой традиции были Сайгё (1118-1190) и Басё (1644-1694). Ноин стал монахом в 1013 году, жил в провинции Сэтцу и очень много путешествовал.] [В переводе А.А. Долина упомянутая песня Ноина звучит так: "Провожала меня Столица весеннею дымкой, А к исходу пути Над заставою Сиракава Свищет стылый ветер осенний..."] Ёримаса поблагодарил Сюнъэ за оценку его сочинения и, прощаясь, сказал: "Я верю вашей оценке, и представлю именно эту песню. А что уж выйдет - ваша вина". На турнире песня, представленная Ёримаса, получила высокую оценку судей и победила, так что Ёримаса с радостью сообщил об этом Сюнъэ. Позднее Сюнъэ говорил: "Хоть я и видел, что в этой песне что-то есть, но пока не было известий, победила она или проиграла, я все равно беспокоился. Я искренне рад, что песня удостоилась такой высокой оценки". В том, что Ёримаса перед оглашением своей песни на турнире посоветовался с опытным поэтом, в данном случае Сюнъэ, не было ничего необычного. Считалось хорошим тоном, чтобы молодой автор показывал свои песни опытным поэтам перед турнирами или поэтическими собраниями, что помогало им избегнуть многих грубых ошибок. Камо-но Тёмэй вспоминал, что в молодости, готовясь к “Турниру хризантем в северных покоях экс-императрицы Такамацу”, он по неопытности сочинил песню с использованием знака “ходзиру”. Однако, как только Тёмэй показал свою песню опытному поэту Фудзивара-но Тикасигэ (1112-1187), более известному под монашеским именем Сёмэй Нюдо, и тот сразу же указал автору на его промах: "Эта песня содержит большую ошибку. Когда умирают император или императрица, употребляют знак “ходзиру”. Этот знак читается “кудзуру”. Как же можно употреблять это слово в песне, которую прочтут во дворце императрицы?" Тёмэй почтительно учёл замечание Сёмэя и представил на турнир другую песню. Вскоре после турнира Такамацу-ин умерла. Если бы на турнире была представлена первоначальная песня Тёмэя, то при дворе стали бы говорить о дурном предзнаменовании, что могло погубить репутацию молодого поэта. [Такамацу-ин (1141-1176) - жена императора Нидзё (1143-1165, правил 1158-1165) и дочь императора Тоба (1103-1165, правил 1107-1123).] Сюнъэ рассказывал, что в 1118 году во дворце чиновника Ходзёдзидоно [Фудзивара-но Тадамити (1097-1164)] состоялся турнир “Найдайдзинкэ утаавасэ”, на котором темы для песен задавались по ходу состязания, а имена авторов при оглашении песен не назывались. Тосиёри и Мототоси были на этом турнире и судьями, и участниками. Тосиёри представил такую песню: "Как не досадовать! В просветах облаков Дракон живущий, Даже он покажется тому, Кто думает о нём". (Перевод М.В. Торопыгиной) На свою беду Мототоси принял слово “дракон (тацу)” за слово “журавль (тадзу)”. В условиях ограниченного времени на оценку, Мототоси не успел вникнуть в смысл песни, оба указанных слова обозначались одинаковыми иероглифами, а знак нигори, обозначавший озвончение, тогда ещё не ставился. Мототоси резко раскритиковал представленную песню: "Журавль живет на болоте, отчего же ему жить в просветах облаков?" Хотя песня Тосиёри и была на турнире объявлена проигравшей, он не стал предъявлять претензий к судейству. Немного позже Тадамити, которому этот случай показался подозрительным, обратился к Тосиёри с просьбой: "Напишите, пожалуйста, всё, что было высказано судьями сегодня вечером". Тосиёри написал: "Это был не журавль, а дракон. Один человек во что бы то ни стало, всей душой, желал увидеть дракона, и поэтому дракон появился, и человек смог его увидеть. Вот это о чём". Сюнъэ снисходительно добавлял к этой истории: "Мототоси - человек талантливый, но нетерпеливый, у него есть привычка критиковать других необдуманно и легковесно, поэтому у него много просчётов". Но не забывайте, уважаемые читатели, что Сюнъэ был сыном Тосиёри.

