Yorik

Безопасный рецепт Когда граф Камилло Борромео пригласил Кардано для лечения своего семилетнего сына, тот осмотрел больного и выписал ему некое лекарство под названием диароб. Он уже отдал рецепт слуге, когда вспомнил, что видел во сне ужасного змея. Тогда он испугался, что будет, если мальчик умрёт от этого лекарства, забрал рецепт у слуги и выписал новый, но такой, который не мог вызвать возражений ни у одного врача того времени. Вот этот рецепт: "Порошок из жемчужин, толчёных с костью единорога и с драгоценными камнями". Сильная штука! Однако мальчику стало хуже. Собрали консилиум из трёх самых видных врачей Милана, которые единодушно одобрили прописанное средство и вновь прописали его ребенку. На следующий день мальчик умер, но граф обвинял в его смерти одного лишь Кардано. А что было бы, если бы Кардано всё-таки назначил мальчику этот самый диароб? И если бы после этого средства мальчик всё-таки умер? Знамение Со второй половины 1542 года университет Павии из-за активных боевых действий вокруг города находился в Милане. В нём более года читал лекции по медицине Кардано. В 1544 году война ушла от Павии, университет вернулся на своё место и Кардано предложили переехать в Павию. Ему очень не хотелось уезжать из Милана, но накануне дня принятия окончательного решения в его доме рухнула кровля. Кардано счел это событие предзнаменованием и вместе со всей семьёй переехал в Павию, правда, всего лишь на год. Отклонённые приглашения В 1545 году вышел в свет самый прославленный научный труд Кардано "Великое искусство, или О правилах алгебры". Он принёс ему славу, ведь здесь впервые были опубликованы способы решения кубических уравнений, и уже на следующий год папа Павел III приглашает Кардано в Рим для чтения лекций по этому предмету. Но папа очень стар, и Кардано отклоняет это приглашение. В 1547 году датский король Христиан III приглашает Кардано на должность своего личного врача на очень выгодных условиях, но тот опять отказывается "из-за холода и сырости Дании, а также из-за грубости нравов её жителей и значительной разницы в таинствах и учении их церкви по сравнению с римской". Ведь Христиан III был ревностным лютеранином и активно насаждал в стране новые религиозные взгляды. Ещё до Ламброзо В 1549 году Кардано стал предшественником Ламброзо, опубликовав книгу под названием "Метоскопия". В ней он пытался по линиям на лице определять характер и судьбу человека. Более того, он намеревался развить свой труд, анализируя линии на коленях и на пупке человека, но что-то помешало реализации этого замысла. Критика со стороны Французский математик и астроном XVI века Жан Борель резко критиковал Кардано за то, что тот пытался подсчитать количество потомков Адама и Евы или вычислить время, необходимое для строительства Вавилонской башни. Он писал: "Такие задачи мог придумать только ненормальный". О, Париж! Париж времен Генриха II очень не понравился Кардано из-за своих узких, грязных и вонючих улиц. Он даже предположил, что древнее название города - Lutetia - происходит от латинского слова lutum (грязь). Уклончивый гороскоп В конце 1552 года Кардано прибыл в Лондон, где встретился с болезненным королём Эдуардом VI. Он сразу же понял, что король скоро умрёт, но когда ему заказали гороскоп юного правителя, Кардано не рискнул написать правду, так как помнил о судьбе человека, предсказавшего позорную смерть миланского герцога Галеаццо Мариа Сфорца – его уморили голодом в тюрьме. Кардано и написал то, что от него все ожидали: он напророчил долгое и удачное правление Эдуарда VI, но не без болезней. Когда же в июне 1553 года король умер, Кардано публично объяснил причину своей "ошибки". Но он в это время уже находился далеко за пределами Англии. Нейтралитет и гонорар В Лондоне Кардано предложили подписаться под документом, в котором король Эдуард VI именовался "защитником веры". Кардано всегда старался держаться в стороне от политической борьбы и отказался подписать данный документ. Тогда вместо обещанных за гороскоп короля пятисот крон ему заплатили только сто, и Кардано поспешил покинуть Англию.

