Yorik

Анекдоты о художниках и их друзьях Дега о Бенаре Художник Поль Бенар был типичным представителем салонной живописи, но с середины 80-х годов XIX века начал в своих картинах использовать некоторые находки импрессионистов. Эдгар Дега высказался о нём так: "Он летает, словно Меркурий, на наших собственных крылышках, и как Меркурий вороват". Из бесед Дега с Волларом: лошадка и Ренуар Беседуя с Волларом, Дега взял в руки маленькую деревянную лошадку: "Вот что служит мне моделью, когда я возвращаюсь со скачек. Разве заставишь настоящих лошадей поворачиваться так, чтобы они были освещены, как тебе нужно?" Воллар попытался возразить: "Если бы импрессионисты слышали вас, мсье Дега..." Дега резко перебил Воллара: "Вы знаете, что я думаю о художниках, которые работают на больших дорогах. Будь я на месте правительства, я отрядил бы бригаду жандармов, чтобы следить за теми, кто пишет пейзажи с натуры. О, я не хочу ничьей смерти и думаю, что для начала можно было бы стрелять дробью". Воллар попытался исправить ситуацию: "А Ренуар, разве он не пишет пленер?" Дега немного успокоился: "Ренуар – другое дело. Он может делать всё, что ему угодно. Вы видели его кошку, играющую с клубками разноцветной шерсти?" “Сезанны” Гогена Когда Поль Гоген ещё активно занимался биржевой деятельностью, ему удалось впридачу к своему довольно приличному жалованью заработать сорок тысяч франков. Пятнадцать тысяч из этих денег Гоген истратил на покупку картин, в основном, импрессионистов. В его коллекции вскоре оказалось двенадцать полотен Сезанна. Процветание Гогена оказалось не слишком продолжительным, и вскоре жена стала от него требовать, чтобы он расстался с несколькими “сезаннами” из его коллекции для обеспечения семьи денежными средствами. Гогену очень не хотелось этого делать, и по поводу двух полотен Сезанна из своей коллекции он ответил жене: "Я очень дорожу моими двумя полотнами Сезанна, поскольку у художника мало законченных вещей, но придёт день, и они станут большой ценностью". Воллар у графини Воллар одним из первых оценил полотна Сезанна и начал скупать их. Однажды он обратился к графине, муж которой в своё время купил несколько полотен Сезанна, а графиня после смерти мужа отправила их на чердак. Когда Воллар предложил купить эти полотна, графиня высокомерно отвергла его предложение: "Мосье, это не искусство..." Воллар продолжал свои попытки переубедить графиню: "Но картины стоят денег, и если крысы..." Графиня была неумолима: "Что ж, пусть мои крысы грызут мои картины!.." Друг Сезанна Один из художников в Эксе в своё время получил в подарок от Сезанна два или три полотна. Воллар узнал об этом и попросил у художника разрешения посмотреть их. Художник категорически отверг все притязания Воллара: "Сезанн мой друг, а я не выношу издевательства над своими друзьями. Чтобы эти картины не высмеивали в моём присутствии, а кроме того, чтобы не уничтожать такой добротный холст, я пишу поверх". No comments. Монтичелли о Салоне Художнику Адольфу Монтичелли удавалось существовать продажей своих картин, но он никогда не торговался с покупателями, считая это ниже своего достоинства. На него не действовали ни насмешки, ни хула недругов, и он делал вид, что успех его не интересует. С гордостью он заявлял: "Мои картины люди будут смотреть через пятьдесят лет". Однажды ему посоветовали послать свои полотна в Салон. Монтичелли высокомерно спросил: "В Салон? Какой Салон?" Ему попытались вправить мозги: "Помилуйте, ведь не можете вы не знать о том, что Париж ежегодно приглашает художников всего мира на этот большой праздник искусства". На это Монтичелли задумчиво ответил: "Выставлять картины! Забавно! Я знаю, что устраивают выставки животных. Я видел на них великолепных откормленных волов. Но картины... Оля-ля!" – и расхохотался. Вокруг “Любителя абсента” В 1858 году Эдуард Мане написал картину “Любитель абсента”. Художник Тома Кутюр, в мастерской которого до 1856 года учился Мане, увидев картину, воскликнул: "Друг мой! Только такой же пьяница, как изображённый здесь, мог написать подобную нелепицу". В 1859 году эта картина была отвергнута Салоном, за неё проголосовал только Эжен Делакруа. Мане подозревал, что в этом деле не обошлось без интриг Кутюра, и говорил об этом так: "...