От аула Дарго в Закаталы (через женитьбу) В конце 1844 года главнокомандующим войск и наместником на Кавказе был назначен генерал от инфантерии, тогда ещё граф, Михаил Семёнович Воронцов (1782-1856), который прибыл в Тифлис 25 марта 1845 года. Воронцов сразу же принял командование над войсками и двинулся с отрядами в горы для захвата одной из временных резиденций Шамиля, аула Дарго, отсюда и название всей экспедиции, Даргинская. План этой экспедиции был разработан лично императором Николаем Павловичем, и Воронцов тщательно ему следовал. Даргинская экспедиция началась 31 мая 1845 года и закончилась полным провалом. Русские войска несли тяжёлые потери, а когда они достигли аула Дарго, то оказалось, что Шамиля там давно нет, все горцы ушли, оставив пустой сожжённый аул. На обратном пути русские войска также понесли большие потери. За время этого похода русские потеряли около 800 человек, в том числе погибли даже два генерал-майора: Диомид Викторович Пассек (1808-1845) и Владимир Михайлович Викторов (?-1845). Колюбакин во время этой экспедиции был командиром 3-й роты 1-го батальона Куринского полка. Этим батальоном тогда командовал полковник Константин Константинович Бенкендорф (1817-1858). Князь Дондуков-Корсаков вспоминал, что "Колюбакин в этом походе проявил себя настоящим боевым офицером, но с элементами театральщины. Однажды его рота лёжа перестреливалась с горцами на довольно близком расстоянии, и снайперским выстрелом был убит фельдфебель Варенцов. Колюбакин приказал солдатам штыками и руками лёжа выкопать яму, чтобы похоронить Варенцова, а когда его засыпали землёй, Колюбакин стал перед могилой спиной к неприятелю и начал читать молитвы по усопшему. Горцы обрушили на Колюбакина буквально град пуль, но когда он невредимым через несколько минут спустился к своим солдатам, то обнаружили, что в нескольких местах был прострелен его сюртук, и только". Пули не всегда миновали Колюбакина. В этом походе он был тяжело ранен в грудь и в конце года произведён в майоры за проявленную храбрость. А.П. Берже при описании Даргинского похода отмечал: "Болезненная раздражительность и вспыльчивость составляли отличительные стороны характера Николая Петровича и дали повод боевым его товарищам, во время Даргинской экспедиции, назвать его “le lion rugissant et bondissant” (“лев рыкающий и прыгающий”); вообще же он был известен на Кавказе под именем немирного, для отличия от брата, которого называли мирным. В минуты раздражения он становился невыносимо дерзким, но пылкость нрава его скоро смягчалась сердечною добротою и готовностью искупить нанесённую обиду всякою жертвою. Недостатки характера Николая Петровича выкупались неподкупною честностью и строгим преследованием лихоимства и всяких противузаконных действий его подчинённых, чем он, само собою разумеется, приносил громадную пользу везде, где бы ни служил". Некоторую ясность в причины вспыльчивости нашего героя вносит в своих воспоминаниях жена Колюбакина, Александра Андреевна: "Странно сказать и трудно, я думаю, поверить, чтобы раздражительность и нетерпение у взрослого человека, как у капризного ребенка, который, ничего не слушая, кричит, чтоб ему достали луну с неба, — происходили от совершенного непонимания практической жизни. Но так было с Колюбакиным. Он, например, сердился и не хотел верить, чтобы бульон, заказанный из живой ещё курицы в десять часов, не мог быть подан ему в четверть одиннадцатого, а подобные причины к раздражению случались весьма часто, особенно в моё отсутствие. Ему вообще казалось, что всякое предприятие его или желание могло быть осуществляемо с неестественной быстротой". Несмотря на неудачу Даргинской экспедиции, многие участники этого похода получили награды за храбрость, отличившиеся части получили новые знамёна, а сам граф Воронцов уже в августе 1845 года был пожалован титулом князя. Князь Михаил Семёнович за время похода обратил внимание на храброго, распорядительного и образованного офицера и приблизил Колюбакина к себе, назначив его в начале 1846 