Yorik

Дамы Первого Консула Когда итальянская певица Джузеппина Грассини (1773-1837) в 1800 году прибыла в Париж по приглашению Первого Консула, Наполеон снял для нее особняк на улице Комартен и положил содержание в 20000 франков в месяц. Каждую ночь, завернувшись в плащ, Наполеон инкогнито пробирался в этот особняк, где восхищался отнюдь не вокальными данными великой певицы. Вскоре визиты Наполеона перестали быть ежедневными, и Грассини завела себе любовника – им стал известный скрипач Род. Иногда Грассини принимала своих любовников по очереди. Однажды Наполеон стал распекать начальника тайной полиции Фуше за то, что тот находится не в курсе некоторых важных событий. Обиженный Фуше возразил: "Может быть, о чем-то я и не знаю, но что знаю, то знаю. Вот, например, знаю, что некто, невысокий мужчина изящного сложения, закутанный в серый плащ, часто выходит по ночам из Тюильри через потайную дверь в сопровождении лакея. Он садится в маленькую каретку и едет к синьоре Грассини. Закончив с делами, для которых он ее посещает, он возвращается в Тюильри. А после этого туда же является крупный высокий мужчина и занимает его место в постели певицы. Невысокий мужчина — это Вы, а тот, что приходит вслед за Вами, — скрипач Род, с которым синьора Вас обманывает". Наполеон ничего не сказал на это. Он повернулся к Фуше спиной и стал насвистывать какую-то итальянскую песенку. А через неделю Грассини со своим скрипачом отправилась обратно в Италию. У Наполеона бывали и более-менее продолжительные связи с дамами, и совсем краткие, как, например, с юной актрисой Луизой Роландо. Она запомнилась современникам из-за шутки Наполеона, который усевшись рядом с девицей, тут же задрал ей юбку со словами: "Поднимем занавес!" Однажды во Французском театре давали представление по пьесе Корнеля "Цинна". Первый Консул сидел в ложе и наслаждался спектаклем и восхищенными взглядами своих еще сограждан. Вот мадмуазель Жорж начала очередную сцену словами: "Если Цинну я обольщу, как многих других обольщала…" Но докончить свою реплику ей не довелось. Все зрители дружно встали, повернулись к ложе Первого Консула и начали бурно аплодировать. Ведь весь Париж знал о связи мадмуазель Жорж и Бонапарта. Да, весь Париж знал, а Жозефина благоразумно делала вид, что ни о чем не подозревает. Но однажды во время любовного свидания с м-ль Жорж Наполеон потерял сознание: то ли от полноты чувств, то ли это был один из его эпилептических припадков. М-ль Жорж решила, что Наполеон умер, потеряла от страха голову и подняла страшный шум, пытаясь найти врача. Услышав шум. Жозефина надела пеньюар, прошла в спальню своего супруга и обнаружила его в объятиях голой м-ль Жорж. В это время Наполеон пришел в себя, увидел в комнате жену и голую любовницу и от злости снова потерял сознание. Мудмуазель Жорж быстро выставили из дворца, и Наполеон прервал с ней все отношения, так как не смог простить скандал во дворце. Вскоре м-ль Жорж покинула Францию. Она даже добралась до Петербурга, где стала любовницей Александра I. Однажды Наполеон увидел на сцене мадмуазель Дюшенуа, решил познакомиться с ней поближе и послал за нею своего верного Констана. Актриса оценила высокую честь, оказанную ей, и в очаровательном наряде отправилась во дворец в присланной за нею карете. Во дворце актриса слегка оробела и спросила у констана: "Вы полагаете, что он меня обнимет?" Констан галантно ее успокоил: "А как же, и это будет далеко не все", - провел ее в специальную комнату и сообщил Наполеону о прибытии актрисы. Но у Первого Консула в этот момент оказалось слишком много срочной работы, и он коротко бросил: "Пусть ждет!" Через полчаса м-ль Дюшенуа попросила Констана напомнить хозяину о себе. Наполеон приказал: "Пусть раздевается!" Однако камин в комнате не был растоплен, актриса вскоре окоченела и попросила снова напомнить о себе и о том, что она совсем замерзла. Не отрываясь от бумаг, Наполеон с досадой проговорил: "Ну, пусть ложится в постель!" Прошел еще час, и обеспокоенная мадмуазель Дюшенуа снова послала Констана к Наполеону. От такой настырности