Yorik

Ученик Румянцева Однажды Растопчин в письме к Суворову поставил адресата выше Румянцева. Прочитав такие слова, Суворов возмутился и сказал адъютанту: "Отвечай ему – Суворов ученик Румянцева!" Вечно живой Известно, что Суворов часто ставил себя выше Фридриха Второго (которого пруссаки почему-то нарекли Великим) или "мальчика" Бонапарта, но к Румянцеву даже после отставки последнего Суворов продолжал демонстративно относиться как к начальнику, как к действующему фельдмаршалу. Суворов продолжал посылать Румянцеву донесения и рапорты по всем правилам и отправлял к нему соответствующих офицеров. Свидетельство Энгельгардта Это подтверждает и Л. Энгельгардт (1766-1836) в своих "Записках". Он пишет, что после прибытия в Яссы Г.А. Потемкина почти все офицеры и генералы изменили свое отношение к опальному фельдмаршалу: "Остальные генералы из подлости и раболепства редко посещали графа, да и то самое малое число. Один только граф Алекс[андр] Вас[ильевич] Суворов оказывал ему уважение: после всякого дела и движения, посылая курьера с донесением главнокомандующему, особенного курьера посылал с донесением к престарелому фельдмаршалу, так как бы он еще командовал армией". Российский Нестор О высокой оценке Румянцева говорят и "Наброски плана польской кампании", где Суворов жестко пишет: "Невежды Петербургские не могут давать правил Российскому Нестору, одни его повеления для меня святы". Российский Нестор – это, разумеется, Румянцев. Даже Тюренн... Когда под Очаковым Суворов был ранен, он заперся в своей палатке и отказывался от любой помощи. Потемкин прислал к нему хирурга Массо, но Суворов на различные доводы врача только качал головой и все повторял: "Тюренн, Тюренн!" Тут Массо вышел из себя: "Так слушайте же! Тюренн, раненый, позволял делать себе перевязки!" Услышав это, Суворов прекратил сопротивляться и отдался в руки врача. Анри Тюренн (1611-1675) - французский маршал, которого очень ценил Суворов. Суворовская доброта Прослышав о доброте Суворова, поляки обратились к нему с петицией об увеличении свобод в Польше. В ответ на петицию Суворов подпрыгнул и широко развел руки: "Матушка императрица во-о-от какая большая!" А потом фельдмаршал съежился: "А Суворов во-о-от какой маленький!" Что делать, господа? Обычно императрица Екатерина повышала генералов, строго соблюдая принцип старшинства, но для Суворова было сделано исключение, и он получил звание фельдмаршала, обойдя нескольких коллег. Утешая обойденных генералов, Екатерина сказала: "Что делать, господа, звание фельдмаршала не всегда дается, но иной раз у вас его и насильно берут". Одна буква В своей переписке Суворов часто вместо слов "фельдмаршальский жезл" ставил просто букву "ж", но оговаривался: "Боюсь и произнести". Мундир и шуба Но мундиром фельдмаршала Суворов гордился, и зимой расхаживал по Петербургу в одном мундире. Тогда императрица подарила Суворову дорогую шубу, но он и после этого продолжал передвигаться по столице в одном мундире, а за ним офицер нес в руках шубу. Только входя в покои Екатерины, Суворов подавал офицеру знак рукой, и тот набрасывал шубу на плечи фельдмаршала. Матушка Екатерина Когда императрица Екатерина умерла, Суворов с грустью проговорил: "Если бы не было матушки Екатерины, не видать мне ни Кинбурна, ни Рымника, ни Варшавы". Румянцев о Суворове Румянцев иногда отзывался о Суворове так: "Вот человек, который всех хочет уверить, что он глуп, и никто ему не верит".