года начальником Джаро-Белоканского округа. Александра Андреевна и Николай Петрович ещё в Керчи считались женихом и невестой, но не спешили со свадьбой, так как у обоих не было никакого состояния, и приходилось ожидать, пока Колюбакин не получит должности с приличным окладом, чтобы иметь возможность содержать жену и детей. Но вот такая должность была получена, и в июне 1846 года состоялась их свадьба, которая происходила довольно оригинальным образом. Вначале предполагалось сыграть свадьбу в Тифлисе, где в это время Александра Андреевна проживала вместе со своим дядей. Однако время было тревожное, и Николай Петрович не мог отлучаться из своего округа более чем на сутки. Время шло, дядя невесты отлучился по делам в Петербург, и тут Колюбакин нашёл выход из положения: он предложил невесте выехать ему навстречу в Царские колодцы, где тогда находилась штаб-квартира Эриванского карабинерского полка. Невеста прибыла в Царские колодцы поздно вечером, уставшая и разбитая, и провела ужасную ночь. День своей свадьбы Александра Андреевна описывает довольно скупо: "Николай Петрович... выехал из Закатал с рукою на перевязи и в 8 часов утра был в “Царских Колодцах”. Тут, встретив на улице одного знакомого своего полковника Н-ва с незнакомым ему поручиком князем Кр-ным, он просил первого быть свидетелем брака, а второго — моим шафером. В 12 часов дня нас обвенчали, а через час мы уехали в Закаталы с конвоем из 30-ти казаков и стольких же лезгин". Князь Дондуков-Корсаков описывает свадьбу Колюбакина несколько иначе: "Свадьба его также оригинальна. Он был начальником в Закаталах и выписал невесту свою в Царские Колодцы, куда сам приехал вечером в тарантасе, в сюртуке без эполет, в верблюжьих шароварах, окружённый конвоем лезгинов. Он от всех тщательно скрывал намерение своё жениться; невеста его ждала в церкви военной слободки, шафером у обоих, по его распоряжению, был его же денщик, который держал над их головами венцы. Когда мирные жители Царских Колодцев увидели освещённую церковь, то из весьма понятного любопытства вошли в неё; скрип двери раздражал Колюбакина: он сам взял оба венца, сказав шаферу:"Ванюшка, гони по зубам народ", - и по окончании церемонии тут же сел с женой в тарантас и с конвоем своих лезгин прибыл ночью в Закаталы". Не знаю, как вам, уважаемые читатели, а мне версия князя представляется более правдоподобной. Теперь настало время рассказать о Николае Петровиче несколько историй в виде анекдотов из различных воспоминаний, чтобы в более живом виде представить нашего героя. Большая часть этих историй относится ко времени наместничества на Кавказе князя Воронцова. Первая история касается многочисленных шрамов на ладонях Николая Петровича и имеет, как обычно, как минимум две версии. Сразу после своего назначения начальником Джаро-Белоканского округа Колюбакин принялся за борьбу с шайками разбойников, буквально наводнившими этот край. Он окружил себя группой нукеров, состоявшей из мирных лезгин, и без сопровождения казаков, а также и без оружия, он ездил по горам. Как пишет Александра Андреевна, Колюбакин так поступал, "чтобы выказать лезгинам полнейшее доверие к их верности и честности и тем привязать их к себе, в чём совершенно успел". Однажды в доме лояльного лезгина, который обещал ему выдать какого-то разбойника, Колюбакин попал в засаду. Когда хозяин вышел из комнаты, откуда-то выскочил разбойник и рубанул Колюбакина шашкой. Колюбакин успел немного уклониться от удара, так что шашка только разрубила на нём эполет (кованый!), одежду и немного порезала плечо. Когда разбойник хотел нанести второй удар, Колюбакин схватил голой рукой лезвие шашки, так что у него "большой палец был почти отрезан, а на указательном была глубокая рана". В этот момент в помещение вошёл хозяин дома, и испуганный разбойник выскочил в окно. Колюбакин перевязал руку платком и с помощью хозяина добрался до своего дома. Как