Меня утешает, что Делакруа нашёл мою картину хорошей. По крайней мере, мне говорили, что это так. А Делакруа – не то, что мазилка Кутюр. Я не люблю его искусство, но он человек, который знает, чего хочет, и который умеет заставить понять это других. А это уже кое-что". Из шуток Курбе Однажды Гюстав Курбе зашёл к торговцу картинами Дефоржу, где в это время находился художник Диаз де ла Пенья. Курбе указал на одну из его картин и спросил: "Сколько вы хотите за вашего “Турка”?" Диаз ответил: "Но это не Турок, это пресвятая Дева Мария!" Курбе высокомерно промолвил: "Ну, так это мне не подходит, мне нужен Турок". После чего, хохоча с приятелями, Курбе отправился в кафе “Мадрид”. Диаз же погнался за Курбе, пытаясь сделать ему подножку своей деревянной ногой. Курбе против Мане Эдуард Мане написал свою "Олимпию" в 1863 году, но рискнул выставить её для обозрения только в 1865 году. Он долго колебался и, как пишет критик Э. Базир: "Надо было, чтобы кто-нибудь подтолкнул его. Этот толчок, которому Мане не смог противостоять, исходил от Бодлера". Картина вызвала почти всеобщее негодование и множество обвинений в безнравственности. Только Бодлер решительно высказался в поддержку художника. Даже Курбе, увидев "Олимпию", воскликнул: "Но это плоско, здесь нет никакой моделировки! Это какая-то “Пиковая дама” из колоды карт, отдыхающая после ванны!" Мане, узнав про это высказывание Курбе, заметил: "Курбе надоел нам, в конце концов, своими моделировками! Послушать его, так идеал – это бильярдный шар!" Указатель имён Шарль Бодлер (1821-1867). Амбруаз Воллар (1866-1939). Поль Бенар (1849-1934). Поль Гоген (1848-1903). Эдгар Дега (1834-1917). Эжен Делакруа (1798-1863). Гюстав Курбе (1819-1877). Тома Кутюр (1815-1879). Эдуард Мане (1832-1883). Адольф Монтичелли (1824-1886). Диаз де ла Пенья (1808-1876). Огюст Ренуар (1841-1919). Поль Сезанн (1839-1906).

Шляпы долой! Однажды император Павел I стоял у окна Зимнего дворца, увидел прохожего и просто так обронил: "Вот, идёт мимо царского дворца и шапки не ломает". Царь ничего такого не имел в виду, но его услышали придворные, фраза разнеслась по дворцу, и вскоре последовали оргвыводы: все проходящим и проезжающим мимо дворца было велено снимать шапки. От этой обязанности погода (дождь, мороз) не освобождала, а кучера проезжали мимо дворца, держа шапку в зубах. Уже в Михайловском замке Павел заметил, что, проходящие мимо дворца снимают шляпы, и поинтересовался причиной такой учтивости. Императору ответили просто: "По Высочайшему Вашего Величества повелению!" Павел разгневался: "Никогда я этого не приказывал!" И велел отменить этот нелепый обычай, что оказалось сделать труднее, чем его ввести. На углах всех улиц, ведущих к Михайловскому замку, поставили полицейских, которые учтиво просили прохожих не снимать шляп. Мужиков и даже мещан приходилось поколачивать за такое проявление верноподданнических чувств. Пастор Зейдер Лифляндский пастор Фридрих Самуил Зейдер (1766-1834), имевший большую библиотеку немецких книг, неосторожно поместил в местной газете объявление с просьбой возвратить взятые у него книги. Рижский цензор Фёдор Осипович Туманский (1746-1810) сразу же донёс императору Павлу I, что какой-то пастор содержит публичную библиотеку для чтения, а властям о ней ничего неизвестно. Зейдера со всеми его книгами доставили в Петербург, судили как государственного преступника и приговорили к публичному бичеванию и каторге. Правда, военный губернатор Петербурга Пётр Алексеевич фон дер Пален (1745-1826) приказал бить не по спине привязанного преступника, а по