дамочки Наполеон взорвался и закричал: "Да пусть убирается к черту!" Мадмуазель Дюшенуа оделась и вернулась к себе домой, пылая жгучей ненавистью к Наполеону. Министром внутренних дел у Наполеона одно время был известный химик Жан Шапталь де Шантелу (1756-1832). Прекрасными формами его любовницы, актрисы м-ль Бургуан, заинтересовался Первый Консул. Он приказал Констану доставить к нему эту дамочку, но тот осмелился заметить Наполеону, что Шапталь очень ревнив. Тогда Наполеон решил, что над ревнивцем следует пошутить: "Пригласите Шапталя на десять часов, а потом вызовите меня к м-ль Бургуан. Пусть он сразу узнает, как обстоят дела у его подопечной". Когда вечером Шапталь записывал распоряжения своего шефа, вошел Констан и доложил своему хозяину: "Сир, м-ль Бургуан здесь, она ждет вас в спальне!" Наполеон ответил: "Скажите ей, чтобы раздевалась, я иду", - и повернулся, чтобы посмотреть на реакцию Шапталя. К удивлению Наполеона, Шапталь спокойно уложил свои бумаги в портфель и вышел, не сказав ни слова. Ночью Наполеон получил тело м-ль Бургуан, а утром – заявление об отставке от одного из своих самых ценных сотрудников.

Суворов и Серюрье Плененному генералу Жану Серюрье (1742-1819) Суворов тут же вернул его шпагу со словами: "Кто ею так владеет, как вы, у того она неотъемлема". Что видел Корф в Варшаве Однажды за столом Суворов спросил барона Андрея Федоровича Корфа (1765-1823): "Ты с нами был в Варшаве? Что ты там видел?" Корф ответил: "Ничего, кроме Вашего сиятельства, когда магистрат возвратил вам содержавшихся в полону 1376 русских, 500 пруссаков, 80 австрийцев и в числе их трех генералов наших и трех членов дипломатического корпуса. Я видел, как с них снимали оковы, и как они изливали свои чувства в объятиях своего спасителя". Суворов при этих словах барона прослезился. Бескорыстие Суворова Суворов всегда на войне был бескорыстен, радовался, когда его войскам доставалась богатая добыча, но сам в ее разделе не участвовал. Он говорил: "К чему мне? Я и так награждаюсь не по мере заслуг моих, но по величию благости царской". На нем и ускачу После взятия Измаила Суворову подвели очень ценную лошадь, но он отказался ее взять: "Нет, мне она не нужна. Я прискакал сюда на донском коне, с одним казаком; на нем и с ним ускачу". Когда же один генерал польстил Суворову, сказав, что он не вынесет тяжести своих новых лавров, Александр Васильевич ответил: "Донец всегда выносил меня и мое счастие". Поговорка Одной из любимых поговорок Суворова была: "Скорость нужна, а поспешность вредна". Война и жестокость Когда австрийцы стали упрекать Суворова за жестокость, проявленную в Польской кампании, он ответил: "Забавны, те животолюбивые скрибы, которые хотят вести войну без пролития крови. И я щадил ее, где можно было. На пути к Варшаве, с десятитысячным корпусом, обезоружил я в Белорусских провинциях 8000 поляков на пространстве 150 миль, не пролив ни капли. В Варшаве поцеловал ключи города и возблагодарил Господа, что они не окровавлены, как в Праге [Суворов имел в виду штурм предместья Варшавы с таким названием]". Находившийся при этом разговоре генерал Вильгельм Христофорович Дерфельден (1735-1819) подтвердил эти слова Суворова. Победитель Когда Суворов без разрешения главнокомандующего Румянцева взял город Туртукай в Болгарии, тот отдал его под суд, но императрица Екатерина оправдала героя: "Победителя судить не должно". Первая встреча с императрицей В Новой Ладоге Суворов все время занимал солдат своего Астраханского полка различными упражнениями, приговаривая: "Солдат и в мирное время на войне". Он очень хотел произвести со своими солдатами имитацию штурма крепости. Однажды на пути полка он увидел монастырь и велел своим солдатам штурмовать его по всем правилам воинского искусства, что и было исполнено. Екатерина II пожелала увидеть такого чудака, и так произошло первое свидание Суворова с императрицей. Думать - по-русски! Когда Суворову сообщили, что вельможа N не умеет писать по-русски, он сказал: "Стыдно, но пусть он пишет по-французски, лишь бы думал по-русски".