вы понимаете, во время этого инцидента Александра Андреевна находилась в Тифлисе и знает о полученных ранах только из позднейших рассказов. Поэтому я не буду озвучивать возникающие вопросы. Больше доверия о полученных Колюбакиным ранах на руке вызывает рассказ князя Дондукова-Корсакова, который посетил Николая Петровича на следующий день после ранения. По его словам, Колюбакин своими вылазками довольно быстро навёл страх на Джарских разбойников, так что вскоре один из их предводителей выразил желание встретиться с начальником округа, чтобы выразить свою покорность России. Встреча состоялась в Таначинском лесу и проходила довольно мирно до тех пор, пока покорившийся разбойник в знак примирения не протянул Колюбакину свою руку. Николай Петрович почему-то оскорбился тем фактом, что преступник протягивает ему руки, и ударил лезгина по лицу, что в горах считается тяжелейшим оскорблением. Князь пишет: "Сейчас же пошли в дело шашки. Колюбакину прорубили даже кованые его эполеты, и один разбойник замахнулся кинжалом, чтобы зарезать Колюбакина, который отклонил удар, схватив лезвие рукой и перерезав себе все пальцы. Нукеры и переводчики с трудом высвободил Колюбакина из рук разбойников, посадили его на лошадь и, отстреливаясь, успели ускакать из лесу, доставить своего начальника, израненного, на Альмалинскую почтовую станцию и казачий пост". На рассвете следующего дня Дондуков-Корсаков проезжал через Алмалы и навестил раненого Колюбакина, который и поведал князю историю со свом ранением. С этим же визитом связан и рассказ князя о верности и преданности нукеров, окружавших Колюбакина: "Около койки, на которой лежал Колюбакин, стояли двое из его лезгин с свирепыми лицами, вооружённые с ног до головы. Николай Петрович, все более возбуждаясь, говорил мне:"Скажи своему Воронцову, какую сумел я вселить преданность к себе в этих диких; они родного отца своего, по приказанию моему, готовы зарезать", - и при этом крикнул, показывая на меня: "Зарежьте его!" Лезгины немедленно повалили меня на землю и обнажили кинжалы. Колюбакин приказал меня оставить, сказав: "Сам теперь видишь". Я ответил, что действительно вижу, что он сумасшедший, и донесу об этом князю. Посмеялись мы, вместе закусили, я поехал далее, а Колюбакина отвезли в Закаталы".

Дворец маркизов де Вильена располагался в очень хорошем месте, откуда Эль Греко открывался прекрасный вид на Толедо и его окрестности, покрытые садами и многочисленными виноградниками. Мастер очень любил этот город и часто изображал его на своих полотнах. Недалеко от его дома находились очень красивые здания бывших синагог Эль Трансито и Санта Мария ла Бланка, чуть подальше у реки возвышалась громада готической церкви Сан-Хуан-де-лос-Рейес, а неподалёку располагалась небольшая церковь Сан-Томе, прихожанином которой стал Эль Греко после переезда во дворец маркиза де Вильена. Вот с этой небольшой церковью и связан взрывной рост популярности Эль Греко. В 1312 году умер дон Гонсало Руис, сеньор небольшого города Оргас. Он был очень набожным человеком, тратил большие суммы на благотворительность и завещал значительную часть свого состояния на восстановление, расширение и украшение церкви Сан-Томе. Кроме того, он ввёл специальный налог, средства от сбора которого должны были передаваться на эти же цели. Во время похорон дона Гонсало Руиса с небес сошли св. Стефан и св. Августин, которые собственноручно положили тело покойника в гроб и совершили его погребение. Так об этом гласит надпись на каменной стене возле церкви Сан-Томе. Весть об этом чуде широко распространилась по Испании, семье дона Гонсало Руиса было присвоено графское достоинство, они стали графами Оргас, да и самого дона Гонсало Руиса обычно называют графом Оргасом, хотя он графом и не был. Беспечные прихожане вскоре забыли о налоге, введённом доном Гонсало Руисом, и положенные средства не собирались. Так продолжалось до