столбу. После воцарения Александра I Зейдера вернули из Сибири, дали пенсию и определили приходским священником в Гатчине. Обресков и кофе Сенатор Пётр Алексеевич Обресков (1752-1814), будучи статс-секретарём императора, во время поездки с Павлом I в Казань впал у того в немилость и старался не попадаться ему на глаза. В день какого-то праздника он, однако, был обязан присутствовать во дворце, но постарался затеряться в толпе. Лакей, разносивший кофе, заметил Обрескова и, зная об опале последнего, постарался открыть его императору, предлагая сенатору кофе. Обресков стал отказываться от напитка, но тут его заметил Павел I и поинтересовался: "Отчего ты не хочешь кофе, Обресков?" Сенатор тихо ответил: "Я потерял вкус, Ваше Величество". Павел I был в хорошем расположении духа, ему понравился ответ сенатора, и он сказал: "Возвращаю тебе его". Так находчивый сенатор Обресков благодаря присутствию духа снова обрёл милость императора. Смелый Дехтерев Однажды императору донесли, что офицер Дехтерев [Николай Васильевич (1775-1831)] собирается сбежать заграницу. Император велел доставить Дехтерева к себе и грозно спросил: "Справедлив ли слух, что ты хочешь бежать за границу?" Дехтерев что-то сообразил и смело ответил: "Правда, Государь, но, к несчастью, кредиторы не пускают!" Ответ так понравился Павлу I, что он велел выдать Дехтереву приличную сумму денег и приобрести для него за счёт казны дорожную коляску. Павел и Ростопчин (2-й вариант) Однажды Павел спросил графа Фёдора Васильевича Ростопчина (1763-1826): "Ведь Ростопчины татарского происхождения?" Граф ответил: "Точно так, Государь". Император продолжил вопросы: "Как же вы не князья?" Ростопчин невозмутимо объяснил: "А потому, что предок мой переселился в Россию зимою. Именитым татарам-пришельцам летним цари жаловали княжеское достоинство, а зимним жаловали шубы". Манифест или ария Однажды Павел I в порыве гнева решил воевать с Англией и приказал графу Ростопчину, который тогда ведал иностранными делами, немедленно подготовить соответствующий манифест. Как ни доказывал Ростопчин императору все невыгоды от войны с Англией в настоящее время, и какие бедствия она принесёт стране, Павел был непреклонен и велел принести на подпись этот манифест уже следующим утром. Утром Ростопчин пришёл на доклад к императору с полным портфелем бумаг и документов. Подписав несколько бумаг, Павел спросил: "А где же манифест?" Ростопичин указал на свой портфель и сказал: "Здесь". Злополучный манифест он положил на самое дно портфеля. Но вот дошла очередь и до манифеста. Ростопчин опять попытался уговорить императора, тщетно, и Павел I взялся за перо. Но красноречие графа всё-таки сделало своё дело, так как император начал очень медленно подписывать манифест, а потом спросил Ростопчина: "А тебе очень не нравится эта бумага?" Ростопчин отвечает: "Не могу и выразить, как не нравится". Павел продолжает: "Что готов ты сделать, чтобы я её уничтожил?" Ростопчин сообразил, что император может переменить своё мнение, и не знал, что и пообещать: "А всё, что будет угодно Вашему Величеству, например, пропеть арию из итальянской оперы". И Ростопчин называет любимую императором арию. Павел I отложил перо в сторону и велел: "Ну, так, пой!" Ростопчин виртуозно запел, вскоре император стал подтягивать ему. Вот так и не состоялась война России с Англией. Награды и рога Павел Петрович призвал к себе графа Ростопчина и сказал ему: "Так как наступают праздники, надобно раздать награды. Начнём с Андреевского ордена: кому следует его пожаловать?" Ростопчин сказал, что графу Андрею Кирилловичу Разумовскому (1752-1836), бывшему послом в Вене. Но Разумовский был любовником первой жены Павла Петровича, Натальи Алексеевны (1755-1776), так что император, изобразив на голове рога, воскликнул: "Разве ты не знаешь?" Ростопчин изобразил такой же знак и сказал: "Потому-то в особенности и нужно, чтобы об этом не говорили!"