Древний Рим: суровые полководцы Гай Аврелий Котта Гай Аврелий Котта (консул 252 и 248 гг. до Р.Х.) осаждал Липары и в какой-то момент он решил отправиться в Мессену, чтобы провести повторные ауспиции. На время своего отсутствия он поручил командование войсками Публию Аврелию Пекуниоле. Выбор оказался неудачным, так как Пекуниола проворонил вылазку противников из города, когда те сожгли все осадные орудия римлян и чуть не захватили их лагерь. Узнав о случившемся, консул велел наказать своего кровного родственника Пекуниолу плетьми и разжаловал его в рядовые. Квинт Фульвий Флакк Цензор Квинт Фульвий Флакк в 231 г. до Р.Х. изгнал из состава сената своего родного брата за то, что тот без разрешения консулов отправил домой легион, в котором сам он служил в должности военного трибуна. Манлиева суровость Древние римляне очень высоко ставили воинскую дисциплину и не допускали никаких её нарушений, даже победоносных. Лозунг «Победителей не судят!» в Древнем Риме не проходил. Вот два примера. Диктатор 458 года до Р.Х. Постумий Туберт казнить своего сына за то, что тот без разрешения командующего покинул строй, хотя и одержал при этом победу над многочисленными врагами, многих убив, а остальных обратив в бегство. Аналогичный поступок совершил и диктатор 374 года до Р.Х. Тит Манлий Торкват. Вождь этрусков Гемин Месций во время Латинской войны вызвал на бой сына Манлия. Тот без разрешения отца принял вызов и победил грозного противника. За нарушение воинской дисциплины Манлий передал своего сына в руки ликторов, которые забили его как жертвенное животное. Позднее Манлий отказался от консульской власти, заявив, что ни он не сможет вынести всех пороков римлян, ни римляне его строгости. Тит Ливий утверждает, что суровость Манлия даже вошла в поговорку. Цинциннат В 458 году войско под командованием консула Луция Минуция было осаждено эквами в своем же собственном лагере. Это произошло из-за трусости и нерешительности консула. Римляне срочно назначили диктатором Луция Квинкция Цинцинната, оторвав его от земледельческих работ. На шестой день своего диктаторства Цинциннат с вновь набранной армией разгромил войско эквов и провёл побеждённых под ярмом. Всю захваченную добычу Цинциннат отдал своему войску, заявив, что осажденные из-за своей трусости недостойны такой награды. Спасённые солдаты, однако, выразили свою признательность диктатору, поднеся ему золотой венок. Луцию Минуцию диктатор велел сложить консульские полномочия и оставаться при войске легатом. На четырнадцатый день Цинциннат вернулся в Рим, где по решению сената отпраздновал свой триумф. На шестнадцатый день, решив несколько неотложных судейских дел, Цинциннат сложил свои диктаторские полномочия, переданные ему на шесть месяцев, и вернулся к своим сельскохозяйственным занятиям. Папирий против начальника конницы В 325 году диктатор Луций Папирий Курсор вёл войну с сабинянами. Он был недоволен предыдущими ауспициями, решил отправиться в Рим за новыми ауспициями и велел начальнику конницы Квинту Фабию Руллиану в своё отсутствие не вступать в боевые действия с противником. Фабий Руллиан, однако, провёл разведку и обнаружил, что сабины проявляют редкостную беспечность. Он собрал войско, напал на противников и одержал блестящую победу. Но он нарушил приказ диктатора, и вернувшийся Папирий хотел передать начальника конницы ликторам для экзекуции. Войско вступилось за победоносного начальника и позволило ему бежать в Рим, чтобы искать защиту у сената и римского народа. В сенате Фабий Руллиан молил о прощении, а Папирий настаивал на жестоком наказании. Не помогло даже заступничество отца провинившегося, Марка Фабия Амбуста, который тоже был диктатором и трижды консулом. Тогда отец и сын решили искать заступничества у народных трибунов и римского народа. Трибуны уже были готовы дрогнуть под напором свирепого диктатора, и уступил Папирий только после того, как весь народ стал просить диктатора отменить