Yorik

История или медицина? Английский историк Эдуард Гиббон (1737-1794) и французский медик Симон-Андре Тиссо (1728-1797) имели склонность к леди Фостер и ревновали ее друг к другу. Однажды Гиббон по желанию дамы стал читать ей отрывки из своей "Истории". Тиссо решил уколоть соперника: "Господин историк, когда леди Фостер занеможет от скуки, слушая вас, я ее вылечу". Гиббон ответил: "Господин медик, когда леди Фостер умрет от вашего леченья, я сделаю ее бессмертной". Дэйви и Фарадей Однажды профессор Хемфри Дэйви (1778-1829), выдающийся, между прочим, ученый, получил письмо от одного из студентов. Тот писал, что его зовут Майкл Фарадей, что он прослушал курс лекций уважаемого профессора и теперь хотел бы поработать у него в лаборатории Королевского института. Профессор вслух прочитал письмо, задумался, а потом спросил своего ассистента: "Как вы полагаете, что мне ответить этому студенту?" Ассистент сказал: "Возьмите его и поручите ему для начала мыть колбы, пробирки и прочую посуду. Если он согласится, то в будущем из него выйдет толк". Как мы теперь знаем, ассистент не ошибся. Тот самый Холл Американский физик Эдвин Холл (1855-1938) открыл эффект, названный его именем, еще будучи студентом. Через несколько лет после этого Холл приехал на один из международных съездов физиков. Многие коллеги подходили к молодому ученому и спрашивали его: "Скажите, пожалуйста, вы случайно не родственник тому старому Холлу?" Физик спокойно отвечал: "Я и есть тот самый старый Холл". Напутствие Шееле Опыты с хлором, которые проводил со своими студентами шведский физик Карл Шееле (1742-1786), предварялись примерно такой беседой: "Хлор является ядовитым газом. Если во время опытов я потеряю сознание, то прошу вынести меня на свежий воздух. После этого вы можете идти домой. Напоминаю, что следующее занятие состоится в…" Калитка Эдисона Гости известного изобретателя Томаса Эдисона (1847-1931) всегда удивлялись, почему у него в доме так тяжело открывается калитка. Наконец кто-то сказал ему: "Томас, такой гений как ты мог бы придумать калитку и получше!" Эдисон возразил: "Калитка сделана просто гениально! Каждый, кто приходит в мой дом, накачивает в бак двадцать литров воды". Этот сюжет широко вошел в фольклор и теперь часто встречается, но с другими действующими лицами. О слове "почетный" Когда российскому физику Оресту Даниловичу Хвольсону (1852-1934), члену-корреспонденту АН СССР, присвоили звание почетного академика, один из коллег спросил ученого, доволен ли он теперь. Хвольсон ответил: "Конечно, доволен! Но должен вам заметить, что между "академиком" и "почетным академиком" такая же разница, как между словами "государь" и "милостивый государь"!" Тамм и альпинизм Академик Игорь Евгеньевич Тамм (1895-1971, Ноб. пр. 1958) очень увлекался альпинизмом. Однажды его спросили: "Скажите, пожалуйста, что такое альпинизм?" Тамм улыбнулся: "Это один из способов, причем не самый удачный, перезимовать лето". Скорость речи Игорь Евгеньевич Тамм так быстро говорил, что кто-то из коллег в шутку предложил ввести единицу скорости речи и назвать ее один "Тамм".

Тем временем в Риме... Летом 84 года Сулла переправился из Эфеса в Пирей и обосновался в Афинах. Теперь в его распоряжении был флот из 1600 кораблей и преданная ему армия. Солдат из подразделений Фимбрии и Флакка он оставил в Азии под командованием Мурены для поддержания порядка, а на самом деле Сулла не слишком надеялся на лояльность этих солдат. Для поддержки армии Мурены Сулла выделил 400 кораблей, а на остальных он собирался переправить свою армию в Италию. Перед тем как описать возвращение Суллы в Рим, следует коротко взглянуть на события, произошедшие в Италии за время его отсутствия. Ведь когда Сулла только собирался со своей армией двинуться на восток, его враги уже подняли голову. Цинна сделал ставку на италиков, пообещав им римское гражданство и равномерное распределение по 35 существующим трибам. Его, естественно, изгнали из города, но он с помощью италиков и вернувшегося Мария сумел победить сторонников непокорного Сената и захватил Рим. Сразу же началась массовая расправа над политическими противниками. Одной из первых жертв этих репрессий стал напарник Цинны по консульству Гней Октавий, чья голова была выставлена на форуме для всеобщего обозрения. Это был первый случай в истории Республики, когда действующего консула убили в самом Риме, но позднее выставленные головы консулов уже никого не удивляли. Среди множества убитых сенаторов было около десятка консуляров, а о других высших магистратах можно и не упоминать. Точное количество жертв нам неизвестно, так как большинство погибших римлян были убиты без суда, по произволу победителей, Мария и Цинны. Особенно зверствовали бардиеи, иллирийские рабы, составлявшие основу отряда телохранителей при Марии, который мстил аристократам, принижавшим его заслуги перед государством. Среди потоков крови были созваны комиции и прошли выборы магистратов на следующий год: консулами были “избраны” Марий и Цинна, причём Марий стал консулом в седьмой (!) раз – единственный случай в истории Республики. По другой версии, Цинна и Марий никаких выборов не проводили, а просто назначили себя консулами на следующий год, а трясущийся от страха Сенат не посмел протестовать. Двух консуляров победители по каким-то причинам не решились казнить, но вынудили их покончить жизнь самоубийством: Луций Корнелий Меруда, консул-суффект, заместивший сбежавшего из Рима Цинну, вскрыл себе вены в ванне с тёплой водой, а консул 102 года Квинт Лутаций Катул задохнулся от дыма очага в запертой комнате. Почётная смерть! Разумеется, все законы, принятые по инициативе Суллы были отменены, а он сам был объявлен врагом римского народа. Имущество Суллы было конфисковано, дом его разрушили, но жена Метелла с детьми успела бежать из Рима. Многие друзья и сторонники Суллы тоже успели покинуть город. Современников поражало не только количество убитых граждан, ведь после падения Гая Гракха было казнено более трёх тысяч человек, но их всех казнили по приговору суда. Теперь жертвами репрессий стали тоже тысячи людей, но никто и не собирался их судить – они стали жертвами мести со стороны Мария и Цинны. Причём, позднее в упрёк победителям ставилось не только то, что жертвами убийств были аристократы, а то, что в массовых репрессиях участвовали бывшие рабы. В начале 86 года Марий, злобный и мстительный старик, наконец, умер, и террор победителей начал