второй половины XVI века, пока приходской священник Андрес Нуньес не обнаружил записи о введении этого налога, и не потребовал от прихожан погасить образовавшуюся задолженность. Прихожане отказывались признавать и оплачивать свои долги, так что дело дошло до суда, который после долгого разбирательства решил дело в пользу священников церкви Сан-Томе. Собранные таким образом средства было решено потратить на создание соответствующего алтарного образа в церкви Сан-Томе. Андрес Нуньес был хорошим приятелем Эль Греко, который уже занимался реставрацией часовни церкви Сан-Томе, и поручил ему создание большого алтарного полотна для этой же церкви. Был составлен контракт, в котором довольно подробно оговаривалось, что и как должен изобразить художник на огромном полотне. К удивлению исследователей, Эль Греко достаточно точно следовал всем основным пунктам контракта и то же время сумел создать оригинальную картину, с которой на нас глядят настоящие идальго XVI века. Образцовые идальго! Мы часто даже не понимаем, что наши представления об испанцах того времени опираются на портреты с картины “Погребение графа Оргаса”. Когда в 1588 году картина была представлена широкой публике, она сразу же вызвала огромный интерес сначала у жителей Толедо, а потом к ней стали приезжать посетители со всей Испании. Дело было в том, что на этой картине среди положенных действующих лиц сюжета о погребении тела графа Оргаса Эль Греко разместил портреты наиболее знатных и влиятельных жителей Толедо. Так что процесс узнавания персонажей картины и самоузнавания вельмож обеспечил картине большую популярность, а художник, помимо гонорара, получил признание в качестве великолепного портретиста. Вполне естественно, что на картине был изображён Андрес Нуньес, её заказчик, но среди персонажей мы находим и портрет короля Филиппа II, который никак не отреагировал на этот жест художника. Впрочем, весьма возможно, что Его Величеству просто не доложили об этом изображении. Моделью для мальчика на переднем плане послужил Хорхе Мануэль, и многие искусствоведы полагают, что несколько выше Эль Греко поместил свой собственный портрет. Впрочем, никаких доказательств они не приводят, да и достоверных изображений Эль Греко не сохранилось. Те же фрагменты картин, которые нам выдают за портреты Эль Греко, таковыми на самом деле не являются. Это лишь ничем не обоснованные предположения. Уже в 1588 году толедский священник Алонсо де Вильегас (1533-1603) записал, что в город приезжают иностранцы, чтобы полюбоваться необыкновенной картиной, и приходят в восхищение от увиденного. А жители Толедо стали часто посещать церковь Сан-Томе, где изучали портреты своих знатных современников (или свои собственные), и всё время находили в этой огромной картине что-то новое. Сохранился анекдот о том, что даже из-за этой картины у Эль Греко возникла тяжба с заказчиками. Эль Греко якобы требовал за работу 1200 дукатов, священники не собирались платить такую большую сумму и пригласили в качестве третейского судьи некоего священника со стороны. Этот священник несколько дней внимательно изучал картину, а потом объявил, что данная картина не стоит 1200 дукатов. Когда заказчики стали радоваться, священник их несколько охладил, объявив, что картина стоит 1600 дукатов. Всё, приехали. Не гонялся бы ты, поп, за дешевизной! Но это лишь анекдот: вряд ли бы Эль Греко стал судиться со своим другом Андресом Нуньесом, да и стоимость работы была чётко прописана в контракте. Большой успех картины привёл к значительному росту количества заказов, которых и так было немало, что следующие двадцать лет своей жизни в Толедо Эль Греко жил на очень широкую ногу. Художник зарабатывал очень много денег, но умудрялся тратить ещё больше; он хотел жить, как настоящий кабальеро, то есть не считать денег. Но это совсем не значит, что он не знал цены денег, напротив, он очень высоко ценил свой труд и