Yorik

Подруги Когда губернатором в Костроме был Леонид Михайлович Князев (1902-1905 годы?), его жена очень близко сошлась с женой председателя окружного суда Чемодурова, да так, что и дня не могли друг без друга обойтись. Так продолжалось довольно долго, но однажды дамы заспорили о том, чей род древнее. Ни одна из них не желала уступить в столь важном вопросе, так что дамы окончательно рассорились и бывали друг у друга только в случаях требуемых служебным этикетом. "Енеральша" Военным начальником в Костроме много лет был полковник Токмачёв. В молодости он служил в гвардии и мог сделать блестящую карьеру, но женился на простолюдинке и был вынужден из гвардии уйти. Его жена, Устинья Фёдоровна, была дамой энергичной и хозяйственной, никогда не скрывала своего низкого происхождения и в разговорах порой запускала такие словечки, что местных чиновных дам передёргивало, но на полковницу это не производило никакого впечатления. По выслуге лет Токмачёва произвели в генералы, и его жена, к великой зависти местных дам, стала "енеральшей". Вскоре Токмачёв на пикнике прыгал через костёр и прожёг новые генеральские брюки с лампасами. После этого Енеральша заперла брюки в сундук и не выдавала их генералу в течение двух недель, заставив ходить в старых, полковничьих. Все встречные обязательно спрашивали Токмачёва: "Куда же девались, Ваше превосходительство, лампасы?" На что бедный генерал безнадёжно махал рукой: "А ну их к чёрту, этих баб!" Дешевая вода Арестантские роты располагались на Верхней набережной на углу Спасской улицы. Каждый день человек пятьдесят арестантов запрягались в сани или в телегу, на которой помещалась большая кадка для воды, и под конвоем тащили её в гору к водоразборной башне. Труд арестантов считался очень дешёвым, и начальство предпочитало не использовать лошадей для перевозки воды. Только после сооружения городского водопровода в 1912 году надобность в этой повинности отпала. Войска на праздниках Войска, расположенные в городе, должны были принимать участие во всех церковных "мероприятиях". В царские дни после архиерейской службы, обедни и благодарственного молебна около собора устраивался обязательный парад. При встрече иконы Николая Чудотворца из Бабаек вдоль улицы выстраивались войска, которые после прохождения мимо них крестного хода замыкали шествие. На Пасху во время крестного хода участвовал военный оркестр, игравший различные марши. Зимой даже в самые сильные морозы солдатам приходилось стоять на снегу до окончания богослужения. Офицеры-то могли по очереди отогреваться в соборе, а солдатам приходилось стоять на морозе. Вдова Росницкого Вдова мелкого костромского чиновника Росницкого была очень подвижной и любознательной старушкой, имевшей обширный круг знакомых. Она не допускала и мысли о том, чтобы какая-нибудь хоть немного примечательная свадьба или похороны обошлись без её участия. Росницкая всегда появлялась в салопе древнего фасона и в чёрном чепце, украшенном стеклярусом. В церкви она обязательно проталкивалась вплотную к венчающимся, чтобы внимательно посмотреть на то, кто первым встанет на атласную дорожку. Она обязательно ощупывала платье невесты, чтобы определить цену и качество материала. На похоронах Росницкая всегда находилась возле гроба, чтобы потом рассказывать своим многочисленным приятельницам, что "покойник был как живой", и что покров был купленный, а не взятый в церкви. Володя "Пареный" Её единственный сын, Владимир Васильевич, был болезненным человеком, постоянно обливался потом, за что и был прозван Володей Пареным. Лет до сорока мамаша пыталась его женить, да всё как-то не получалось, но, в конце концов, женила таки его на одной засидевшейся девице. Знакомые, встречая сына, стали спрашивать: "Вы, говорят, Владимир Васильевич, женились. На ком же?" На что он неизменно отвечал: "А знаете, у неё двухэтажный на каменном фундаменте с антресолями дом рядом с Духовной Консисторией".