стихать. Солдаты Сертория вскоре по приказу Цинны окружили и перебили более 4000 бардиеев, но это не прибавило консулу любви и популярности, хотя его потом избирали консулом на 85 и 84 годы. Но смерть Мария оставила победителей без авторитетного руководителя, так как Цинна не мог считаться уважаемым предводителем, тем более что он в своей борьбе опирался по большей части на италиков. Но не всё было так печально в Риме в эти годы. Сторонники Мария и сам Цинна провели ряд мероприятий, которые позволили государству выйти из финансового кризиса. Должникам разрешили выплатить только часть задолженности (около четверти) и даже медью, из оборота стали изымать порченую монету и наладили производство полноценных серебряных монет, а Марк Марий Гратидиан, претор, стал автором эдикта, который зафиксировал твёрдый курс денежного обращения. Простой народ и солдаты почти обожествляли Гратидиана, на многих улицах воздвигали его статуи. Если бы не его причастность к смерти Квинта Лутация Катула, то добрая память о Гратидиане сохранилась бы надолго. Одной из главных задач Цинны и его сторонников было отстранение Суллы от командования армией, чтобы лишить его лавров победителя Митридата. Чем закончились экспедиция консула Флакка и авантюра Фимбрии, вы уже знаете. Тем временем Сулла в конце 85 года прислал в Рим отчёт о своей деятельности в Азии. Естественно, он описал все свои подвиги, однако контрибуцию, полученную от загнанного в свои владения Митридата, он не спешил отправлять в Италию. Зато в Италию потоком пошли корабли с награбленными в Греции и в Малой Азии произведениями искусства: статуи, ценные колонны от храмов, библиотеки, картины и т.п. Кое-что погибло во время перевозки, и античные авторы очень горевали из-за гибели картины Зевксиса, изображавшей новорожденного кентаврёнка с матерью. Когда в Сенате получили послание от Суллы, то поняли, что может повториться гражданская война, а её-то сенаторы и старались избежать: и так слишком много сенаторов и прочих нобилей погибло во время предыдущих смут. Сенат повторил своё постановление о роспуске полководцами всех своих армий, явно направленное только против Суллы. Цинна и его коллега по должности Карбон проигнорировали этот приказ и продолжали готовить войска к переправе в Далмацию, чтобы там преградить путь в Италию армии Суллы. Консулы выбрали весьма неудачное время для переправы своей армии, так как зима всегда была временем сильных штормов, и зима 84 года не стала исключением. Вышедшие в море корабли из-за сильного шторма вернулись обратно в Анкону, и армия начала разбегаться. Цинна попытался навести порядок в войсках, но во время вспыхнувших беспорядков был убит одним из центурионов. Сенат вздохнул было с облегчением, так как при отсутствии Мария и Цинны можно было попытаться договориться с Суллой, который как раз в это время, не дождавшись ответа на своё первое послание, направил в Рим делегацию с новым письмом. Аппиан так описывает содержание этого послания: "Всего же более он [Сулла] гордился своими недавними подвигами против Митридата, причём перечислял подробно те народы, подвластные ранее последнему, которые он присоединил теперь к римлянам. Нисколько не менее гордился он и тем, что приютил у себя находившихся в бедственном положении бежавших к нему лиц, изгнанных из Рима Цинною, несчастия которых он облегчил. В награду за всё это, писал Сулла, партийные недруги объявили его врагом отечества, разрушили его дом, убили его друзей; его жена и дети с трудом спаслись к нему. Теперь он немедленно же явится на помощь Риму и отомстит врагам за всё ими содеянное. Всем прочим гражданам, в том числе и новым, Сулла обещал наперёд полное прощение". В Риме всерьёз были обеспокоены возможностью гражданской войны, и Сенат отправил к Сулле депутацию, которая попыталась заверить победоносного полководца в том, что если он распустит армию и явится в Рим частным лицом, то ему не будет причинено никакого вреда, и сенаторы справедливо рассудят все его претензии. При этом было известно, что Сенат не отменил ни одного из антисулланских постановлений. Сулла ответил делегатам в довольно туманных выражениях, суть которых сводилась к тому, что он не собирается распускать свою армию до тех пор, пока не восстановят права всех беженцев, которые нашли у него приют и находятся под защитой его армии. Он также готов принять у себя всех, кто хочет избежать возможного конфликта. Как писал Аппиан: "Послам, явившимся к Сулле от сената, он дал такой ответ: никогда он не будет другом людей, совершивших такие [тяжкие] преступления, однако он не имеет ничего против, если сам город предоставит им возможность спастись. Безопасность же в будущем как им, так и нашедшим у него приют, он имеет возможность доставить в большей степени, имея на своей стороне преданное войско". Лично для себя Сулла требовал восстановления гражданства (и звания проконсула), возвращения утраченного имущества и восстановления звания авгура, которое у него незаконно отобрал Марий. Для передачи этих требований Сулла отправил в Рим вместе с возвращающейся делегацией от Сената и своих людей. Однако в Брундизии его люди узнали о гибели Цинны и решили, что теперь будет легче договориться с Сенатом. Однако сенаторы разделились в своём отношении к предложениям Суллы, и верх взяли сторонники Карбона, которые продолжали считать Суллу врагом народа. Однако обсуждение этого вопроса привело к расколу среди сенаторов. Образовалось три партии: партия врагов Суллы (взявшая верх в Сенате), партия явных сторонников Суллы и партия умеренных сенаторов, которые пока опасались открыто поддержать ту или иную партию. Италики тоже заколебались, так как были обижены требованием Карбона об отправке каждым городом заложников в Рим. После возвращения своих людей из Рима, Сулла решил, что настал удобный момент для возвращения в Италию. Он привёл своих солдат в Патры и перед переправой потребовал от них клятвы верности во время возможных столкновений на родине, но в то же время приказал, чтобы армия (и так нагруженная изрядной добычей) не занималась грабежами в Италии. Как он и рассчитывал, слух об этом приказе Суллы быстро распространился по всему полуострову. В начале мая 83 года армия Суллы погрузилась на полторы тысячи судов и высадилась в Брундизии. Местный гарнизон и жители города не только не оказали никакого сопротивления, но радостно приветствовали победителя Митридата. За это город был навеки освобождён от уплаты налогов.