Беспокойная Беатриса Беатриса (1234-1267), четвертая дочь графа Раймона IV Прованского (1198-1245) была очень беспокойной и тщеславной женщиной. В 1245 году она была выдана замуж за графа Карла Анжуйского (1220-1285). Замечательно, скажете вы, уважаемые читатели! Возможно. Но Беатрису очень угнетал тот факт, что она была всего лишь простой графиней Прованской и Анжуйской, в то время как две ее сестры стали королевами, а третья – даже императрицей. Судите сами: Маргарита (1221-1295) стала женой французского короля Людовика IX Святого (1215-1270); Элеонора (?-1291) стала женой английского короля Генриха III (1207-1272). Но больше всего повезло Санси. Та, правда, вначале вышла всего лишь за графа Ричарда Корноуэльского (1209-1272), который к тому же в 1252 году имел наглость отказаться от предложенной ему короны Неаполя. Но в 1257 году эта дура Санси вдруг стала императрицей Германии. Все это буквально не давало спать честолюбивой графине Анжуйской, и она постоянно пилила своего мужа, чтобы тот раздобыл себе хоть какое-нибудь королевство. Граф Анжуйский очень старался, ввязывался во всевозможные авантюры и, наконец, в 1265 году он был коронован в Риме как Карл I , король Неаполя и Сицилии. Так Беатриса стала-таки королевой, но реально они овладели Неаполитанским королевством только на следующий год, когда в битве при Беневенто (26 феврала 1266 г.) было разбито войско короля Манфреда, и сам Манфред нашел там свою смерть. Для найма войска, которое завоевало для них королевство, Беатрисе пришлось заложить или продать все свои сокровища и недвижимость. Рассказывали, что на ее пальцах не осталось ни единого перстня, кроме обручального кольца, но зато теперь Беатриса была настоящей королевой. Наслаждалась королевскими регалиями и властью Беатриса совсем недолго, так как умерла в 1267 году. Она уже не узнала, что в 1278 году Карл стал еще и королем Иерусалимским. Также она не узнала, что Сицилийская вечерня 1282 года привела к тому, что на Сицилию высадился Педро III Арагонский, и вскоре Карл Анжуйский потерял свою Неаполитанскую корону. Братья Гизы у дам Два брата де Гиза, Генрих (1550-1588) и Карл (1524-1574), одно время волочились за Маргаритой де Валуа (1553-1615) и ее подругой, кажется, Шарлоттой де Сов (1551-1617). Однажды днем они пришли в спальню Марго, которая еще была в постели, а возле кровати находилась и ее подруга. Братья тут же разбились на пары, и Карл увлек свою даму к окну. Пока Генрих ворковал и целовал ручки Маргарите, Карл задрал юбку своей пассии и повел себя как галантный кавалер. Закончив дело, он ушел, но уходя, громко сказал: "Брат, действуй как я! Здесь нужны не почтительность, а дерзость и отвага". В этот раз Генрих не последовал совету брата, но чуть позже он все же получил свое. Господин Почтительный – трус! Однажды два кавалера, скажем N и M, прогуливались со своими дамами по тенистым аллеям пустынного парка. Пары разошлись по разным аллеям и г-н N уложил свою даму на небольшой холмик из зеленого дерна и начал ее трахать. Дама вроде бы возмущалась: "О, Боже, что вы делаете? Вы же самый безумный человек на свете! А если сюда кто-нибудь заглянет, то что он о нас подумает? Бог мой, да отпустите же меня!" - но, тем не менее, позволила кавалеру N закончить свое дело. Они еще немного прогулялись по аллее, а потом опять посетили знакомый зеленый холмик - ко взаимному удовольствию. Через некоторое время пары встретились, и дама сказала г-ну N о его приятеле: "Думаю, что этот глупец не предложил своей даме ничего, кроме прогулки и разговоров". Так оно и оказалось, ибо, когда дамы стали удаляться, кавалеры услышали, что они говорят со смехом: "О, трус и глупец, господин Почтительный!" Правда, через некоторое время г-н М все же нашел другие пути к сердцу (и не только) своей дамы. Отвага Жанны Фландрской Когда граф Жан де Монфор (?-1345) оспаривал Бретань у Карла де Блуа (1319-1364), последний в 1342 году осадил Аннебон. В этом городе оказалась жена де Монфора, Жанна Фландрская, графиня де Монфор, которая активно ободряла защитников города, а когда гарнизон уже решил капитулировать, она страстной речью побудила гарнизон дожидаться подхода обещанных подкреплений. Помощь пришла вовремя, и когда разгорелось сражение у стен Аннебона, Жанна Фландрская во главе отряда из 50 всадников сделала вылазку, атаковала опустевший лагерь Карла де Блуа и подожгла его палатки. Карл де Блуа заподозрил измену, прекратил сражение и сразу же отошел от города. Мужественный потомок Отдаленный потомок графини де Монфор, госпожа де Бурдей, вдова в возрасте около сорока лет, тоже проявила