Yorik

Последние дни. Анекдоты Последние дни 27 октября 1825 года император верхом в одном мундире поехал верхом в сопровождении одного только татарина из Балаклавы в Георгиевский монастырь. К вечеру похолодало, и с этой поездки началась болезнь императора. Император старался не замечать своей болезни, ездил верхом и очень неохотно лечился. 14 ноября император собрался побриться, но порезался, так как у него дрожали руки, а потом у него закружилась голова, и он потерял сознание. Вечером Александр по предложению своей жены причастился. 19 ноября в 10 часов утра император Александр Павлович скончался. Впоследствии возникли слухи о том, что император не умер, а ушел скитаться, и вместо него похоронили кого-то другого. Так появилась основа для легенды про старца Фёдора Кузьмича, но это уже совсем другая история. Императрица Елизавета Алексеевна после смерти супруга оставалась на юге. Ранней весной 1826 года она выехала в сторону Калуги, где должна была встретиться с вдовствующей императрицей Марией Фёдоровной, но 4 мая скончалась в Белеве. Они не оставила никакого завещания, так как всегда говорила, что ничего не привезла с собой в Россию и поэтому ничем распоряжаться здесь не может. Упрек Толстому Князь П.А. Вяземский уже в старости прочитал "Войну и мир", т.е. он уже в старости прочитал о временах своей юности и молодости. После этого он сделал серьезный упрек Л.Н. Толстому. Вяземский написал, что Александра I ("покойного императора" по его выражению) можно упрекать за многое, но в нем не было и следа вульгарности. Император был безукоризненно воспитан, и не мог, как писал еще молодой [с точки зрения Вяземского] граф Толстой, бросать деньги в народ. Несостоявшаяся свадьба Младшую дочь Марии Антоновны Нарышкиной звали Софья Дмитриевна, но так как все знали, что она дочь Марии Антоновны от Александра Павловича, то все в свете называли ее Софья Александровна. Император ее очень любил и хотел выдать за графа Дмитрия Николаевича Шереметева, но тому удалось уклониться от этой высочайшей чести. А граф Андрей Петрович Шувалов, мечтавший сделать карьеру при дворе, искал руки Софьи Александровны. При сложившихся обстоятельствах император был вынужден согласиться на этот брак, и было даже официально объявлено об их помолвке. После этого Александр Павлович стал обращаться с Шуваловым как с будущим зятем, а Карл Васильевич Нессельроде (1780-1862) сделал императору представление, по которому Шувалов был пожалован камергером. Император даже пошутил по этому поводу вполне по-родственному, мол, сколько Шувалов подарил графине Нессельроде. Но Софья Александровна с детства страдала чахоткой и незадолго до венчания умерла. В день похорон Шувалов сказал одному из своих друзей: "Мой милый, какого значения я лишился!" Знай свое место, король! Людовик XVIII перед въездом в Париж решил отказаться от обещанной французам конституции и хотел въехать в Париж самодержцем. Он уже прибыл в Сен-Уэн, когда это дело стало известно Александру Павловичу. Накануне вступления Людовика в Париж император прислал в Сен-Уэн своего адъютанта генерала Чернышева, который заявил министру двора герцогу де Блака, что если король не примет на себя положительного обязательства опубликовать соответствующую хартию, то ему не позволят вступить в Париж. Так, простенько и со вкусом! Пришлось французам наспех редактировать хартию, получившую название Сен-Уэнской, быстро печать и расклеивать ее, чтобы король мог въехать в свою столицу в назначенный день.