Алданов Василий Яновский дает такую оценку творчества Марка Александровича Алданова (1886-1957): "Чудом литературной карьеры Алданова было то, что, за исключением Ходасевича, его ни разу не выругали в печати. Даже Л.Н. Толстого ловили на грамматических ошибках. За синтаксис доставалось даже Пушкину, Лермонтову и Гоголю. Но Алданова никогда и ни в чём не упрекали". Алданов перед войной неизменно делал комплименты Мережковскому: "Вас, Дмитрий Сергеевич, считают в германии первым русским писателем, но реакционером. "Берлинер Тагеблатт" так и пишет: Эйнгефлайштер реакционэр". Мережковский польщенно улыбался и горько повторял: "Эйнгефлайштер реакционэр…" Он себя таковым не считал. Когда начали печатать огромную трилогию Алданова Ключ, в одном из углов гостиной Мережковских произошёл следующий любопытный разговор. Гиппиус: "Марк Александрович, я собираюсь выругать "Ключ", вам это будет очень неприятно?" Алданов: "Очень, Зинаида Николаевна. Вы даже себе не представляете, как это будет мне неприятно". Гиппиус о "Ключе" так и не написала. Вертя лорнет, Гиппиус затем спрашивает, не глядя на Алданова: "Это, собственно, что же такое ваш роман, авантюрный?" Алданов начинает вкрадчиво объяснять: "Это психологический роман…" Галина Кузнецова в своем "Грасском дневнике" вспоминает: "Всю дорогу туда и обратно он [Алданов] расспрашивал. Это его манера. Разговаривая, он неустанно спрашивает, и чувствуется, что всё это складывается куда-то в огромный склад его памяти, откуда будет вынуто в нужный момент. Расспрашивал он решительно обо всём: как мы здесь живём, охотятся ли здесь, ездят ли верхом, почему не охотится Иван Алексеевич, почему не ездит верхом, почему не ловит рыбу…" По словам Яновского, это всё напоминало знаменитый ларчик, куда Чичиков "имел обыкновение складывать всё, что ни попадалось". Если Алданову посылали новую книгу, то уже с обратной почтой можно было получить летучку или открытку с благодарностью и пожеланием успеха. Бунин же, если отвечал, то только предварительно перелистав или прочитав книгу. При встрече с молодым литератором Алданов неизменно спрашивал: "Над чем теперь изволите работать?" А получив ответ, также вежливо продолжал, задавая совершенно бессмысленный в условиях эмиграции вопрос: "У кого предполагаете издавать?" Утверждали, что Алданов много пьёт и пишет свои произведения в кафе, совсем как "проклятые поэты". Алданов понимал, что Пруста надо хвалить, но сам его произведений не читал, и Пруст не оставил никаких следов в творчестве Алданова. Алданов часто повторял, что не может простить себе двух роковых ошибок: не съездил в Ясную Поляну и не видел живого Пруста, хотя обе эти возможности были ему доступны. Для Алданова это было характерно: читать Пруста не обязательно, а вот поглядеть на него из угла кафе…

Резерфорд, Планк и другие Песнь Резерфорда Когда дела в его лаборатории шли хорошо, Эрнст Резерфорд (1871-1937, Нобелевская премия 1908 года) победно шагал по помещению и распевал, отчаянно фальшивя, "Вперед, воины Христа". Это была единственная мелодия, которую он знал. Неловкость "Дж. Дж." Дж. Дж. Томсон (1856-1940, Нобелевская премия 1906 года) руководил Кавендишской лабораторией, но сам экспериментов не ставил. Его сын, Джордж Томсон (1892-1975, Нобелевская премия 1937 года), объяснял это так: "Дж. Дж. был удивительно неловок... и хотя он обладал удивительной способностью замечать недостатки в конструкции прибора, лучше было не просить его устранить (исправить) их". "Золотые руки" Резерфорда Напротив, у Резерфорда были золотые руки. Его сотрудник А.С. Рассел так описывал способность Резерфорда создавать грубые на вид ["они производили очень странное впечатление"], но поразительно приспособленные для экспериментальной работы приборы: "Одним движением издалека Резерфорд, так сказать, попадал ниткой в ушко иголки". Другой коллега Резерфорда выразился так: "Никакой суеты и минимум возможной ошибки". Вспыльчивость Резерфорда Один из студентов университета Мак-Гилл (Канада) так вспоминал профессора Резерфорда: "Я никогда не встречал человека, который так моментально выходил бы из себя из-за малейшего пустяка, как Резерфорд; правда, он всегда потом просил прощения". Пропавший вечер Физик Г.