завидное мужество. Когда принц Генрих де Конде (1552-1588) был в Сен-Жане, он потребовал от г-жи де Бурдей, чтобы она выдала ему семерых самых богатых ее людей (вернее, живших на ее землях), которые спасались от принца в замке Мата. Дама категорически отказала принцу, сказав, что никогда не выдаст людей, оказавшихся под защитой ее слова. Тогда принц де Конде пригрозил, что сумеет научить ее покорности, а г-жа де Бурдей отвечала, что когда принц сам научится повиноваться и покорится воле короля, она тоже проявит послушание. Раз ей достался в наследство от славной графини де Монфор этот хорошо укрепленный замок, то она не боится осады, и будет защищаться. Принц не решился на немедленный штурм, раздумывал, а через несколько дней и вовсе умер. Поговаривали, что его отравила собственная жена, Шарлота де Ла Тремуй. Дамы Генриха III Когда Генрих III был еще принцем Анжуйским, у него около трех лет был роман с Рене де Риё-Шатонёф (1550-1586), самой красивой фрейлиной Екатерины Медичи. Но после возвращения из Польши и став королем, он влюбился в принцессу Марию Клевскую (1553-1574) и собирался даже жениться на ней, несмотря на то, что у нее уже был муж. Король даже получил принципиальное согласие папы на этот брак. Пока же он стал осыпать свою новую любовь различными подарками, среди которых были и те, что он сам получил от красавицы Рене. Та быстро заметила это, сильно огорчилась и разгласила всему свету о происхождении данных вещей. Этим поступком она опозорила не только себя, но и задела честь своей соперницы. Король же, скорее всего, женился бы на принцессе Клевской, если бы та вскоре не умерла от родов.

Все виды торговли для полноправных граждан Спарты были запрещены, также как и другие виды деятельности, кроме военного дела и соответствующего воспитания. Я полагаю, что Ленин свое знаменитое обращение к молодежи "учиться, учиться и учиться военному делу должным образом", - а именно так звучит эта фраза в оригинале, - позаимствовал именно у спартанцев. Если у спартанца возникала необходимость воспользоваться слугами своих соседей, то он мог свободно это сделать, правда, только в том случае, если они в это же время не были нужны своим хозяевам. То же самое относилось к собакам и лошадям. Чтобы отвратить своих детей от пьянства, спартанцы напаивали илотов, а потом наглядно демонстрировали молодежи, до чего доводит необузданное потребление вина. Обычно спартанцы не стучали в чужие двери, а подавали свой голос из-за двери. После борьбы и других гимнастических упражнений тела участников, первоначально намазанные оливковым маслом, покрывались налипшим слоем песка. Для удаления этого песка с тела греки обычно использовали металлические скребки, но спартанцы делали эти скребки из тросника. В Спарте не было ни поэтов, ни комедиографов, поэтому жители этого государства не могли смотреть ни комедий, ни трагедий. Не было среди граждан Спарты также художников, скульпторов и ученых. Были только военные и воспитатели. Поэт Архилох (VII век до Р.Х.) как-то написал такие строки: "Носит теперь горделиво саиец мой щит безупречный: Волей-неволей пришлось бросить его мне в кустах. Сам я кончины зато избежал. И пускай пропадает Щит мой. Не хуже ничуть новый могу я добыть". Власти Спарты нашли, что такие стихи оскорбляют воинский дух. Поэтому когда по каким-то своим делам Архилох пришел в Спарту, его тут же выслали из страны. Существует и другой вариант перевода на русский язык этого стихотворения: "Щит, украшение брани, я кинул в кустах поневоле, И для фракийца теперь служит утехою он; Я же от смерти бежал... Мой щит, я с тобою прощаюсь! Скоро, не хуже тебя, новый я щит получу". Спартанцы изгнали из страны некоего Кефисофонта, который хвастался тем, что может целый день говорить на любую тему. Они считали, что у хорошего оратора продолжительность речи должна быть сопоставима с важностью дела. Эфоры наказали некоего мальчика по имени Скирафид только за то, что многие обижали его. Мол, умей постоять за себя! Ежегодно в Спарте проводилось соревнование для мальчиков, называвшееся "диамастигосис" (бичевание). В течение целого дня на алтаре Артемиды Орфии пороли мальчиков, которые гордо и весело соревновались в том, кто из них дольше и достойнее вынесет побои. Случалось, что мальчики погибали под ударами. Победителя славили и он становился знаменитым среди молодежи, а также брался на заметку взрослыми. Существует предположение о том, что диамастигосис носил и религиозный характер и заменял совершавшиеся в древности человеческие жертвоприношения Артемиде (см., например, трагедию Еврипида "Ифигения в Тавриде").