Французские поэты-символисты XIX века: взгляд современников Журналист Жюль Гюре [псевдоним Реми де Гурмона (1858-1915)], сотрудник газеты “L'écho de Paris”, решил собрать мнения всех сколько-нибудь знаменитых французских писателей друг о друге и о школах, по которым они группируются. Ему удалось сделать 64 опроса, по большей части устных, из которых некоторые я и предлагаю вашему вниманию. Глава Парнасской школы Шарль Мари Рене Леконт де Лилль (1818-1894) на вопрос Гюре о символистах ответил: "Я решительно не понимаю ни того, что они говорят, ни того, что они хотят сказать... Я думаю, что они тратят время и молодость на произведения, которые сами сожгут через несколько лет. Это удивительно и печально! Я вижусь кое с кем из них, - они говорят очень хорошо, очень ясно, как французы и здравомыслящие люди. Но как только они берутся за перо — кончено дело: пропал французский язык, пропала ясность, пропал здравый смысл. Это поразительно! И что за язык! Вот, возьмите шапку, набросайте туда наречий, союзов, предлогов, существительных, прилагательных, вынимайте наудачу и складывайте, - выйдет символизм, декадентизм, инструментизм и вся прочая галиматья... Это те “любители бреда”, о которых говорит Бодлер. Он советовал подбрасывать кверху типографский шрифт, и когда он упадёт вниз, на бумагу, получатся стихи. Символисты поверили Бодлеру... Они толкуют о музыке! Да что же может быть менее музыкально, чем их стихи? Это неслыханная какофония! Один из них, Ренье, - очень, впрочем, милый молодой человек, - сказал мне однажды:"Мы пробуем, дорогой учитель!" "Да пробуйте сколько угодно, - ответил я, - это ваше право, но сохраняйте свои пробы для себя, не пробуйте в печатных книгах!" Это какая-то эпидемия. Стефан Малларме — мой старый приятель, с которым я был очень близок, когда-то я его понимал, а теперь не понимаю". Анри Франсуа Жозеф де Ренье (1864-1936) - французский поэт и писатель. Шарль Бодлер (1821-1867) – французский поэт и критик. Стефан Малларме (1842-1898) – французский поэт. Писатель Гюисманс в беседе с Гюре так высказался о Жане Мореасе, который придумал термин “символизм” и написал “Манифест символизма”: "Представьте себе курицу (да ещё валашскую курицу!), которая клюёт мелочи из словаря средневекового языка. И если бы она ещё красивые слова выклёвывала, - нет, у неё вкус караиба!.. Писать “coulomb”, чтобы не написать “pigeon”, - неужели это остроумно?" Pigeon — голубь, простофиля. Жорис Карл Гюисманс (Шарль Жорж Мари Гюисманс, 1848-1907) – писатель, первый президент Гонкуровской академии. Жан Мореас (Иоаннис Пападиамантопулос, 1856-1910) – французский поэт греческого происхождения. Известный французский поэт и драматург Франсуа Коппе (Coppée, 1842-1908) высказался однажды так: "Малларме писал когда-то понятные стихи, но при всём моём уважении к его возвышенному уму и безупречной жизни, я должен признаться, что теперь я его не понимаю". Ему вторит ещё одно светило французской поэзии, Сюлли-Прюдом: "Я не только не чувствую музыки их стихов, но и самый смысл их для меня совершенно тёмен". Сюлли-Прюдом (Рене Франсуа Арман Прюдом, 1839-1907) – поэт и эссеист. Ну, ладно, это были отсталые люди, которые не могли понять “новую линию”, но и Поль Верлен (1844-1896), первым добровольно принявший кличку декадента, признавался: "О, я не всё у них понимаю, далеко не всё!" На просьбу Гюре определить, что такое, по его мнению, символизм, Верлен ответил так: "Знаете, я человек здравого смысла; может быть, у меня другого ничего нет, но здравый смысл есть. Символизм?.. Не понимаю... Это, должно быть, немецкое слово, а? Что бы это такое значило? Мне, впрочем, наплевать. Когда я страдаю, наслаждаюсь, плачу, я знаю, что это не символы... Они мне надоели, все эти цимбалисты! Когда в самом деле хотят произвести переворот в искусстве, поступают не так. В 1830 году шли на битву с одним знаменем, на котором было написано “Эрнани”! А теперь всякий лезет со своим знаменем, на котором написано “Реклама!” Я и сам когда-то шалил, но не имел претензии обращать свои шалости в законы. Я не жалею о том, что писал четырнадцатистопные стихи; я расширял дисциплину стиха, но не уничтожал его... Теперь пишут стихи в тысячу стоп! Это не стихи, а проза, а иногда просто ерунда". На замечание Гюре, что “молодые” ссылаются, однако, на него, Верлена, тот ответил: "Пусть мне докажут, что я тут причём-нибудь! Читайте мои стихи". В продолжение беседы с Гюре Поль Верлен сказал: "Нам бросили этот эпитет [декадент], как оскорбление; я его принял и сделал из него военный клич, но, сколько я знаю, он не означает ничего специального. Декадент! Да разве сумерки прекрасного дня не стоят любой утренней зари? И потом, если солнце заходит, так разве оно не взойдёт завтра утром опять?" Вот как Жюль Гюре описывает наружность Верлена: "Голова состарившегося злого ангела, с нечёсаною, редкой бородой и грубым носом; густые щетинистые брови, точно пучки колосьев, прикрывающие глубокие зелёные глаза; огромный продолговатый череп, совершенно голый и отмеченный загадочными шишками, отражают в этой физиономии странное противоречие упрямого аскетизма и циклопических аппетитов. Его биография есть длинная скорбная драма; его жизнь есть неслыханная смесь острого