назначал за свои картины умопомрачительные по тем временам гонорары. При этом Эль Греко не позволял заказчикам торговаться или много рассуждать на эту тему, подобные попытки заказчиков приводили к тому, что художник говорил им: "Здесь не лавка, и я не торговец. Пошли вон!" Кроме того, Эль Греко никому не позволял в своём присутствии обсуждать свои картины: ни хвалить их, ни, тем более, ругать. Когда однажды при нём заказчики начали обсуждать достоинства и недостатки его “Святого Франциска”, Эль Греко схватил кинжал и рассёк полотно на две части. Странности Эль Греко этим не ограничивались. Ведь художник не мог считать свои картины товаром, следовательно, он не продавал картины, а, как бы, закладывал их с правом своего последующего их выкупа. Подобные пункты включались в большинство договоров с заказчиками. Другое дело, что Эль Греко никогда этим правом не пользовался. Рассказывают, что однажды Херонима приняла от посланцев монастыря Санта-Клара задаток за какую-то работу. Вернувшийся домой Эль Греко выгнал Херониму из дома и никогда уже не смог с нею примириться. Может быть, этот скандал и ускорил смерть Херонимы, дата которой нам осталась неизвестной. Эль Греко никогда не отказывал в помощи просящим и считал предоставленные средства деньгами, отданными в долг, но чаще всего – без отдачи. При этом художник не позволял благодарить себя. Однажды он дал какому-то идальго кошелёк с дукатами, но когда тот наклонился, чтобы поцеловать руку дающего, Эль Греко вскипел и спустил несчастного с лестницы, так что несчастный проситель переломал себе рёбра. Я уже упоминал о том, что Эль Греко обычно жил не по средствам, а его знаменитые обеды вошли в местные поговорки. Однажды его друг и покровитель маркиз де Вильена упрекнул художника в расточительности, тот возразил: "Я трачу то, что мне послано Господом Богом; мои деньги не облиты слезами и потом, как деньги Вашей Светлости". Когда один идальго оскорбил художника и отказался принять его вызов, посчитав Эль Греко неблагородным, тогда художник просто поколотил грубияна на улице палкой. Жалоба этого идальго осталась без последствий, для художника, а этот дворянин стал мишенью для многочисленных насмешек. Кроме того, Эль Греко никогда не подавал руки тем, кого он считал выше себя по общественному положению. Однажды король Филипп III (1578-1621, король Испании с 1598), прибывший в Толедо, захотел осмотреть мастерскую художника. Эль Греко решительно заявил посыльному: "Скажите, что я с друзьями, и мне некогда". Посыльный начал: "Но это король..." Эль Греко прервал его: "Он король на улице, но не у меня в доме. Здесь же нет другого короля, кроме Бога и меня". Король Филипп III действительно посетил Толедо в 1600 году, и вместе с ним в город приехал кардинал Ниньо де Гевара (1541-1609), незадолго до того ставший Великим инквизитором Испании. Эль Греко заказали портрет кардинала, и де Гевара посетил мастерскую художника, где мастер сделал основные наброски для будущей картины. Перед художником стояла довольно сложная задача: ему надо было изобразить Великого инквизитора, а Ниньо де Гевара был щуплым человеком маленького роста. Эль Греко прекрасно справился со вставшей передним задачей. Он не стал льстить кардиналу, приукрашивая его внешность, но с помощью цветового решения картины, искусной драпировки и выбора соответствующего интерьера Эль Греко удалось создать портрет сурового и в то же время значительного человека, исполненного чувства собственного достоинства и величия. Это произведение Эль Греко, в отличие от многих других его работ, оказало влияние на дальнейшее развитие европейской живописи. Считается, например, что портрет кардинала Ниньо де Гевара кисти Эль Греко вдохновил позднее Веласкеса на создание замечательного портрета папы Иннокентия X (Джамбаттиста Памфили, 1574-1655, папа с 1644), который, увидев свой портрет, недовольно пробурчал: "Слишком похоже!".