Боборыкин: рассказы Бунина о забытом писателе Петр Дмитриевич Боборыкин (1836-1921) во второй половине XIX века был одним из наиболее известных российских писателей. Это был чрезвычайно образованный человек и очень плодовитый романист, имя которого теперь почти неизвестно российскому читателю. Боборыкин намного пережил свою литературную славу, и уже в начале XX века его имя стало одним из синонимов бездарного и плодовитого писателя. Хотя стоит заметить, что Боборыкин был пунктуально точен в описании деталей быта и прочих реалий современной ему эпохи. Боборыкин много лет провел за границей, в совершенстве владел многими иностранными языками и был близко знаком со многими знаменитыми людьми. Я хочу предложить вашему вниманию, уважаемые читатели, рассказы о Боборыкине, записанные Александром Васильевичем Бахрахом (1902-1985) со слов Ивана Алексеевича Бунина (1870-1953). В Казанском университете Боборыкин изучал юриспруденцию, а затем увлекся химией. В Дерптском университете он прослушал полный курс на медицинском факультете, но экзаме6н сдавать не стал, а переехал в Петербург, где и сдал экзамен на кандидата административных наук, после чего всецело посвятил себя литературе. Бунин: “При жизни Тургенева Стасюлевич [Михаил Матвеевич (1826-1911)] считал своим долгом открывать январскую книжку "Вестника Европы" каким-нибудь новым тургеневским романом. Это был, так сказать, новогодний подарок читателю. С 1883-го года это почетное место в журнале досталось Боборыкину. Вот как он тогда расценивался...” Но уже следующее поколение Боборыкина презирало, окрестив его "Пьером Бобо". Это прозвище и осталось за ним до конца жизни. Бунин: “У него была какая-то природная, не деланная барственность. Всегда чистенький, аккуратно одетый, холеный, всегда в белоснежной, туго накрахмаленной рубашке, а по вечерам неизменно в смокинге. Литературную Москву это тогда поражало”. В Париже Боборыкин вошел в литературные круги и был близко знаком с Флобером, братьями Гонкурами и начинающим Мопассаном, которого он называл просто Ги. О Мопассане Боборыкин мог свысока рассказать Бунину: “Да, знаете, молодой человек имел большие способности. Много обещал. Отчасти он, конечно, эти обещания оправдал, только - но это между нами - неуч был страшный!” В другой раз он сообщал Бунину о своей встрече с Флобером: “Встречаю как-то Флобера в фойе Большой Оперы. Разговор случайно зашел о Карфагене. Я и говорю ему:“Вы бы, Флобер, прочитали то-то и то-то, это вам очень пригодится, а то документация ваша недостаточна”. Он меня не послушал, видно, поленился, вот и Карфаген его вышел театральным”. Отмечал Бунин книгу Боборыкина "Вечный город", о Риме, и считал, что о Риме конца XIX века мало кто был так хорошо осведомлен. В Риме Боборыкин удостоился даже личной аудиенции у Папы. Отмечая точность Боборыкина в описании деталей, Бунин сравнивал его с Эмилем Золя: “У них вообще есть немало общего. Ненавижу такого рода сравнения, но все же скажу: Боборыкин - это русский Зола [так у Бунина]. Если вам нужно ознакомиться с каким-нибудь модным течением в купечестве, в литературе, в буржуазной или рабочей среде, с ее тенденциями, увлечением, с дамскими нарядами или криками моды, вообще с любыми мелочами эпохи восьмидесятых-девяностых годов, непременно почитайте Боборыкина. Он все передавал очень старательно, и материал это вполне добротный. Все же, вероятно, лучшее, что он создал, - а томов у него бессчетное количество, полки не хватит – нашумевший в свое время роман "Василий Теркин"”. Бунин отмечал, что в своих разговорах Боборыкин был более блестящ, чем в писаниях, и очень любил поговорить – при нем было трудно даже слово вставить. По этой причине Боборыкин нигде не появлялся вместе со своей женой. Эта обаятельная бывшая артистка также очень любила поговорить, и они друг другу мешали. О своей встрече с Львом Николаевичем Толстым Боборыкин, немного грассируя, рассказывал так: “Толстой мне все опрощение проповедовал. Я ему и говорю: да, да, Лев Николаевич, это вам свои