скептицизма и плотских грехов, завершающихся то садизмом, то угрызениями совести и покаянием, то глубоким падением в искусственном забвении". В разговоре с Гюре Малларме заметил: "Назвать предмет - значит уничтожить три четверти наслаждения, даваемого постепенным отгадыванием; надо наводить на него, внушать его. Символ и состоит в таком употреблении тайны. В поэзии всегда должна быть загадка". Леконт де Лиль о знакомых ему символистах высказался так: "Они говорят хорошо, очень ясно, как французы и здравомыслящие люди. Но как только они берутся за перо — кончено дело, пропал французский язык, пропала ясность, пропал здравый смысл". Лоран Тайяд (Tailhade, 1854-1919) на вопрос Гюре о его роли в истории символизма ответил: "Я никогда не был символистом. В 1884 году Жан Мореас, который тогда ещё не был избранником Сенских нимф, Шарль Винье, Верлен — гордость французской поэзии за последние двадцать пять лет, - и я, не придававший этим беседам иного значения, кроме лёгкой забавы, пробовали мистифицировать податливые умы нескольких дебютантов литературы “цветными гласными”, фиванскою любовью, шопенгауэризмом и разными другими пустяками, которые потом пошли в ход. Я уехал из Парижа и долго прожил в провинции, слишком занятый своими домашними огорчениями, чтобы интересоваться литературной жизнью. Лишь случайно узнал я об инструментизме Гиля, о ересях, раздирающих декадентскую школу, и о пререканиях Верлена с Анатолем Бажю". Шарль Винье (1863-1934) — поэт и антиквар. Рене Гиль (Жильбер, 1862-1925) — поэт, теоретик научной поэзии. Анатоль Бажю (Адриан, 1861-1902) — журналист, издатель газеты “Декадент”. Кстати, “цветные гласные” ввёл в обиход символистов Артюр Рембо, когда создал сонет “Гласные” (“Voyelles”), в котором написал: "A – noir, E – blanc, J – rouge, U – vert, O – bleu". Жан Николя Артюр Рембо (1854-1891) – французский поэт. По-русски говоря, звук A вызывает ощущение чёрного цвета, E — белого, J — красного, U — зелёного, O — голубого. Сонет быстро стал популярным, и пошли разговоры о связи цветовых ощущений со звуковыми, а также о соотношениях между ними и состояниями духа. В поэзии тоже понеслось. У Метерлинка: “белая бездеятельность”, “голубая скука”, “жёлтые стрелы сожалений” и т.п. Рене Гиль создал на этой основе свою “эволюционно-инструментистскую” школу; у него оказалось, что звуки арфы белого цвета, скрипки — голубого, флейты — жёлтого и т.д. К сборнику стихотворений Рембо “Les Illuminations” Верлен написал предисловие, в котором характеризует его так: "Он состоит из коротких пьес тонкой прозы или обворожительно и намеренно неправильных стихов. Главной идеи в нём нет, или, по крайней мере, мы её не находим. Очевидная радость сознания быть великим поэтом, феерические пейзажи, прелестные наброски смутной любви и огромное, но оправданное честолюбие стилиста, - таково, кажется нам, вкратце содержание сборника. Предоставляем читателю восхищаться подробностями". Рембо в своей “Алхимии слова” пишет: "Я издавна считал себя обладателем всех возможных пейзажей и находил смешными знаменитости современной живописи и поэзии. Я любил идиотские рисунки, декорации, занавеси балаганов, раскрашенные вывески, вышедшую из моды литературу, церковную латынь, безграмотные эротические книги, старинные романы, волшебные сказки, маленькие детские книжки, старые оперы, глупые припевы, наивные ритмы. Я мечтал о крестовых походах, о путешествиях и открытиях, оставшихся без описания, о республиках, история которых не написана, о погасших религиозных распрях, переворотах в нравах, перемещениях рас и материков: я верил всем волшебствам. Я изобрёл цвета гласных! A — черное, E — белое, J — красное, O — голубое, U — зелёное. Я определял форму и движение каждой согласной и, при помощи инстинктивного ритма, надеялся изобрести поэтическое слово, которое рано или поздно было бы доступно всем чувствам... Я привык к галлюцинациям: я искренне видел мечеть на месте фабрики, коляски на небесных путях, салон на дне озера; чудовища, тайны; заглавие водевиля вызывало передо мной ужасы. Потом я объяснил мои магические софизмы галлюцинациями слов! Я кончил тем, что признал расстройство моего ума священным. Я ничего не делал, раздираемый тяжёлой лихорадкой, я завидовал счастью животных, гусеницам, представляющим невинность преддверия рая, кротам, сну девственности! Мой характер портился. Я прощался с миром... За всяким существом я видел другие жизни. Этот господин не знает, что он делает: он ангел. Это семейство есть скопище собак. В присутствии многих людей я громко разговаривал с каким-нибудь моментом их другой жизни. Так, я любил свинью..." Свою исповедь Рембо заканчивает так: "Это прошло. Я умею теперь поклоняться красоте". Пеладан написал Жюлю Гюре: "Вы спрашиваете, что такое магизм? Это — высшая культура, синтез, предполагающий все анализы, высший результат сочетания гипотезы с опытом, верховенство ума и венец науки, соединённый с искусством". Жозефен Пеладан (1858-1918) — писатель, символист и оккультист, глава ордена розенкрейцеров под именем Сар Меродак. Писатель Поль Адан (1852-1920), начинавший как ярый последователь натурализма, позднее примкнул к символистам-магам; он говорил Гюре, что если натуралисты и психологи