Р. Робинсон так описывал один субботний вечер, который они намеревались провести с Резерфордом, ставя некий эксперимент. Резерфорд в то время уже был ученым с мировым именем. Одним неловким движением Резерфорд жидким воздухом испортил образцы радиоактивных материалов, с которыми они собирались работать. Вечер был потерян, Робинсон очень расстроился, но Резерфорд спокойно сказал: "Хорошо, что это натворил я, а не вы". Потом он неспешно раскурил трубку и неожиданно произнес: "А знаете, Робинсон, мне очень жаль бедняг ученых, не получивших в свое распоряжение лабораторию". Эти химики... По мнению Резерфорда, физика была наукой наук, так как изучала всеобъемлющие проблемы, а остальные естественные науки изучали лишь частные случаи, детали. Когда Резерфорд и Фредерик Содди (1877-1956, Нобелевская премия 1921 года) [кстати, Содди был химиком!] опубликовали теорию радиоактивности, многие ученые, не разобравшись в сути работы, выступили с нападками на нее. Резерфорд резко реагировал на такие замечания и одному из своих друзей-химиков написал, что авторы этих статей "проклятые дураки, которые, я думаю, некогда были химиками". Тут он спохватился и написал: "Простите, Вы тут ни при чем". А затем продолжал свое письмо в прежнем духе. Сверхбыстрое превращение По иронии судьбы Резерфорду в 1908 году Нобелевская премия была присуждена в области химии за "исследование по дезинтеграции элементов и химии радиоактивных веществ". В своей Нобелевской речи Резерфорд с сарказмом заметил, что при изучении радиоактивности он наблюдал различные трансмутации, но еще никогда он не видел такого быстрого превращения, как его собственное превращение из физика в химика. Гельмгольц о науке Герман фон Гельмгольц (1821-1894), шутя, так оценивал ситуацию в современной ему науке: "Автор новой концепции, как правило, убеждается, что легче открыть новую истину, чем выяснить, почему другие его не понимают". Сохранение энергии Еще гимназистом Макс Планк (1858-1947, Нобелевская премия 1918 года) был потрясен тем, как их учитель физики иллюстрировал закон сохранения энергии: "Представьте себе рабочего, который поднимает тяжелый кирпич на верх строящегося дома. Затраченная им энергия не пропадет. Возможно, однажды, спустя много лет, кирпич расшатается и упадет вниз на голову случайного прохожего". Не ходите туда! Когда Планк стал профессором Берлинского университета, ему был 31 год. Он был очень худ, скромен и носил тоненькие усики, в отличие от других профессоров, носивших пышные бакенбарды и бороды. Планк еще плохо ориентировался в новом для себя здании и однажды забыл, в какой аудитории ему следует читать лекцию. Тогда Планк решил обратиться к пожилому заведующему канцелярией с вопросом: "В какой аудитории профессор Планк сегодня читает свою лекцию?" Старик снисходительно похлопал Планка по плечу: "Юноша, не ходите туда. Вы еще слишком молоды, чтобы понимать лекции нашего мудрого профессора Планка".

Ермил Иванович Костров: анекдоты из жизни поэта и просто добрейшего человека Поэт Ермил Иванович Костров (1755-1796) практически неизвестен современному читателю, хотя современники очень высоко ценили его талант. По словам А.С. Пушкина, такой крупный поэт, как Михаил Матвеевич Херасков (1733-1807) "очень уважал Кострова и предпочитал его талант своему собственному". Хотя Костров считал себя продолжателем традиции Ломоносова в российском стихосложении, он одним из первых оценил и одобрил новаторство Державина. Костров был весьма образованным человеком своего времени, так, например, среди его любимых книг П.А. Вяземский называл гетевского "Вертера" и "освобожденный Иерусалим" Тассо. Несколько своих творений Костров посвятил А.В. Суворову, который очень высоко оценивал стихи нашего героя. Суворов, например, ставил костровскую "Эпистолу" на взятие Измаила выше державинской "Оды", посвященной той же теме, а за "Эпистолу" на взятие Праги (варшавской) Суворов пожаловал Кострову 1000 рублей и прислал ему свое стихотворное послание, в котором есть и такие слова: "Вергилий и Гомер, о если бы восстали, Для превосходства бы твой важный слог избрали". Но наибольшую славу Кострову принесли его переводы. Он переводил Вольтера и Апулея [блестящий перевод!], но восхитили современников два других его подвига: первый стихотворный перевод на русский язык "Илиады" Гомера [перевод, правда, не был завершен] и прозаический перевод "Песен Оссиана". Костровский "Оссиан" очень понравился Суворову, а известный писатель и переводчик Федор Васильевич Туманский (?-1805) так в печати оценил труд переводчика: "Костров, усыновивший Гомера России, приносит новый и приятный дар своему отечеству. Публика, давно уже г. Кострову место между знаменитыми стихотворцами определившая, примет, конечно, сей его труд с признательностью". Сгубило блистательный талант Кострова обыкновенное пьянство, о чем сохранились не только многочисленные анекдоты, но и эпиграмма Державина: "Весьма злоречив тот, неправеден и злобен, Кто скажет, что Хмельник Гомеру не подобен: Пиита огнь везде, и гром блистает в нем; Лишь пахнет несколько вином". Позднее ему вторил, но с чужих слов, и А.