грехи надо замаливать и о будущем думать. А мне-то что, я не курил, не пил, с женщинами не знался. Я умру спокойно и постучусь в ворота Рая. Апостол Петр и спросит:“Кто там?” Я отвечу: “Это я, Боборыкин!” Он тогда сразу распахнет передо мной ворота и приветливо произнесет: “А, пожалуйте, милости просим, Петр Дмитриевич!” А вы грешили, ох как грешили, Лев Николаевич…” Бунин отмечает, что, рассказывая о своих встречах, Боборыкин “по-детски широко улыбался своим черепообразным лицом, морща маленький носик и сияя огромной лысиной”. Некоторое время Бунин и Боборыкин жили в гостинице "Лоскутная" на одном и том же этаже. Как-то утром Бунин вместе с Андреевым [Леонид Николаевич Андреев (1871-1919)] и Скитальцем [Степан Гаврилович Петров (1869-1941)] возвращались после ночного кутежа в ресторане "Стрельна". Спутники Бунина были в поддевках, русских рубахах и полусапожках. В коридоре они встретили свежевыбритого "Бобо" в нарядной одежде. Боборыкин одобрительно приветствовал кампанию: “И вы, значит, сегодня спозаранку…” Немного смущаясь, Бунин ответил: “Да мы еще и не ложились, мы из "Стрельны"”. Боборыкин вначале не понял, потом удивился и, оглядев кампанию, мягко спросил Бунина: “А что, это с вами - тоже писатели?”

Давно так не ржал! Жопа Хэнка

Речь в этих выпусках пойдет о человеке по имени Артур Уэлсли, позднее Уэллесли (иногда его фамилию пишут как Веллесли), третьем сыне графа Морнингтона (1769-1852). Он прославился своими победами над французами на Пиренейском полуострове и триумфом над Наполеоном у Ватерлоо. За свои подвиги Артур Уэллесли получил последовательно все титулы, став, в конце концов, герцогом Веллингтоном и получив чин фельдмаршала Британской империи. Но были в жизни Артура Уэллесли и другие интересные моменты. В 18 лет Артур Уэлсли поступил на военную службу в чине энсина (младший офицер, вроде прапорщика). Позднее он вспоминал: "Я был не настолько юн, чтобы не понимать, что раз уж я выбрал профессию [военного], то следует получше разобраться в ней". Так одним из его первых действий был следующий поступок. Артур приказал "одному рядовому стать на весы в одной только одежде, а потом во всем походном снаряжении, при оружии и ранце". Уэлсли хотел выяснить, какой вес приходится нести рядовому, и каково соотношение между весом снаряжения и собственным весом солдата. Лейтенант-полковник Уэлсли участвовал в Голландской кампании 1794-95 годов, когда британский двадцатипятитысячный экспедиционный корпус под бездарным командованием герцога Йоркского потерял 19000 человек. Когда 6000 британцев достигли своих кораблей, союзный генерал Вальмоден из Ганновера иронично сообщил герцогу Йоркскому: "Ваши офицеры, их кареты и большой обоз в безопасности, но рядовые погибли". Веллингтон очень неохотно вспоминал об этой кампании: "Вся система была неправильной. Во время Голландской кампании я больше узнал о пороках и дефектах нашей системы, чем когда бы то ни было... Я всегда очень удивлялся тому, что нам вообще удалось спастись". В 1797 году полковник Артур Уэлсли писал из Индии: "Туземцы, насколько я видел, считаются у нас совершенно не такими, какими они являются на самом деле. Это самый злонамеренный и склонный к обману народ из тех, с которыми я имел дело или о которых читал. Я еще не встречал индуса, обладавшего хотя бы одним хорошим качеством, даже с учетом состояния общества в моей собственной стране, а мусульмане еще хуже них. Их мягкость и кротость - понятия несуществующие". По требованию старшего брата Роберта, прибывшего в Индию в качестве генерал-губернатора лорда Морнингтона Артур сменил свою фамилию на Уэллесли. В 1798 году Артур Уэллесли пишет брату очередной меморандум о предстоящей войне с Типу-султаном. Он содержит несколько любопытных замечаний: "...