Бунин Однажды в Париже на большом собрании Иванович (Талин) громил зарубежную литературу, утверждая, что у нас осталось всего два стоящих писателя, но один устремлен исключительно в прошлое, а другой видит в жизни только дурное. Председательствовавший Мережковский оживился: "Может быть автор, обращённый в прошлое, ищет там ответа на современные вопросы?" - полагая, что речь идёт о нём. На что Талин крикнул: "Меня заставляют назвать трёх писателей, тогда как я имел в виду только двух: Бунина и Алданова". Зал единодушно захлопал, заулюлюкал, а Гиппиус, тоже сидевшая на эстраде, грустно сказала мужу: "Видишь, а ты думал, что о тебе…" Потом Бунина начали считать явным конкурентом Мережковского на Нобелевскую премию, и он стал реже появляться у них. Сила Бунина была в ясных предметных образах. Об одном известном политическом деятеле Бунин как-то сказал: "Это бритая лошадь!" И все сразу стало ясно: действительно, лошадь и бреется! Но как только разговор заходил об отвлечённых понятиях, Бунин сразу же терял почву под ногами. Повторяю, что это мнение В. Яновского. Яновский также отмечал личный шарм Бунина: "Коснется слегка своим белым, твёрдым, холодноватым пальцем руки своего собеседника и словно с предельным вниманием, уважением сообщит очередную шутку… А собеседнику мерещится, что Бунин только с ним так любезно, так проникновенно беседует. Да, колдовство взгляда, интонации, прикосновения, жеста…" На собраниях или в гостиных Бунин был всегда наряден и любезен. Тщательно выбрит, с белым лицом, седой, иногда во фраке, подчёркнуто сухой и подтянутый, дворянин, европеец. Иванов не упускал случая позлословить: "Это он после того, как ему вырезали геморрой, начал себя так держать!" Боже упаси было заикнуться при Бунине о его личных знакомых: Горький, Андреев, Белый, даже Гумилёв. Обо всех современниках у него было горькое, едкое словцо, точно у бывшего дворового, мстящего своим мучителям-барам. Он уверял, что всегда презирал Горького и его произведения. Однако лучшая поэма Бунина "Лес точно терем расписной"… была посвящена в первом издании Максиму Горькому. В эмиграции Бунин перепечатывал эту поэму уже без посвящения. Натуральной склонностью Бунина было высмеять, обругать, унизить. Когда богатый купец, например, угощал Бунина хорошим обедом, он, показывая независимость, привередничал, браковал вина, гонял прислугу, кричал: "Да если бы мне такую стерлядь в Москве подали, так я бы…" Яновский писал о Бунине: "Глядя на него, можно было легко поверить, что в России неплохие люди, единственно, чтобы показать самостоятельность, мазали горчицей нос официантам и били тяжелые зеркала. А ресторатор это понимал не хуже Фрейда или Адлера". Однажды в "Мюра" сидели Алданов, Бунин и Яновский. Аладнов как раз в это время писал какую-то пьесу для театра Фондаминского, систематически прочитывал все известные пьесы, новые и классические, и сообщил с некоторой печалью: "Хороших пьес нет!" Бунин только что вернулся из Италии и с радостью повторял слова Муссолини о том, что он не позволит разделить Испанию на две части. Но тут он вмешался и рассказал, что тоже когда-то начал писать трагедию, но неудачно, и поэтому уничтожил рукопись. Алданов его хозяйственно упрекнул: "Вот этого я не понимаю. Ну, отложите в сторону, спрячьте. Когда-нибудь пригодится!" Бунин стал неохотно поучать приятеля: "Это бы меня беспокоило. А сжёг, конец!"