Кроме того, скудность питания юношей объясняли тем, чтобы они не только привыкли к постоянному недоеданию, голоду, но и могли его переносить. Воспитанные таким образом юноши будут лучше подготовлены к войне, так как они смогут питаться тем, что попадет под руку или вообще долгое время обходиться без пищи. Спартанцы считали, что юноши, воспитанные на скудной пище, вырастают гибкими, рослыми и красивыми, и тучность им не будет угрожать. Ликург покончил с суеверным отношением спартанцев к покойникам и похоронам. Он разрешил хоронить покойников даже в черте города и близ святилищ богов, постановив, что все связанное с похоронами не является скверной. Ликург также запретил класть в могилу с покойниками какое-либо имущество. Он велел хоронить всех граждан одинаково, заворачивая тело покойника в сливовые листья и в пурпурное покрывало. Во время похорон были запрещены плач и рыдания, а на могильных памятниках разрешалось делать надписи только погибшим на войне. Если кто из граждан по какой-либо причине не проходил всех ступеней воспитания мальчиков, то он не получал гражданских прав. После Второй Мессенской войны гражданам Спарты было запрещено по своему желанию покидать пределы страны, чтобы они не могли приобщаться к чужеземным нравам и образу жизни людей, не получивших спартанского воспитания. Эта мера была направлена, в первую очередь, против имущественного расслоения общества. Немного позднее Ликург ввел ксеногласию, - изгнание из страны чужеземцев, - чтобы они не могли научить местных граждан чему-либо дурному. Прочим иностранцам въезд в страну был запрещен. Правда, после смерти Ликурга этот закон был немного смягчен, и некоторым иностранцам позволялось некоторое время жить в Спарте, если это было в интересах государства. Так, например, Алкивиад прожил в Спарте около четырех лет (415-412 гг. до Р.Х.). По некоторым сообщениям, некоторым иностранцам дозволялось получить некое подобие гражданских прав, если они выдерживали образ жизни, установленный Ликургом. Тогда такого человека включали в состав моры, выделенной ему первоначально. Морой в Спарте называлось подразделение граждан, организованное, скорее всего, по территориальному признаку. Вся спартанская пехота подразделялась на шесть мор, каждая из которых состояла из четырех лохов. Во время войны спартанцы носили одежды красного цвета. Они считали, что такой цвет наводит больший ужас на противников. Кроме того, если спартанец получал рану в бою, то на одеждах такого цвета это было незаметно. Если спартанцы побеждали врага в открытом бою, то они жертвовали Аресу петуха. Когда же одолеть врага удавалось хитростью, то в жертву Аресу приносили быка. Таким образом, спартанские установления приучали своих полководцев к воинскому мастерству и полководческому искусству. Ведь всякое жертвоприношение сопровождалось угощением участников, так что жертва петуха не позволяла устроить трапезу, а жертва быка давала спартанцам редкую возможность поесть жареного мяса. Всех богов и богинь, даже Афродиту, спартанцы изображали с копьем в руке, так как они считали, что всем богам присуща воинская доблесть. В своих молитвах спартанцы обычно просили, чтобы боги достойно вознаградили благородных людей, и больше ничего. К своим молитвам они также часто присоединяли просьбу, чтобы боги даровали им силы переносить несправедливость. В Спарте существовала такая поговорка: «Не приложивши рук, богов не призывай». То есть, призывать богов в помощь следовало только в том случае, если ты уже взялся за дело.