свой приговор. Он заявил, что уступает мольбам народа и трибунов, а не закону. Папирий заявил также, что не снимает вину с Фабия Рутиллия, но тот ещё может вернуть благосклонность диктатора, если случившееся научит его беспрекословно подчиняться верховной власти. Позор для конницы Консул Луций Кальпурний Пизон в 133 году подавлял восстание рабов на Сицилии. Его префект конницы Гай Тит был окружён врагами, сдал оружие и вместе со своими всадниками проведён под ярмом. Проведён под ярмом беглыми рабами! Пизон приказал, чтобы на протяжении всего срока службы Гай Тит находился от рассвета до заката возле его палатки, босой, одетый только в плащ с обрезанной бахромой и тунику без пояса. Ему было запрещено принимать ванну и вступать в общение с людьми. Конные отряды, сдавшиеся врагу, были переданы в распоряжение вспомогательных отрядов пращников. Большего позора для всадников нельзя было и представить. Приказ Метелла Консул Квинт Цецилий Метелл в 143 году вёл войну в Македонии. Позднее за победу на этой войне он получил прозвище Македонский. Когда он сражался в Контербии, то велел отряду из пяти когорт удерживать определённую позицию. Солдаты не смогли выполнить приказ консула и под натиском противника отступили. Тогда Метелл велел этим солдатам немедленно атаковать оставленную позицию и захватить его. Тех же, кто вернётся в лагерь, будут объявлены врагами римского народа и казнены. Измученные солдаты смогли собраться с силами и победить врагов, овладев утраченной было позицией. Казнь для дезертиров Консул Квинт Фабий Максим Сервиллиан в 141 году также воевал в Македонии, но ситуация складывалась не в пользу римлян. Из-за военных неудач участились случаи дезертирства из армии и перехода бежавших на сторону врага. Максим велел у всех схваченных беглецов отрубать руки, чтобы вид искалеченных конечностей внушал врагу больший ужас. Случаи дезертирства из римской армии прекратились. Сципион Африканский Старший ещё более жестоко обошёлся с перебежчиками после захвата Карфагена. Римских перебежчиков он велел распять, как беглых рабов, а латинским перебежчикам он всего лишь велел отрубать головы, как нарушившим союзническую присягу.

Охрана не нужна Когда Екатерина II путешествовала по югу России и посетила только что завоёванный Крым, с ней вместе ездил австрийский император Иосиф II (1741-1790). Император очень удивлялся, что у Екатерины такая малочисленная охрана, да и меры предосторожности с его точки зрения принимались недостаточные. Однако татары встречали императрицу с энтузиазмом. Один раз на крутой горе лошади понесли и могли опрокинуть карету императрицы, но жители окрестных селений, которые собрались посмотреть на свою новую повелительницу, бросились к лошадям и сумели остановить их. При этом несколько человек погибли, нескольких ранило, но толпа татар продолжала восторженно приветствовать Екатерину II. Тут Иосиф II был вынужден признать: "Да, теперь я вижу, что Вы не нуждаетесь в охране". Оплошность Сегюра Екатерина II путешествовала в шестиместной карете. С ней постоянно находились австрийский император Иосиф II, австрийский посланник и граф Николай Александрович Головин (?-1832). По очереди в карету императрицы допускались прочие посланники и другие дамы. Австрийский посланник похвалил великолепную шубу императрицы, на что Екатерина II ответила: "Это один из моих слуг заботится об этой части моего гардероба. Он слишком глуп для другой должности". В это время в императорской карете находился граф Луи-Филипп де Сегюр (1753-1830), который о чём-то задумался, слышал только обрывки разговора, в котором хвалили шубу императрицы, и поспешил присоединиться: "Каков господин, таков и слуга". Анекдот для ФицГерберта Как-то после ужина Екатерина II рассказала анекдот. Английский посланник ФицГерберт, лорд Сент-Элен (1753-1839), вернулся в комнату, когда императрица уже закончила свой рассказ. Все присутствующие сожалели, что лорд был лишён такого