занимались анализом, то символистам предстоит создать синтез. Шарль Морис (1861-1919) — поэт, критик и теоретик нового искусства писал: "В глубине души молодых поэтов лежит жажда всего; эстетический синтез — вот чего они ищут!.. Современная литература синтетична; она мечтает воздействовать на всего человека всем искусством ". Сен-Поль Ру написал Жюлю Гюре: "В поэтической религии душа есть арфист, арфу которого представляет собой тело. Это пятиструнная арфа. Щипните одну из струн, и вы получите эгоистический и односторонний голос в пустыне; троньте все пять струн — и вот экспансивная любовь, вот симфония... Органически говоря, поэт может, следовательно, быть сравниваем с высшей арфой, обращающейся к маленьким арфам народов... Поэзия, синтез различных искусств, есть единовременно вкус, запах, звук, свет, форма... Поэтическое произведение есть пятигранная призма — sapid-odorante-sonore-visible-tangible". Сен-Поль Ру (Ру Пьер Поль,1861-1940) — писатель и поэт-символист. В заключение очерка приведу слова самого Рене Гиля, который писал: "Для выражения известного состояния духа нужно заботиться не о точном лишь значении слова, о чём до сих пор только и думали; эти слова должны выбираться с точки зрения их звучности, так чтобы их целесообразное, рассчитанное сочетание давало математический эквивалент того музыкального инструмента, который был бы пущен в ход в оркестре для выражения данного состояния духа".

Первоначально модель “Ариэля” была оснащена маленьким паровым двигателем, мощностью всего в одну л.с. Три года Стрингфеллоу занимался испытаниями “Ариэля”: он изменял конструкцию планера, варьировал различные параметры и увеличивал мощность паровой машины; однако увеличение мощности двигателя приводило к значительному увеличению его веса. Закреплённая на проволоке модель оказалась способной “пролететь” около десяти метров, а большинство испытаний закончились полной неудачей. До испытаний модели “Ариэля” на взлёт и посадку дело так и не дошло. В 1847 году Хенсон вышел из этого проекта. Узнав о работах Хенсона и Стрингфеллоу, Джордж Кейли вернулся к проблемам авиации и, начиная с 1843 года, опубликовал несколько статей в различных научных журналах. В них он, в частотности, высказывал идеи создания различных полипланов, выдвинул идею нового конвертоплана и теоретически исследовал принципы полёта планеров. Он предположил, что у планера угол наклона плоскости стабилизатора должен быть меньше, чем у крыла. В 1849 году Джордж Кейли на основании своих теоретических работ построил триплан, то есть аппарат, три плоскости которого располагались одна над другой. Корпус этого аппарата напоминал лодку и был установлен на четырёхколёсном шасси. Передвигаться в воздухе аппарат должен был с помощью машущих крыльев, которые приводились бы в движение мускульной силой пилота или неким тепловым двигателем. Во время испытаний аппарата машущие крылья, а, следовательно, и двигатели, не использовались. Аппарат, на борту которого, по словам Кейли, находился десятилетний мальчик, разогнали под уклон с холма, и он оказался способным пролететь несколько метров. Схожих результатов смог добиться и Стрингфеллоу, который после ухода Хенсона продолжал экспериментировать с моделями “Ариэля” уже вместе с сыном Фредериком. В 1848 году их трёхметровая модель “Ариэля”, после того как сошла с направляющей проволоки, смогла пролететь около десяти метров. Стрингфеллоу ещё долго экспериментировал с различными моделями летательных аппаратов, но без особого успеха. Только в 1868 году ему удалось создать модель триплана, способную летать (планировать), и продемонстрировать её публике не только в Англии, но и в США. Ободрённый полученным результатом, Стригфеллоу решил приступить к постройке прототипа своего триплана и даже арендовал мастерскую для создания действующего аппарата. Однако возраст, болезни и недостаточное финансирование не позволили этому проекту воплотиться в жизнь. Французские историки авиации много внимания уделяют проекту своего соотечественника Феликса дю Тампля (1823-1890), который, наблюдая за полётами птиц, пришёл к выводу о том, что взлетать и поддерживать полёт в воздухе им помогает набранная при разгоне скорость. В 1857 году Феликс дю Тампль получил патент на моноплан с паровым двигателем, который приводил в действие тянущий аппарат винт. Крыло этого самолёта напоминало крылья альбатроса и имело в середине отрицательную стреловидность. Корпус самолёта в виде лодки имел хвостовое оперение и крепился к четырёхколёсному шасси, которое должно было складываться в полёте. Сообщения о том, что при постройке самолёта дю Тампля предусматривалось использование алюминия, вряд ли соответствуют действительности, так как алюминий в то время был дороже золота. В 1858 году Феликс дю Тампль создал модель своего самолёта, оснащённую пружинным двигателем и весившую около 700 граммов. Во время испытаний модель самолёта разогналась по наклонной плоскости, поднялась в воздух и после остановки двигателя плавно приземлилась. В начале 70-х годов Феликс дю Тампль вместе со своим братом Луи (1819-1889) приступил к созданию самолёта, который уже предназначался для полёта человека. Однако всё упиралось в двигательную установку: существовавшие в то