Сразу под арест Однажды Пётр I принял какое-то явно несправедливое решение и поинтересовался у шута Балакирева, что тот думает о царском вердикте. Балакирев простым и могучим (матерным) языком сказал, что он думает о царском решении. Пётр за такую выходку велел посадить шута на гауптвахту. Вскоре Пётр I выяснил, что мнение шута, хотя и высказанное в матерной форме, было справедливым, и приказал освободить Балакирева из-под ареста. Вскоре император опять поинтересовался мнением Балакирева по другому вопросу. Вместо ответа Балакирев обратился к караульному: "Веди меня, голубчик, поскорее на гауптвахту". Отмщение камергеру Один из камергеров был очень близорук, но стыдился этого и старался скрыть данный недостаток. Балакирев постоянно подшучивал над ним, за что получил от камергера изрядную оплеуху. Однажды вечером императрица [имеется в виду Екатерина, жена Петра I] прогуливалась по Летнему саду, разумеется, в сопровождении придворных. На противоположном берегу Фонтанки в окне дома Балакирев увидел белого пуделя и решил отомстить камергеру. Он невинно поинтересовался: "Господин камергер! Видите ли вы тот дом?" Камергер ответил: "Вижу". Балакирев продолжал: "А видите ли вы открытое окно на втором этаже?" Камергер, немного нервничая, ответил: "Вижу". Тут-то Балакирев его и подсёк: "Но держу пари, что вы не видите женщины, сидящей у окна в белом платке на шее". Камергер резко возразил: "Нет, вижу!" Всеобщий смех завершил эту сцену. Кубок для Балакирева Во время одной из императорских ассамблей Балакирев наговорил, по мнению Петра I, слишком много лишнего, хотя во многом и справедливого. Император решил остановить разговорившегося шута, как бы наказав Балакирева, но вместе с тем и наградив его. По заведённому на этих ассамблеях порядку, Пётр велел подать шуту Кубок Большого Орла, наполненный вином [это около полутора литров]. Кубок надлежало выпить одним духом. Балакирев бросился на колени и взмолился: "Помилуй, государь!" Пётр, как бы гневаясь, был неумолим: "Пей, тебе говорят!" Стоя на коленях, Балакирев осушил Кубок, как бы прислушался к реакции своего организма и умильным голосом обратился к Петру: "Великий государь! Чувствую вину свою, чувствую милостивое твоё наказание, но знаю, что заслуживаю двойного, нежели то, которое перенёс. Совесть меня мучит! Повели подать другого Орла, да побольше. А то хоть и такую парочку!" Какой язык у персов? После возвращения армии из Персидского похода многие придворные насмехались на Балакиревым, задавая ему вопросы о том, чем он занимался в Персии и что там видел. Но шут всё отмалчивался. Однажды в присутствии Петра I один придворный спросил Балакирева: "А знаешь ли ты, какой у персиян язык?" Балакирев хмуро пробурчал: "И очень знаю". Неожиданный ответ Балакирева всех очень удивил, даже Петра, а Меншиков полюбопытствовал: "Ну, и какой же он?" Ко всеобщему удовольствию [кроме Меншикова] Балакирев ответил: "Да такой же красный, как и у тебя, Алексаша!" Мало ли что говорят Один придворный, желая прилюдно унизить Балакирева, обратился к нему с вопросом: "Точно ли говорят при дворе, что ты дурак?" Балакирев спокойно положил придворного на лопатки: "Не верь им, любезный! Они ошибаются, только людей морочат. Да мало ли что они говорят: они и тебя называют умным. Не верь им, пожалуйста, не верь". Что тяжелее? Однажды шут д’Акоста грубо обругал придворного, известного своей физической силой. Тот решил поколотить шута, но д’Акоста обезоружил придворного другим своим словом: "Удивляюсь, как ты, будучи в состоянии поднять одною рукою до шести пудов и перенести такую тяжесть через весь Летний сад, не можешь перенести одного тяжёлого слова?" Д’Акоста утешает Один человек женился на дочери д’Акосты, но вскоре убедился в её, мягко выражаясь, непостоянстве. Все его попытки образумить жену и поставить её на путь добродетели потерпели неудачу. Тогда зять д’Акосты пожаловался своему тестю на поведение жены и заговорил о возможном разводе с ней. д’Акоста решил утешить зятя: "Должно тебе, друг, терпеть, ибо её мать была такова же. Я также не мог найти никакого средства, да после, на шестидесятом году, сама исправилась. И так думаю, что и дочь её в таких летах будет честною". Д’Акоста и путешественник Один иностранец при дворе похвалялся своими многочисленными путешествиями и заявлял, что он лишь изредка появляется на родине. У него спросили: "Для чего же ведёте вы такую странническую жизнь?" Гость напыщенно ответствовал: "И буду вести её, буду странствовать до тех пор, пока не найду такую землю, где власть находится руках честных людей, и заслуги вознаграждаются". Д’Акоста сочувственно промолвил: "Ну, батюшка, в таком случае вам, наверное, придётся умереть в дороге".