если нам предстоит воевать, пусть это будет задуманная нами война; заявляю, война оправданная; война, которую мы сочли необходимой... " Далее он пишет: "Не следует вступать в войну, пока она не сделалась неизбежной и, если это возможно, справедливой; но более всего не следует начинать войну, пока ты не готов к ней". В 1800 году Уэллесли записывает очередные впечатления об Индии: "Мне известен только один способ сохранить здоровье в этой стране, и он требует вести умеренный образ жизни: почти или совсем не употреблять вина, проделывать физические упражнения и занимать ум, и - если возможно - находиться в добром согласии с миром. Последнее, как вы часто замечали, дается труднее всего, и во всей Индии сложно найти одного добронравного человека". Англичане же обычно вели себя на Востоке прямо противоположным образом: очень много пили и обжирались, - так что не было ничего удивительного в высокой смертности среди белых колонистов в Индии. Став в 1898 году военным комендантом взятого Серингапатама, полковник Уэллесли, тем не менее, писал в 1800 году: "Будучи солдатом, я, тем не менее, не являюсь сторонником предоставления излишней гражданской власти военным, просто потому, что они являются профессионалами лишь в собственном деле, и я всегда возражал против самой идеи - если не считать случаев крайней необходимости". Артур Уэллесли был очень неприхотлив в еде и часто просто не замечал, что он ест и какого качества эта еда. Испанский генерал Мигуэль Алава (1771-1843), адъютант Артура Уэллесли во время войны на Пиренейском полуострове, позднее вспоминал, что каждую ночь он спрашивал у командующего: "Когда выступаем? " - и получал неизменный ответ: "На рассвете". На второй вопрос: "Что будем есть? " - Уэллесли всегда отвечал: "Холодное мясо". Алава заканчивал эти воспоминания так: "Я возненавидел эти слова "на рассвете" и "холодное мясо".

Долг Архарова Один купец одолжил петербургскому генерал-губернатору Николаю Петровичу Архарову (1742-1814) 12000 рублей и никак не мог получить обратно одолженную сумму. Купец совсем уж отчаялся вернуть свои деньги, но тут императором стал Павел Петрович, и купец решил обратиться лично к императору несмотря на то, что Архаров слыл его любимцем. Купец выбрал момент, когда император был на разводе вместе с Архаровым и подал свою челобитную в руки Павла Петровича. Император начал читать бумагу и сразу понял, что речь идет об Архарове. Павел Петрович сделал вид, что у него болят глаза и велел Архарову громко прочитать полученную бумагу. Архаров бодро начал читать челобитную, но вскоре начал запинаться, так как понял, что речь там идет о нем самом и его долге. Павел велел Архарову читать громко и четко, и тому пришлось подчиниться. Выслушав челобитную, Павел обратился к Архарову: "Неужели это правда?" Генерал-губернатор даже покраснел от смущения: "Виноват, государь! Однако я сегодня же все уплачу". После этого Павел обратился к купцу: "Слышишь? Деньги тебе сегодня же заплатят, однако, когда все получишь, приди ко мне сказать, что все исполнено". Пришлось Архарову вернуть все деньги. Удивительная лошадь Отставной штабс-капитан Григорьев в царствование Александра II пополнил ряды бродячих фокусников под псевдонимом Калиостро и прославился своими выходками. Однажды он заманивал простаков в свой балаган таким объявлением: "Здесь показывают лошадь, у которой голова там, где у всех лошадей хвост". Простаки дружно сыпали свои гривенники, чтобы увидеть обыкновенную лошадь, которая была привязана к яслям не головой, а хвостом. Угадали! В другой раз Григорьев повесил у своего балагана вывеску: "Здесь угадывают". Вход стоил не больше гривенника, но посетители впускались поодиночке в полутемную комнату. Там на столе стоял таинственный сосуд. Посетителю предлагали опустить в сосуд палец, а затем понюхать его. Каждый посетитель вскрикивал: "Да это же г...!" "Калиостро" говорил: "Вы угадали!" - а затем приглашал следующего посетителя. Григорьев неплохо разбирался в психологии обывателей, и действительно, каждый, побывавший в его балагане, считал своим долгов уговорить своих знакомых побывать в удивительном балагане. Находчивость Меншикова Однажды Петр I рассердился за что-то на своего любимца Алексашку Меншикова, крепко поколотил его и прогнал со