время паровые двигатели были или слишком тяжёлыми, или не могли обеспечить требуемую мощность, а двигатели внутреннего сгорания были тогда ещё слишком несовершенными. Впрочем, французы считают, что братья дю Тампль построили свой самолёт и в 1874 году сделали попытку пилотируемого полёта. Самолёт разогнался под уклон, взлетел (скорее, прыгнул) с трамплина, пролетел в воздухе несколько метров и получил повреждения при посадке. Однако управляемого полёта так и не получилось. Особенно злорадствовать, впрочем, не стоит, так как “воздухоплавательный снаряд” Александра Фёдоровича Можайского (1825-1890) с человеком на борту, созданный примерно в 1882-1885 годах, потерпел аварию ещё при взлёте с трамплина, а достоверных сведений о якобы совершённом им непродолжительном полёте не имеется. Не буду больше злорадствовать над неудачными попытками создания летательных аппаратов тяжелее воздуха. Слишком уж я ими увлёкся, так что пропустил тот важный момент, когда люди действительно стали успешно подниматься над землёй, правда, на летательных аппаратах легче воздуха. Но первые подобные аппараты поднялись в воздух без людей, и нам придётся вернуться в конец XVIII века. 5 июля 1783 года братья Монгольфье, Жозеф-Мишель (1740-1810) и Жак-Этьенн (1745-1799), провели первую успешную демонстрацию аэростата, или воздушного шара, который сумел поднять на приличную высоту груз массой около 200 кг, пролетел некоторое расстояние и приземлился в километре с четвертью от места взлёта. Шар диаметром около 12 м был сделан из холста, оклеенного бумагой, и имел снизу отверстие, через которое он наполнялся горячим воздухом, получаемым от сжигания некой горючей смеси на основе соломы. Шары, наполняемые горячим воздухом стали называться монгольфьерами. Легенда гласит, что Жозеф Монгльфье пришёл к идее воздушного шара, когда в 1782 году в деревне близ Парижа увидел, как поднимаются от тёплого воздуха вверх края женской юбки, висевшей на верёвке возле топящейся улём печи. Практически одновременно с братьями Монгольфье эксперименты с воздушными шарами проводил Жак Шарль (1746-1823), который наполнял оболочку водородом, то есть газом, который легче воздуха, и такие аппараты стали называться шарльерами. Испытание первого шарльера получилось несколько курьёзным, так как шар, наполненный водородом, вырвался из рук испытателя, стремительно взвился вверх и пропал из виду. Разорванную оболочку нашли через несколько дней на приличном расстоянии от места запуска. Следующие эксперименты Шарль проводил с привязанным воздушным шаром. Он поочерёдно поднимал в воздух на небольшие высоты различные грузы, домашних животных и даже рискнул сам подняться в воздух. Только убедившись в том, что через некоторое время шарльер сам начинает опускаться на землю, Шарль 2 августа 1873 года провёл на Марсовом поле в Париже первое испытание своего летательного аппарата, который имел на борту некий груз. Так как водород при подъеме сильно раздувал оболочку шара, то для предотвращения её разрыва Шарль сделал в верхней части шара клапан для выпускания излишков газа. Оболочку шара он для прочности сделал из проклеенного шёлка и обтянул предохранительной сеткой. Усовершенствованный шарльер с грузом поднялся в воздух 27 августа, продержался в воздухе минут 40-45 и за это время пролетел боле 21 км, приземлившись недалеко от Парижа. Конец 1783 года прошёл в безумной гонке воздухоплавателей, закончившейся трагедией. 19 сентября братья Монгольфьер запустили в воздух шар, на борту которого были первые живые существа-воздухоплаватели: петух, утка и баран. Через некоторое время после подъёма, шар разорвался, но, к удивлению многочисленных зрителей, не упал, а плавно опустился на землю, так что животные практически не пострадали. Первым человеком, который рискнул подняться в воздух на воздушном шаре и успешно осуществил своё намерение, был французский физик Жан-Франсуа Пилатр де Розье (1754-1785). Он решительно отстаивал перед королём Людовиком XVI идею о том, что первым в воздух должен подняться человек благородного сословия. Розье горячо поддерживал изыскания братьев Монгольфье и вскоре начал сам участвовать в их экспериментах. Сначала он поднимался в воздух один на привязанном к земле канатами монгольфьере на небольшую высоту. Затем 19 октября Розье вместе с Андре Жиру де Виллетом (1752-1787) совершил подъём в воздух на монгольфьере, который удерживался мощными канатами, на высоту около 100 метров. И вот, наконец, 21 ноября 1783 года состоялся первый настоящий полёт человека в воздухе: Пилатр де Розье вместе с маркизом Франсуа д’Арландом (1742-1809) в Версале поднялись на высоту порядка 1000 метров и пробыли в воздухе около 25 минут. Приземлившись, они распили бутылку шампанского, и эту традицию воздухоплаватели чтят и по сей день. Их приоритет оспаривали Шарль и один из создателей воздушных шаров Николя Луи Роберт (1761-1828), которые поднялись в воздух 3 декабря того же года и достигли высоты около 2000 метров. Некоторые современники утверждали, что именно этот полёт был первым свободным явлением воздухоплавания, а полёт Розье и д’Арланда был лишь демонстрацией воздухоплавания, так как их шар удерживался канатами. [Интересно, сколько весит канат длиной в один