Зинаида Райх и Всеволод Мейерхольд Зинаида Райх с 1917 по 1920 год была женой Сергея Есенина. Но это отдельная история. Райх была обычной канцелярской совслужащей, и в 1922 году выскочила замуж за Мейерхольда, который решил сделать свою новую жену знаменитой актрисой. Бери жену! Мариенгоф рассказывает, что однажды во время вечеринки у Кусикова Есенин сидел рядом с Мейерхольдом. Мейерхольд и говорит: "Знаешь, Серёжа, я ведь в твою жену влюблён, в Зинаиду Николаевну. Если поженимся, сердиться на меня не будешь?" Есенин шутливо поклонился Мейерхольду в ноги: "Возьми её, сделай милость. По гроб тебе благодарен буду". Мейерхольд отплатил Есенину в тот же вечер. Все знали, что Есенин панически боялся заразиться сифилисом, и тщательно рассматривал каждый прыщик. Вставая из-за стола, Есенин задрал верхнюю губу и сказал Мейерхольду: "Вот, десна, того..." Мейерхольд только многозначительно хмыкнул: "М-да..." - и Есенин сразу же побледнел. Вы спросите, кто такой Кусиков? Это довольно плодовитый поэт группы имажинистов, который эмигрировал во Францию в 1924 году. Многие романсы на его стихи хорошо известны и в наше время, например, “Обидно и досадно...” или “Бубенцы”. Как сделать актрису? Вскоре после свадьбы Мейерхольд разговаривал в Мариенгофом и внезапно спросил: "Как ты думаешь, Анатолий, она будет знаменитой актрисой?" Мариенгоф поинтересовался: "Кто?" Досадуя на непонятливость собеседника, Мейерхольд пояснил: "Зиночка". Мариенгоф от неожиданности вытаращил глаза: "Почему актрисой, а не изобретателем электрической лампочки? Ведь чтобы стать знаменитой актрисой, надо иметь талант, где-то чему-то учиться". Мейерхольд на это замечание только хмыкнул: "Талант? Ерунда!" - и самодовольно ткнул себя пальцем в грудь. Это означало, что надо иметь мужем Всеволода Мейерхольда. Мариенгоф о Райх Мариенгоф невысоко оценивал мастерство Зинаиды Райх, и писал о ней так: "Райх актрисой не была — ни плохой, ни хорошей. Её прошлое – советские канцелярии. Щедрая природа одарила её чувственными губами на лице круглом, как тарелка. Одарила задом величиной с громадный ресторанный поднос при подаче на компанию. Кривоватые ноги её ходили по земле, а потом и по сцене, как по палубе корабля, плывущего в качку". Но это о внешности актрисы. Шершеневич о Райх О Райх на сцене Вадим Шершеневич в одной из своих рецензий скаламбурил: "Ах, как мне надоело смотреть на райхитичные ноги!" В другой рецензии он написал более резко: "Конечно, очень плохо играла Зинаида Райх. Это было ясно всем. Кроме Мейерхольда. Муж, как известно, всегда узнаёт последним". Маяковский о Райх Были у Зинаиды Райх и защитники. На одном из театральных диспутов Маяковский заявил: "У нас шипят о Зинаиде Райх: она, мол, жена Мейерхольда и потому играет у него главные роли. Это не тот разговор. Райх не потому играет главные роли, что она жена Мейерхольда, а Мейерхольд женился на ней потому, что она хорошая актриса". Известность Райх Хорошей актрисой Зинаида Райх, конечно же, не была, но она стала знаменитой. Мариенгоф своеобразно объясняет причины знаменитости Зинаиды Райх: "Свое чёрное дело быстро сделали: во-первых, гений Мейерхольда; во-вторых, её собственный алчный зад; в-третьих, искусная портниха, резко разделившая этот зад на две могучие половинки; и, наконец, многочисленные ругательные статейки. Ведь славу-то не хвалебные создают! Кому они интересны?" Мейерхольд ставит “Гамлета” В какой-то момент Мейерхольд решил ставить “Гамлета”. Он собрал актёров труппы и поделился с ними своим замыслом постановки. Тут встрял администратор театра: "А кто у нас будет играть Гамлета?" Мейерхольд быстро ответил: "Зинаида Николаевна". Все растерянно переглянулись. Мейерхольд продолжил: "На все другие роли прошу подавать заявки. Предупреждаю: они меня ни к чему не обязывают. Но может случиться, что