словами: "Чтоб ноги твоей у меня не было!" Меншиков исчез, но через некоторое время вошел в кабинет царя на руках и был немедленно прощен за свою находчивость. Услужливые турки Генерал Михаил Дмитриевич Скобелев (1843-1882) однажды во время русско-турецкой войны писал приказ на позициях. Только он собрался посыпать чернила песком, как рядом взорвался турецкий снаряд, и генерала вместе с его бумагой буквально засыпало песком. Отряхнувшись, Скобелев заметил: "Что-то турки сегодня особенно внимательны ко мне". Непорядок в обмундировании Однажды на смотре император Павел Петрович обратил внимание на некоторый беспорядок в обмундировании военнослужащих. Дело в том, что обтягивающая форма плохо скрывала возбуждающееся время от времени мужское достоинство военнослужащих, и оно выпирало в разные стороны. Павел немедленно издал распоряжение, согласно которому солдаты должны были носить свое достоинство только на левой ляжке. Очевидно, в противовес ружью, которое носили на правом плече. Толстой и городовой Однажды в Москве Лев Николаевич Толстой заметил городового, который не слишком вежливо тащил пьяного в кутузку. Граф стал выговаривать городовому, что согласно нравственному кодексу нельзя так обращаться с ближними. Задетый за живое городовой ответил графу, что прежде чем обращаться к нему с такими упреками, тому следовало бы ознакомиться с инструкцией для городовых. Происхождение Разумовских У графа Кирилла Григорьевича Разумовского (1728-1803) в резном шкафу в кабинете хранился удивительный набор вещей: свирель, пастушеская сума и обычная крестьянская одежда, в которой его привезли в Петербург. Когда дети Разумовского начинали вести себя слишком заносчиво или высокомерно, граф приказывал своему камердинеру позвать детей в кабинет и продемонстрировать им содержимое этого шкафа, чтобы напомнить о происхождении их отца т им самих.

Праздничные поздравления в Костроме На Рождество и Пасху духовенство объезжало на различных экипажах, зачастую очень старинных, своих прихожан со славой. Обычно батюшка сидел с дьяконом, а сторож или псаломщик садился с кучером или извозчиком. Около 12 часов множество народу съезжалось для взаимных поздравлений в помещение городской думы, где в большом зале уже были накрыты столы с лёгкой закуской и напитками, доставлявшимися из ресторана гостиницы "Кострома", считавшейся лучшей в городе по части кулинарии. Входная плата была один рубль. Сюда приезжали все гласные думы, представители земства, торговли и промышленности, адвокаты и прочая интеллигенция. Были здесь и представители администрации, для которых устраивался отдельный стол, возглавлявшийся городским головой. Женщин в здании думы не было. Застолье продолжалось недолго, так как, покончив с закусками, все спешили дальше с визитами. Съезд для взаимных поздравлений в Дворянском собрании носил совсем другой характер. Сюда съезжалось всё служилое и чиновное сословие, чаще всего в мундирах в полной парадной форме, обычно с жёнами. Жёны местного высшего чиновничества рассаживались в кресла вдоль стен, ожидая, когда к ним подойдут с поздравлениями, и зорко наблюдали за тем к кому первому и в какой последовательности подходит тот или иной поздравитель. Здесь было тихо и скучно, и никаких угощений не было и в помине. За вход взимался также один рубль. После покрытия расходов, остаток денежных средств отчислялся в пользу Общества Спасения на водах. В подтверждение этого у входа стоял служащий в матросской форме, который держал в руках кружку для пожертвований, сделанную в виде лодки. Туда никто ничего, обычно, не опускал, считая, что уже поддержал Общество, заплатив за вход. Большинство чиновников считало, что побывав там и поздравив знакомых, освобождаешься от необходимости тратиться на праздничные приёмы на дому. Рестораны В 1913 году на Волге ниже собора возле самой беседки появился плавучий ресторан, размещавшийся на барже, который вскоре прогорел, так как костромичи предпочитали пользоваться рестораном на бульваре или при гостинице "Кострома". На