большого удовольствия от рассказа императрицы, а Екатерина II предложила повторить его. Однако едва императрица дошла до середины анекдота, как лорд Сент-Элен крепко заснул, и рассказчица прервала свой рассказ: "Только этого не хватало, господа, чтобы довершить вашу любезную предупредительность. Я вполне удовлетворена". О настроении Однажды графиня Анна Степановна Протасова (1745-1826) находилась в очень дурном настроении, даже более дурном, чем обычно. Екатерина II заметила это и шутливо обратилась к своей любимой камер-фрейлине: "Я уверена, моя королева, что вы сегодня утром побили свою горничную и оттого у вас такой сердитый вид. Я же встала в пять часов утра, решила много дел, которые удовлетворят одних и не понравятся другим, и оставила всё моё неудовольствие и хлопоты там, в кабинете, а сюда пришла, моя прекрасная королева, в самом лучшем расположении духа". Красивая причёска Однажды графини Варвара Николаевна Головина (1766-1819) и Анна Ивановна Толстая (в девичестве Барятинская, 1774-1825) готовились к вечеру у императрицы. Толстая сделала Головиной очень красивую причёску с повязкой, которая проходила под подбородком. К Головиной подошла графиня Екатерина Петровна Салтыкова (в замужестве Шувалова, 1743-1817) и грозно спросила: "Что это у вас под подбородком? Вы знаете, эта повязка придает вам вид, будто у вас болит лицо?" Следует заметить, что графиня Салтыкова была весьма высокого роста, выглядела очень внушительно и имела мужские манеры. Головина скромно ответила: "Это графиня Толстая меня так причесала, и я подчинилась её фантазии, у нее больше вкуса, чем у меня". Салтыкова продолжала: "Не могу от вас скрыть, что это очень некрасиво". Головина почтительно, но твёрдо, ответила: "Что делать! Я не могу сейчас ничего переменить". Вскоре вышла Екатерина II, заиграла музыка, великая княжна Елизавета исполнила какую-то арию и т.д. Через некоторое время Екатерина II подозвала Головину, а Салтыкова сидела рядом с императрицей, и поинтересовалась: "Что это у вас под подбородком? Знаете ли, что это очень красиво и очень идет к вам". Головина расцвела: "Боже мой, как я счастлива, что эта прическа нравится Вашему Величеству. Графиня Салтыкова нашла это таким некрасивым и неприятным, что я была совсем обескуражена". Императрица продела свой палец под повязку, повернула лицо Головиной к Салтыковой и сказала: "Ну, посмотрите, графиня, разве она не хороша?" Сконфуженной Салтыковой ничего иного не оставалось, как ответить: "Действительно, это очень идет к лицу". Императрица незаметно подмигнула Головиной, а та почтительно поцеловала руку Екатерины II и возвратилась на своё место. Приглашение по ошибке Нижеописанный эпизод многие исследователи считают недостоверным, хотя он зафиксирован в мемуарах графини В.Н. Головиной и в записных книжках князя П.А. Вяземского. Однажды Екатерина II поручила обер-гофмаршалу князю Фёдору Сергеевичу Барятинскому (1742-1814) пригласить в Эрмитаж графиню Софью Петровну Панину (в замужестве Тутолмину, 1772-1833). Появившись в Эрмитаже, императрица не увидела графини Паниной, но увидела баронессу Фитингоф, которую она никогда ранее не приглашала. Екатерина II сделала вид, что ничего не замечает, но вскоре поинтересовалась у князя Барятинского, каким образом баронесса Фитингоф попала на собрание Эрмитажа. Барятинский очень извинялся и сказал, что лакей, развозивший приглашения, ошибся и вместо графини Паниной побывал у баронессы Фитингоф. Императрица велела Барятинскому: "Сначала пошлите за графиней Паниной, пусть она приезжает, как она есть. Относительно же баронессы Фитингоф впишите её в список приглашаемых на большие балы в Эрмитаже. Не надо, чтобы она могла заметить, что она здесь по ошибке". А вскоре приехала и графиня Панина, которую тепло приняла императрица. Этот эпизод считается недостоверным, потому что и у Вяземского, и у Головиной госпожа Фитингоф называется графиней, а в роду Фитингофов были только бароны.