километр?] Дело давнее: или их шар действительно свободно поднялся на высоту около 1000 метров, или о версальской демонстрации насочиняли множество небылиц, особенно после революции, когда все достижения аристократов подвергались сомнению или просто отвергались, как ничего не стоящие. После первых полётов начался настоящий ажиотаж вокруг этих событий: огромные толпы зрителей собирались на все демонстрационные полёты, и не было отбоя от желающих подняться в воздух, чтобы продемонстрировать своё мужество. В связи с этим хочется вспомнить о первых опытах воздухоплавания, совершённых Бланшаром в 1784 году. Первый успешный полёт Бланшар совершил 2 марта 1784 года на Марсовом поле в Париже, да и тот едва не сорвал молодой офицер Дюпон де Шамбон, который требовал, чтобы его тоже взяли в гондолу. Получив отказ, Шамбон в порыве гнева начал рубить саблей такелаж воздушного шара и повредил его (такелаж, разумеется). Бланшару потребовалось некоторое время, чтобы устранить возникшие неисправности и всё-таки подняться в этот день в воздух. Бланшар рассчитывал управлять полётом своего воздушного шара (шарльера), и для этого он снабдил это воздушное судно вёслами и парусом. Как вы понимаете, уважаемые читатели, данные приспособления не могли помочь Бланшару при управлении полётом воздушного шара, однако он некоторое время продолжал утверждать, что с помощью своих усовершенствований он управлял полётом шара и даже мог двигаться против ветра. Оставим эти утверждения на совести Бланшара. Жан-Пьер Франсуа Бланшар (1753-1809) – французский изобретатель.

Не везло Энтерпрайзу с нашими военными :) А вы слышали историю как капитан 2 ранга Мурашев "поджег" авианосец «Энтерпрайз»? Не знаю, как там звали командира «Энтерпрайза», наша история его не помнит, а только служил параллельно ему в славном подводном флоте Союза Советских Социалистических Республик знаменитый командир по фамилии Мурашов. Знаменитый – потому что знаменитый. И всё тут. Даже потом, когда он уже под закат молодости защитил диссертацию и воспитывал в училище будущих Мурашовых, он продолжал оставаться знаменитым. У каждого знаменитого человека, как и любого простого, есть Голубая Мечта, к которой он стремится всю жизнь. У капитана второго ранга Мурашова их было целых 2: мёртвая петля на подводной лодке – это раз. И вторая – утопить «Энтерпрайз». Что касается первой, то она так до сих пор ещё не осуществлена (хотя, кто его знает, может Мурашов и это сделал втихаря где-нибудь в Марианской впадине, просто достижение никем не зафиксировано). Мне лично высший пилотаж в бездне океана представляется столь же вероятным, как торпедный залп в ванне. Но о торпедах – чуть позже. «Энтерпрайз» интересовал военного моряка Мурашова по многим причинам. Прежде всего, в настоящем мужчине всегда заложена жажда во что-то из чего-то выстрелить и непременно попасть. Тут спорить не станет никто. А теперь представьте охотника-профессионала, который всю свою сознательную жизнь стрелял только холостыми патронами, и тогда вы немного поймёте состояние командира лодки во время боевой службы, когда в аппаратах и на стеллажах торпеды только настоящие! Слава Маринеско и Лунина не давала Мурашову покоя, как любому нормальному подводнику без побочных ассоциаций. И когда американцы спустили на воду свой первый атомный авианосец с бортовым номером «CVN65», капитан второго ранга Мурашов выходил на него в атаку чуть ли не каждую ночь. Мысленно, конечно. А тут – представляете? – садисты-адмиралы из Главного штаба ВМФ придумывают слежение за авианосной и очень ударной группой вероятнейшего тогда противника и поручают, разумеется, Мурашову. И в один прекрасный день глядит он в перископ – и вот он, «Энтерпрайз», вот он, сладенький, как на ладошке, и штук 15 всяких разных крейсеров, эсминцев и прочих фрегатов вокруг него – как янычары вокруг Осман-паши. Стерегут, значит, будто знают про существование капитана 2 ранга Мурашова. Вообще-то, наверное, знали: говорят, что на каждого советского офицера старше майора в ЦРУ отдельное личное дело заведено. Если это так, то на Мурашова там – как пить дать – выделен целый шкаф. У командира хищно заблестели глаза, а правый указательный палец машинально несколько раз нажал на несуществующий спусковой крючок несуществующего дробовика. У-у, гад! – солнышко светит, самолёты с катапульт взлетают, антенны крутятся – и стрельнуть нельзя ни разику. Мир на планете нельзя нарушать. Вот если бы дали из Москвы команду... Хотя Третьей мировой войны тоже не очень-то хотелось. Как же быть? Слежение за вероятным противником подразумевает простую, в общем-то, вещь: держи его, супостата, на прицеле и жди сигнала. Дадут сигнал – топи, не дадут – не топи, терпи, держи и жди, когда скажут топить, или тебя другой сменит месяца через 3. Трудная эта охота, скажу я вам, это всё равно, что с похмелюги 3 часа пялиться на стакан холодного кефира или пива, а руки связаны намер-р-ртво... Да и внутри лодки – не санаторий с бассейнами и девочками. Подводная лодка – это же просто-напросто железный бидон, покрытый снаружи толстенным слоем резины. Представили, да? И что, ещё тянет в подводники? Во-во. Одни сутки, другие, третьи... А как хочется влепить! Расписаться, как на Рейхстаге, только