вывеске было написано: "Обеды с 1 часу дня до 7 вечера – 50 копеек, ужины с 7 часов до 2 часов ночи – 75 копеек". Начало навигации Волжские речники никогда не начинали навигацию в тот день недели, на который в этом году приходилось Благовещение. Даже в самую благоприятную погоду в такой день все суда стояли у берега, а двигались только те, кто отплыл накануне или ещё раньше. Пожарные Для борьбы с пожарами в Костроме были две городские пожарные части и добровольная пожарная команда. На всех трёх каланчах постоянно дежурили пожарные, которые следили за появлением огня или подозрительного дыма. Для вызова на пожар дополнительного обоза на каланчах вывешивались чёрные шары. На этих же каланчах зимой при морозах ниже 30 градусов по Цельсию вывешивались флаги, означавшие отмену занятий в школах и средних учебных заведениях. Пожарные обозы были все на конной тяге, и воду в больших бочках до 1912 года, когда был построен городской водопровод, возили тоже на лошадях. Весь обоз был на железных шинах, а впереди мчался верховой на белом коне. Приехав на пожар, пожарные, прежде всего, старались снять крышу и били стёкла в домах. Это у них называлось выпускать огонь, который благодаря дополнительной тяге только сильнее развивался.

Новые анекдоты о древних греках Пожелание царю Известный своим мастерством кифарист играл как-то перед царем Антигоном, одним из диадохов, и царь постоянно делал ему замечания: "Подтяни крайнюю струну, поправь среднюю". Кифарист вышел из себя: "Пусть, царь, тебе не будет никогда так плохо, чтобы тебе пришлось превзойти меня в этом искусстве". Болтливый поклонник К гетере Гнафене в Аттику однажды явился ее поклонник из Геллеспонта. Во время пирушки он беспрестанно болтал, так что Гнафена была вынуждена перебить его: "По твоим словам, ты как будто из Геллеспонта?" Получив утвердительный ответ, она продолжала: "Так как же ты не знаешь знаменитейшего из тамошних городов?" Приезжий спросил: "Какого?" Гнафена сказала: "Сигея". Этим она заставила его замолчать. [Название города Сигей (Sigeion) здесь ставится в связь со словом sige –"молчание".] Счастливый плащ Во время выборов стретега афиняне предпочли Демада Фокиону. Гордый своим избранием, Демад подошёл к Фокиону со словами: "Одолжи мне свой грязный плащ, который ты носил, когда был стратегом". Фокион ответил: "Тебе хватит грязи и без этого плаща". Древний анекдот У древних греков был анекдот о мальчике, который кинул камень в собаку, а попал в мачеху и промолвил: "И то неплохо". Женщины Сибариса О жителях города Сибариса говорили, что они рассылали приглашения своим женщинам за год вперед, чтобы тем хватило времени подготовить для пира платья и украшения. О магнетизме Античные ученые не могли объяснить проявления магнетизма, так что многие считали его чудом. У Луция Ампелия есть такая запись об одном из проявлений магнетизма: "В Магнезии у Сипила (в Лидии) стоят четыре столба. Между ними висит железная фигурка Виктории, ни к чему не привязанная, но парящая в воздухе. Даже при ветре и дожде она не двигается". Шутники Алкивиад, Феодор и прочие их друзья на симпосии (пирушке) у Политиона решили пошутить: они кощунственно подражали Элевсинским мистериям, устраивая факельные шествия и даже жертвоприношения. Кто-то из гостей на них настучал, и за это участникам симпосия были предъявлены обвинения в оскорблении богинь Деметры и Персефоны. Такие обвинения грозили смертью, поэтому Алкивиад предпочел сбежать в Спарту. Молнии Митридата Про царя Митридата рассказывали, что когда он был еще младенцем, в него ударила молния и сожгла все пеленки, не оставив на его теле никакого следа. Более того, уже в зрелом возрасте, молния ударила в комнату, в которой Митридат спал, но от удара молнии ничто не пострадало, только сгорели стрелы в колчане, висевшем на столе. Предсказатели истолковали второе знамение, как предсказание побед его лучников и легковооруженных войск. Тогда же и стали усматривать сходство между Митридатом и Дионисом, выражавшееся в ударах молнии.