Ровесники Князь Юсупов (Николай Борисович, 1750-1831) как-то стал трунить над графом Аркадием Ивановичем Марковым (1747-1827) по поводу старости его. Тот отвечал князю, что они одних лет. Князь удивился: "Помилуй, ты был уже на службе, а я находился еще в школе". На это Марков возразил: "Да чем же я виноват, что родители твои так поздно начали тебя грамоте учить". Блудов о комедии Однажды граф Дмитрий Николаевич Блудов (1785-1864), выходя из театра после представления новой комедии, чуть ли не Загоскина, в которой табакерка играла очень важную роль, сказал: "В этой комедии более табаку, нежели соли". Продать Россию? Ему же однажды передали, что какой-то сановник худо о нем отзывался, говоря, что он при случае готов продать Россию. Блудов ответил: "Скажите ему, что если бы вся Россия исключительно была наполнена людьми на него похожими, я не только продал, но и даром отдал бы ее". Панин и счастье государя Однажды в кругу своих приближенных Екатерина долго и с жаром говорила о достоинствах герцога Сюлли (1560-1651) и о счастье государя, который имел подобного министра. Граф Петр Иванович Панин (1721-1789) на это заметил: "Найдись другой Генрих, сыщется другой Сюлли". Говорит Бирон Герцог Эрнст Иоганн Бирон (1690-1772), как известно, был большим любителем и ценителем лошадей. Граф Остейн, венский министр при Петербургском Дворе, сказал о нем: "Когда граф Бирон говорит о лошадях, он говорит как человек; когда же он говорит о людях или с людьми, он выражается как лошадь". Что вы пишете? И.И. Дмитриев (1760-1837) рассказывал, что некий провинциал, когда заходил к нему, часто заставал его за письменным столом с пером в руках. В таком случае он обычно спрашивал у Дмитриева: "Что это вы пишете? Нынче, кажется, не почтовый день". Новинка (бульон) в Москве В Москве до войны 1812 года еще не было обычая разносить перед ужином в чашках бульон, который по-французски называли consomme. Однажды на вечере у Василия Львовича Пушкина, который любил всегда хвастаться нововведениями, разносили гостям такой бульон – эту моду он, вероятно, вывез из Петербурга или из Парижа. И.И. Дмитриев отказался от него. Василий Львович подбегает к нему и говорит: "Иван Иванович, да ведь это consomme". На что Дмитриев с некоторой досадой отвечает: "Знаю, что это не ромашка, а все-таки пить не хочу". Следует заметить, что Дмитриев, при всей простоте своего обращения, был очень чувствителен в тех случаях, когда ему казалось, что его подозревают в незнании светских обычаев. Хотя он большого света не любил и никогда не ездил на вечерние многолюдные собрания. Два императора История рассказана князем Петром Михайловичем Волконским (1776-1852) из тех времен, когда он был адъютантом великого князя Александра Павловича. Александр Павлович однажды сопровождал своего отца, императора Павла, в поездке по стране. Когда все стали располагаться на ночлег, ямщик по ошибке привез лекаря великого князя Вилие в ту избу, в которой император Павел уже собирался ложиться спать. Император очень удивился этому обстоятельству, а Вилие был парализован от страха. Но император был в хорошем расположении духа и стал расспрашивать Вилие, каким образом он попал в ту же избу. Вилие сослался на ошибку ямщика. Послали за ямщиком, и тот на вопрос Павла ответил, что Вилие назвал себя анператором. Павел развеселился: "Врешь, дурак, император - я, а он - оператор". Ямщик тут же поклонился Павлу в ноги со словами: "Извините, батюшка, я не знал, что вас двое".