"Племянник Таврического губернатора" Дмитрий Иванович Михин был сыном фабриканта, получил в наследство приличный капитал, но сам делами не занимался, а чтобы не скучать стал агентом какого-то страхового общества. Однажды этот Михин нанял извозчика и велел ему ехать на бульвар, где в тот момент было много гуляющих и играл военный оркестр. Извозчик побоялся ехать, так что Михин вырвал у него вожжи и стал править сам. Так он доехал до середины бульвара, где находился ресторан. По настоянию возмущённой публики был составлен протокол, и Михину пришлось платить. В другой раз Михин проезжал из Москвы в Кострому и на перроне Ярославского вокзала вёл себя так громко, что к нему подошёл околоточный и сделал ему замечание. На это Михин ответил: "Да знаете ли вы, милостивый государь, что я племянник Таврического губернатора, и это вам даром не пройдёт". Околоточный побледнел, вытянулся перед Михиным и стал униженно просить: "Ваше превосходительство, не губите, по недомыслию умствования…" Тогда Михин милостиво сказал: "Ну, так и быть, я человек не злой". Но тут на беду Михина на перроне появился какой-то его знакомый и крикнул: "Куда едешь, Дмитрий?" - и повел с ним беседу запанибрата. Околоточный опомнился и привлёк Михина к ответственности, так что тому пришлось просидеть в кутузке две недели. С тех пор его прозвали "племянник Таврического губернатора". Еще о нравах купцов Купцу из Буя Василию Кузьмичу Галанину было за шестьдесят, но он сохранил крепкое здоровье и имел густую шевелюру, наподобие Льва Толстого. Он имел капитал около трехсот тысяч рублей, но постоянно ходил в поношенной поддёвке и старом картузе. Когда Галанин приезжал в Кострому, то он начинал кутить с дамами лёгкого поведения, до которых он был большой "амарант". Как-то во время очередного кутежа с обильными возлияниями две девицы незаметно вытащили у него две тысячи рублей. Девицы оказались глупыми и очень болтливыми, так что полиция скоро обо всём дозналась, хотя Галанин никому о пропаже не заявлял. Полиция прижала этих девиц и деньги отобрала, но когда пришли с этими деньгами к Галанину, он заявил, что у него ничего не пропадало и никаких девиц он не знает. Как ему не доказывали, что девицы сами во всём признались, Галанин стоял на своём и деньги взять отказался, не желая фигурировать на суде. Он не хотел, чтобы купечество узнало об этом случае, иначе подорвётся кредит. Пришлось полиции возвращать деньги "владелицам". Мели На берегу Волги чуть выше собора стояла пристань Товаро-пассажирского пароходства Набатова, небольшие однопалубные пароходы которого ходили по Костроме до Буя. Когда летом река мелела, иногда приходилось высаживать всех пассажиров на берег для уменьшения осадки парохода, для прохода мелкого места, после чего их снова загружали на борт и ехали до следующей мели. После 1905 года Набатов организовал местное сообщение до села Красное с остановками по всем населённым и дачным местам. Фамилии В 1906 году местная полиция по указанию сверху обязала костромских евреев указывать на визитных карточках и дверях не русские фамилии, а еврейские, согласно паспорту. Поэтому они оставили для всеобщего сведения только фамилии. Однако вскоре это распоряжение было позабыто, и всё пошло по-прежнему. Толкучка Возле ворот Гостиного двора, выходивших на Сусанинскую площадь, постоянно толпился народ. Здесь была толкучка, где с рук продавалось всякое барахло и шныряли различные подозрительные личности. Здесь же можно было найти и специалистов по юриспруденции, "аблакатов", которые давали на ходу юридическую консультацию, а при надобности могли в ближайшем трактире написать любую нужную деловую бумагу или прошение. Колокола По давней традиции, всю пасхальную неделю любой желающий мог залезть на любую колокольню, которые в течение этой недели не запирались, и звонить, сколько ему заблагорассудится. Были в городе такие любители, которые лазили по всем колокольням и прекрасно знали качество каждого колокола.

Акиначек, даже в таком состоянии, хорош!