некоторые подскажут то, что не приходило мне в голову. То есть: ad absurdum. В нашем искусстве, как и во всех остальных, это великая вещь". Один из ведущих артистов театра неожиданно спросил: "Зинаида Николаевна, значит, получает роль Гамлета по вашему принципу – ad absurdum?" Все замерли, а Мейерхольд сделал вид, что не слышал этого вопроса. Тогда этот артист вынул из кармана вечное перо и написал заявку на роль Офелии. В результате, этот актёр был изгнан из театра. “Быть или не быть” В Риме Мейерхольд был приглашён на приём к полпреду Платону Михайловичу Керженцеву. Мейерхольд рассказывал о философском замысле постановки "Гамлета", о понимании шекспировских характеров, о режиссерском решении всей трагедии и отдельных сцен. Небольшая компания избранных лиц внимательно слушала мастера. Наконец, полпред улыбнулся: "Всеволод Эмильевич, дорогой, вы забыли нам рассказать, как вы толкуете, как раскрываете, какое нашли решение для знаменитого монолога Гамлета “Быть или не быть”?" Мейерхольд небрежно ответил: "А, это. Видите ли, товарищи, я вычеркиваю гамлетовский монолог". И сделал паузу. Насладившись произведённым впечатлением, Мейерхольд продолжал: "Да, товарищи, я вычеркиваю его целиком, как место совершенно лишнее, никому ничего не говорящее". Мария Михайловна, жена полпреда, очень удивилась, и у неё вырвалось простое: "Что?" Мейерхольд же продолжал дурачить публику: "Поверьте, товарищи, этот монолог, триста лет по недоразумению считающийся гениальным, тормозит действие. Кроме того, он всего лишь точное переложение в белые стихи отрывка из философского трактата “О меланхолии”, очень модного в ту эпоху. Вы, товарищи, вероятно, не согласны со мной? Вы считаете…" Дружные аплодисменты избранной публики не дали Мейерхольду закончить. Только Мария Михайловна шепнула на ухо своему соседу, военному атташе: "Он просто издевается над нами". Но её сосед боялся показаться невеждой и испуганно пробормотал: "Тише, тише, Марья Михайловна!" Этого “Гамлета” Мейерхольд, к счастью, так и не поставил. Чацкий у Мейерхольда Не следует думать, что Мейерхольд занимался только эпатажным новаторством. Время было такое, но он сам был прекрасным актёром и гениальным режиссёром, и внимательно читал тексты классиков. Примером тому служит “Горе от ума” Грибоедова, поставленное в 1928 году. У всех постановщиков Чацкий прямо с дороги рано утром появлялся перед Софьей безукоризненно одетым и причёсанным. Но ведь сам же Чацкий при своём появлении говорит: "Я сорок пять часов, глаз мигом не прищуря, Вёрст больше семисот пронёсся; ветер, буря, И растерялся весь, и падал сколько раз…" Поэтому у Мейерхольда Чацкий вбегает к Софье в дорожном зипуне, в тёплых шарфах, целует ей руку и: "Ну, поцелуйте же, не ждали?" Только после этого Чацкий сбрасывал дорожный зипун, подбитый белым бараньим мехом. У Грибоедова, правда, на этот счёт нет никаких ремарок, но режиссёр оправданно подчеркнул процитированные строки. У Мейерхольда Софью (семнадцатилетнюю девушку) играла, разумеется, Зинаида Райх, которая была вдвое старше [об её габаритах промолчим], а Чацкого – Эраст Гарин. Если кто помнит этого актёра, совсем не первый любовник. И нос с нашлепкой, и волосы не "кудри черные до плеч"; но актёр от Бога. Забавная получалась парочка! Вскоре Гарин покинул театр Мейерхольда, как говорится, из-за творческих разногласий. Указатель имён Эраст Павлович Гарин (1902-1980). Сергей Александрович Есенин (1895-1925). Платон Михайлович Керженцев (Лебедев, 1881-1940). Мария Михайловна Керженцева (Докшина, 1901-1980). Александр Борисович Кусиков (Кусикян, 1896-1977). Анатолий Борисович Мариенгоф (1897-1962). Владимир Владимирович Маяковский (1893-1930). Всеволод Эмильевич Мейерхольд (1874-1940). Зинаида Николаевна Райх (1894-1939). Вадим Габриэлевич Шершеневич (1893-1942).

Запорожская обл.