Любовь не знает преград Неаполитанский король Владислав (1376-1414) в 1404 году захотел жениться на Марии Тарентской, вдове герцога Раммондело да Бальцо, которой в то время было уже 38 лет, но та посмела отвергнуть пожелание своего короля. Тогда Владислав, пылая от страсти, осадил Тарент и в том же году взял его штурмом после нескольких атак и приступов. Он взял в плен Марию Тарентскую вместе с ее детьми, увез ее в Неаполь, где и женился на ней. Говорят, что он до самой своей смерти очень нежно любил свою жену и хорошо заботился о приемных детях. Диана де Пуатье всегда прекрасна Брантом рассказывал, что он виделся со знаменитой Дианой де Пуатье (1499-1566) за полгода до ее смерти, когда той было уже 66 лет. Герцогиня (титул Дианы был герцогиня де Валентинуа) недавно сломала ногу в Орлеане, упав с лошади, но это никак не отразилось на ее внешности. Старость как бы обошла ее стороной, лицо ее было по-прежнему свежо и прекрасно, величавая осанка (это при сломанной-то ноге), но особенно Брантома поразила белоснежная кожа герцогини. Утверждали, что Диана никогда не красилась и не румянилась, но по утрам протирала свою кожу настоем из каких-то трав. Даже под платьем фигура Дианы выглядела стройной и юной. Поспешность неуместна Племянник Дианы де Пуатье Клод де Клермон-Тайар (1540-1570) волочился за красавицей Луизой де Ла Беродьер, которая была официальной любовницей Антона де Бурбона (1518-1572), короля Наварры. Дама всячески дразнила офицера, который давал ей различные клятвы и уверения в своей любви. Однажды она поймала его на слове и велела ему вонзить свой кинжал себе в плечо, если он ее так сильно любит. Клермон-Тайяр уже выхватил свой кинжал, но его спутник перехватил руку офицера и указал ему на неразумность такого поступка. Поздно, мадемуазель! Офицер де Жерсей в 1560 году убил на ночной дуэли одного из славнейших дворян Франции барона д’Энгранда. Когда же он стал ухаживать за мадмуазель Жанной де Пьенн, фрейлиной королевы, та засомневалась в мужестве этого кавалера. Кроме того, поползли слухи, что он одержал верх на этой дуэли не без посторонней помощи. Все это весьма раздосадовало де Жерсея, и в 1562 году во время осады Руана он приколол подаренной девушкой белый шарф к своему плюмажу и без раздумий атаковал конный отряд, выехавший из ворот крепости. Он сразу же получил пулю в голову и скончался на месте. Мадемуазель де Пьенн потом сказала, что теперь она не сомневается в мужестве офицера, и охотно вышла бы за него замуж... Славная смерть Более славной смертью погиб лейтенант Рене де Ла Пелетьер, сьёр де Деборд (1542 – 1562), в битве при Дрё (19 декабря 1562). Он получил приказ опрокинуть пехотный батальон католиков и немедленно ринулся в атаку во главе своего отряда на прекрасном скакуне. Его шляпу украшал красивый бант, подаренный симпатизировавшей ему девицей. С криком: "Ах, как славно я буду драться из любви к владычице сердца, а хоть и погибну, то со славой!" - он врезался в ряды неприятелей и прорубился сквозь шесть рядов. На седьмом ряду его атака захлебнулась, Дебрда стащили с коня и изрубили буквально на куски. Протестанты эту битву проиграли, а их командующий принц де Конде попал в плен. Учитесь плавать, господа! Франсуа д’Анжест, сьёр де Жанлис (?-1569), знаменитый французский военачальник, как-то в молодости, но уже будучи прославленным офицером, катал на лодке по Луаре одну из своих возлюбленных. Та знала, что Жанлис плавает не лучше топора, и решила проверить крепость его любви. С этой целью дама бросила в воду богато вышитый платок и попросила Жанлиса достать его. Тот попытался отшутиться, но дама назвала его презренным трусом. Тогда Жанлис прыгнул в воду в чем был и непременно утонул бы, если бы его не спасла другая лодка, проезжавшая мимо. Так Франция по женской прихоти чуть не лишилась одного из своих славных военачальников в самом начале его карьеры. Первый брак Дюгеклена Прославленный рыцарь Бертран Дюгеклен (1320-1380) первым браком был женат на графине Тифании де Лонгвиль. Дюгеклен был так пленен своей молодой и красивой женой, что забросил все свои воинские обязанности и развлечения, ведя неспешную семейную жизнь. Тифании такой оборот дел не очень понравился – ведь если раньше все только и говорили о подвигах Дюгеклена, что тешило ее самолюбие, то теперь о нем стали постепенно забывать. И молодая жена стала постепенно пилить своего мужа, побуждая его вернуться к ратным делам. В конце концов, жена так достала славного рыцаря, что Дюгеклен снова вернулся на тропу войны и совершил еще множество различных подвигов.