Посланник Весной 1921 года в Париже, как раз вскоре после подавления мятежа в Кронштадте, на одном из собраний выступил Мережковский и провозгласил: "Мы не в изгнании - мы в послании". Мережковские гуляют В начале 20-х годов чету Мережковских в один и тот же определённый час можно было увидеть на одной из аллей, ведущих к Булонскому лесу. В прохладную погоду Мережковский в длиннополой шубе отнюдь не парижского покроя целеустремлённо несся по дорожке быстрыми шагами, словно старался выпрыгнуть из своей шубы. Со стороны казалось, что Зинаида Гиппиус, обычно одетая в какой-нибудь экстравагантный, но безвкусный, наряд пытается одёрнуть своего супруга или сдержать его стремительность. У Гиппиус Адамович не раз говорил, что провести вечер с Гиппиус с глазу на глаз бывает на редкость "уютно и питательно", когда не надо говорить о высоких материях, а можно поболтать о том, о сём, вспоминать старое или посудачить о "младом племени" воскресных сборищ. Однако, во время таких сборищ Гиппиус из-за своей близорукости часто направляла на собеседника свою лорнетку, так что создавалось впечатление, будто она хочет разглядеть его насквозь. Мережковский как человек Мережковский настолько был книжным человеком, что, по мнению Бахраха, не смог бы отличить дуб от клёна или рожь от овса. Его мир был ограничен полками собственной библиотеки. Ирония была чужда Мережковскому, который не выносил анекдотов и едва ли он был способен понять их соль. Разгорался Мережковский только при обсуждении какой-нибудь метафизической проблемы, и тут он мог даже вспыхнуть. Блох говорил о Мережковском, как об "отвлечённом" человеке, и с годами эта отвлечённость только возрастала. Перепутал! Бунин рассказывает, что однажды на ночь он начал читать монографию Мережковского о Данте, но вскоре заснул. Проснувшись, Бунин возобновил чтение и не сразу понял, что за ночь Данте превратился в Наполеона. Оказалось, что он взял со своего ночного столика другую книгу Мережковского, но всё – строй фраз, словарь, ритм повествования – было настолько однотонно, что он не сразу заметил свою оплошность. Да, но всё-таки на столике у Бунина было, как минимум, две книги Мережковского. “Образы Италии” "Арбатский" европеец Павел Муратов прославился в Росси как автор двухтомного труда "Образы Италии". Третий том был издан в Берлине в 1923 году. Эта увлекательно написанная книга приобщила тысячи русских людей к сокровищам Итальянского Возрождения и направила толпы русских экскурсантов в эту самую Италию, в те места, о существовании которых они узнали из книги Муратова. Да и нам не следует забывать эту прекрасную книгу, благо она уже несколько раз переиздавалась в России. В СССР книгу почему-то не жаловали, как и её автора. Муратов на бегах В 1923 году в Берлине Павел Муратов, Патя – как его звала вся литературная Москва, несколько раз встречался с Бахрахом. Однажды Муратов как специалист по бегам повёл Бахраха на ипподром, чтобы заполнить пробел в его образовании. В паддоке они долго рассматривали лошадей, потом Муратов ненадолго исчез, а после поинтересовался, поставил ли Бахрах на ту лошадь, которая, мол, не могла не победить. Узнав, что нет, он посоветовал: "Бегите, авось вы еще успеете поставить до звонка". Тон Муратова был настолько убедительным, что Бахрах рванулся к окошечку и впопыхах поставил чуть ли не все свои деньги на "17". Обычно спокойный Муратов, узнав об этом, закричал: "Безумец, что вы наделали! Я же говорил вам, что нужно ставить на "семерку"!" Но было уже поздно что-либо менять. К финишу, однако, вопреки всем прогнозам пришла именно 17-я лошадь, и Бахрах получил поистине астрономическую выдачу. Это был период бешеной инфляции в Германии, когда деньги обесценивались за одну ночь, так что приятелям пришлось кутить до рассвета. Но Муратов всегда был врагом случая, так что неожиданное везение Бахраха на какой-то момент даже озлобило его. Муратов-популяризатор В Париже Муратов посвятил себя популяризации древнерусского искусства, которое на Западе было практически никому не известно. Его книга о русских иконах была прекрасно иллюстрирована и вполне доступна по цене, так что вскоре европейцы узнали не только имена Андрея Рублёва и Феофана Грека. Внимание западного мира на древнерусские иконы, как на предметы искусства и коллекционирования, обратил именно Муратов. Указатель имён Адамович Георгий Викторович (1892-1972). Бахрах Александр Васильевич (1902-1985). Блох Абрам Моисеевич. Бунин Иван Алексеевич (1870-1953). Гиппиус Зинаида Николаевна (1869-1945). Мережковский Дмитрий Сергеевич (1866-1941). Муратов Павел Павлович (1881-1950).

Лот «Совня 35 см.»