вместо надписи мелом «Здесь был кап. 2 ранга Мурашов!» – дыру в два трамвая. Вот здесь бы, как раз посерёдке... даже ночью хорошо видно... А этот гад – нарочно что ли издевается? – ровно в полночь начал самолёты пускать: взлёт-посадка, взлёт-посадка, туда-сюда... Огоньки мигают, манят. И капроновое терпение, наконец, не выдержало постоянного трения о ту грань между умственным и физическим трудом, которую ежедневно стирают советские подводники. Капроновое терпение звонко лопнуло, и эхо разлетелось по всем отсекам веером команд. Командир в сердцах звезданул кулаком по столу, разбудив закунявшего вахтенного офицера. – Хватит, тудыть-растудыть! Торпедная атака! – И весь центральный посмотрел на своего командира с восторгом. – С учебными целями, – добавил Мурашов, несколько охладив пыл экипажа. – Цель – «Энтерпрайз». Ночь, однако, прямо к борту подлезем, хрен заметят. В центральный вполз минёр. – Учебная фактически, тащ командир? – Учебная, – подтвердил командир. – Пузырём. Пятый и шестой аппараты освободи. И представил себе, как американские акустики, а следом за ними и все остальные наперегонки бегут на верхнюю палубу и в панике сигают за борт. Шум воздуха, выплёвываемого из торпедного аппарата, не спутаешь ни с чем, а поди, разбери – вышла вместе с воздухом торпеда или нет... На таком-то расстоянии! Командир потёр руки, предвкушая приятное. Держись, супостат. Держись, лапочка. Перископ провалился вниз, в центральный ворохом посыпались доклады о готовности отсеков, и началось общекорабельное внеплановое мероприятие под волнующим названием «торпедная атака». – Пятый и шестой аппараты – то-овсь!... Пятый, шестой – пли!!! Имей, подлюка! Шипение, бульканье, лодка немного проваливается на глубину. Мурашов, прикрыв глаза в блаженстве, представляет себе картину, происходящую сейчас наверху... Сейчас бы ещё стопочку! Ладно. Не выдержав, командир цедит: «На перископную глубину! Поднять перископ!» Ну-ка, что там? Так... Глянул в окуляры, повертел, та-ак... нашёл «Энтерпрайз», и... мама!.. Нет. МА-МА! МАМОЧКА!!! – Минёр! Минёр, ангидрид твою в перекись марганца!!! – Здесь минёр... – Чем стрелял, румын несчастный?! – Тащ... – Я тебя... я... чем стрелял???! – Ничем я не стрелял: – Как это – ничем?! – А так: мы эта... тут с механиком договорились, что он в момент залпа гальюны продует – звуковой эффект тот же, а заодно и говно выкинем, две недели ж не продували, сколько можно его с собой возить… – Сколько надо, столько и будешь возить! (минёр недоумевает – почему именно я?) Пересчитать торпеды!!! – Тащ... а что случилось? – Что случилось, что случилось... «Энтерпрайз» горит!!! Считай давай, говнострел-умелец! Минёр пожал плечами и пошел тыкать пальцем по стеллажам: плюс в аппаратах: плюс корма: А в перископе – картина!!! Глянем? Ух, горит! Хорошо горит. Не просто горит – полыхает. В темноте здорово видно. Зрелище... Дым, языки пламени, люди маленькими насекомыми бегают по полётной палубе – словом, полный комплект. Доигрался! Долбанули «Энтерпрайз»! Это вам не хухры-мухры. Ой, что будет!.. Особист торчит посреди центрального и всё никак решение принять не может – дар речи потерял. – Центральный минёру! Тащ командир, все торпеды на месте! Я не знаю, чего это он. А что, правда – горит? – Пашшёл!.. Ищи, чем утопил этот утюг, и пока не найдёшь... – Не, ну говном – это навряд ли: то есть, «Есть!» А что, взаправду утоп уже? – .........................!!!!!!! Как известно, случайностей на свете не бывает. Каждая «случайность» – это непознанная закономерность. Долго ещё бедный капитан 2 ранга Мурашов ломал голову над причинно-следственной связью, соединяющей воедино боевой порыв, пузырь воздуха, фекалии и подбитый авианосец... Долго и напрасно. Потому что всё было очень просто: раз полёты – значит, авианосец должен идти с одной скоростью и одним курсом, чтобы лётчик при посадке не промахнулся. Он и шёл. А тут услыхали пузырь, потом увидали посреди лунной дорожки перископ, ну и сдали нервишки. Вильнул здоровенный кораблик, уклоняясь от «торпеды», самолётик-то и совершил посадку маленько не туда – прямёхонько в центральную надстройку авианосца, «остров» называется... Ну, трах-бабах и всё такое прочее, как говорил знаменитый Роберт Бернс. Вдобавок ещё и своему крейсеру УРО «Белкнап» в скулу носом влепились. А наши под водой тем временем торпеды считали, обалдев... А всё потому, что нет у американцев аппаратуры, которая лодки по запаху фекалий различает. Правда, у нас тоже... ...На пирсе в базе лодку встречал лично командующий флотом. Выслушал доклад, насупившись, а когда командир уже приготовился ко вставлению, выложил ему две звезды: одну – Красную – на грудь, вторую – поменьше – на погон. В добавление к уже имеющимся. И сказал: – Езжай-ка ты, лучше, Мурашов, в училище. Учи там будущих флотоводцев, здесь тебя оставлять опасно – чего доброго, ещё первую мечту вздумаешь осуществить... А через полгода «Энтерпрайз» прошёл внеплановый ремонт и снова вышел бороздить просторы и пускать авиацию, и снова за ним кто-то гонялся... он был такой чистенький, новенький, с иголочки, под флагом полосатым, и ничто не напоминало, что не так давно «Здесь был кап. 2 р. Мурашов»...

Ну в некотором смысле рубило... Топор ;)

Лот «Скребок.»