С. Пушкин: "Когда наступали торжественные дни, Кострова искали по всему городу для сочинения стихов и находили обыкновенно в кабаке или у дьячка, великого пьяницы, с которым был он в тесной дружбе". Современники очень любили Ермила Ивановича за его доброту и простодушие: "Доброта души его простиралась до того, что он от давал свое последнее в помощь несчастному". Много историй про Кострова можно найти в "Записных книжках" П.А. Вяземского и "Мелочах из запаса моей памяти" Михаила Александровича Дмитриева (1796-1866), племянника известного поэта И.И. Дмитриева. Вот некоторые из них. В застольных беседах Костров рассказывал о себе, что он сын сельского дьяка, но на первой изданной им оде было напечатано, что он сын крестьянина казенной волости. М.А. Дмитриев приводит такой анекдот: "Костров хаживал к Ивану Петровичу Бекетову, двоюродному брату моего дяди. Тут была для него всегда готова суповая чаша с пуншем. С Бекетовым вместе жил брат его Платон Петрович; у них бывали: мой дядя Иван Иванович Дмитриев, двоюродный их брат Аполлон Николаевич Бекетов и младший брат Н. М. Карамзина Александр Михайлович, бывший тогда кадетом и приходивший к ним по воскресеньям. Подпоивши Кострова, Аполлон Николаевич ссорил его с молодым Карамзиным, которому самому было это забавно; а Костров принимал эту ссору не за шутку. Потом доводили их до дуэли; Карамзину давали в руки обнаженную шпагу, а Кострову ножны. Он не замечал этого и с трепетом сражался, боясь пролить кровь неповинную. Никогда не нападал, а только защищался". Как я уже сказал, Костров любил читать "Вертера". Перечитывая в очередной раз книгу, он заливался слезами. Однажды, воодушевленный книгой Гете, он в духе "Вертера" написал письмо к одной из своих возлюбленных, но оно, увы, не сохранилось до наших дней. Вероятно, та возлюбленная Кострова была его платонической любовью, так как сохранилось много свидетельств о почти монашеском отношении поэта к женщинам. Более того, его покровитель Иван Иванович Шувалов (1727-1797) отвел в своем доме для Кострова комнату рядом с девичьей(!). Однажды в эту комнату зашел И.И. Дмитриев и увидел следующую картину: Костров сидит в кресле и сшивает какие-то лоскутки, на столе лежит том Гомера [на греческом], развернутый и переплетом вверх, а рядом с Костровым стоит какая-то горничная девушка. Удивленный Дмитриев спросил: "Что это вы делаете, Ермил Иванович?" На что Костров, словно извиняясь, ответил: "А вот девчата понадовали мне лоскутья, так сшиваю их, чтобы не пропали". Сильным конкурентом Кострова в мастерстве перевода был Александр Андреевич Петров (1763?-1793). Костров обычно негативно отзывался о стихах в переводе Петрова, но выпив вина, отдавал должное мастерству петрова и слушал его стихи с удовольствием. П.А. Вяземский так описывал некоторые черты Кострова: "Приходя к своим друзьям, Костров снимал для поклона свою треугольную шляпу, а потом садился в углу, надвинув шляпу на глаза, и молча слушал беседу присутствующих. И только если разговор приятелей казался ему интересным, он приподымал шляпу, смотрел на говорившего(-их), а потом снова опускал ее на глаза". Однажды Потемкин захотел увидеть Кострова, и перед его друзьями сразу же встали две очень серьезные проблемы: во что одеть Ермила Ивановича и как уберечь его от того, чтобы он не напился до важного визита. С одеждой решили просто – его друзья, Бекетовы, Дмитриев и другие, - пожертвовали кто что смог. Нарядили Кострова, причесали, напудрили, нацепили шпагу, надели шляпу и отправили в путь. Костров во время всех этих манипуляций вел себя как младенец, то есть позволял делать с собой все что угодно. Чтобы Костров попал по назначению и не напился по дороге, друзья в отдалении сопровождали его в пути до самых дверей потемкинского дворца. Только увидав, что Костров вошел во дворец, друзья вздохнули с облегчением и отправились по домам. В отдалении от Кострова его друзья шли не потому, что боялись обидеть его, а из-за особенностей походки Кострова. Дело в том, что и трезвый Костров имел очень смешную - нетвердую и шатающуюся – походку. Встречные из-за такой походки часто принимали Кострова за больного или пьяного, вот друзья и стеснялись ходить рядом с ним. Были у добрейшего Кострова и недоброжелатели. Один из них выставил Кострова в своей комедии в самом смешном и нелепом виде. Другой бы оскорбился и вызвал обидчика на дуэль, а Ермил Иванович наоборот, очень любил, когда при нем читали вслух эти сцены, и приговарил при этом об авторе комедии: "Ах, он пострел, да я в нем и не подозревал такого ума. Как он славно потрафил меня!" Ермил Иванович Костров скончался 20 декабря 1796 года, а за несколько дней до этого его встретил в книжной лавке Карамзин. У Кострова, страдавшего от лихорадки, был очень болезненный вид, и Карамзин спросил его: "Что это с вами сделалось?" Костров собрался с силами и тихо ответил: "Да вот какая беда: всегда употреблял горячее, а умираю от холодного".

Добра! Как по мне, то от средней бронзы и вверх.