Yorik

Дипломница Абрикосова Ландау очень любил женщин, я об этом уже говорил, но при этом считал, женщина в принципе не может стать физиком-теоретиком. Однажды Алексей Алексеевич Абрикосов (р. 1928, NP по физике 2003), ученик Ландау, захотел устроить в аспирантуру свою дипломницу и обратился к своему шефу за помощью. Ландау первым делом поинтересовался: "Она ваша любовница?" Абрикосов ответил: "Нет". Ландау настаивал: "Но, может быть, вы надеетесь, что она станет ею?" Абрикосов даже возмутился: "Дау, ну, что вы такое говорите!?" Тогда Ландау выдал свой окончательный вердикт: "В таком случае, я вас выручу. Я не возьму её в аспирантуру. Так ей и передайте". О счастье Ландау всё время утверждал, что человек обязан постоянно стремиться к счастью, что у каждого человека должна быть установка на счастье, и что ни при каких условиях нельзя сдаваться. Ландау также любил говорить, что "лучше притворяться счастливым, чем искренне считать себя несчастным". Наука и искусство Когда Юрий Александрович Завадский (1894-1977) собирался ставить пьесу про учёных, он пригласил Ландау на встречу с театральной труппой. На этой встрече Ландау выступил с небольшой речью: "Никто не предлагает изучать физику по романам. Но писатель обязан достоверно изображать научный процесс и самих учёных. Среди научных работников много весёлых, общительных людей, не надо изображать их угрюмыми бородатыми старцами, проводящими большую часть жизни у книжных полок, на верхней ступеньке стремянки с тяжёлым фолиантом в руках. Жаль смотреть на беднягу, особенно если он вознамерился узнать что-то новое из этой старинной книги. Новое содержится лишь в научных журналах. Я забыл упомянуть ещё одну черту допотопного профессора: он обязательно говорит “батенька” своим молодым ассистентам. Писатели и режиссеры пока ещё плохо знают мир людей науки, писатели и режиссёры, по-видимому, считают, что расцвет научной деятельности наступает после восьмидесяти лет и сама эта деятельность превращает тех, кто ею занимается, в нечто “не от мира сего”. Самое ужасное, что стараниями театра и кино этот образ вошёл в сознание целого поколения. Между тем настоящие деятели науки влюблены в науку, поэтому они никогда не говорят о ней в высокопарных выражениях, как это часто бывает на сцене. Говорить о науке торжественно — абсолютно неприлично. В жизни это выглядело бы дико. В жизни ничего подобного не случается". Его работа Когда Ландау спрашивали, чем он занимается, он отвечал: "Я — физик-теоретик. По-настоящему, меня интересуют только неразгаданные явления. В этом и состоит моя работа". История с пропуском С 1932 по 1937 год Ландау работал в Харькове в УФТИ (Украинский физико-технический институт). Когда в УФТИ ввели пропуска, Ландау жутко возмутился и в знак протеста наклеил в своём пропуске изображение обезьяны, вырезанное из какого-то журнала. А потом Дау искренне удивлялся, почему это его не пропускают в институт с таким пропуском. Против нудности Ландау был противником нудности в любом проявлении. Он терпеть не мог все эти нудные собрания и заседания, столь популярные в СССР. Если Ландау не нравился спектакль или фильм, то в зрительном зале его было не удержать – он просто вставал и уходил. Ландау утверждал: "Всё, что нудно – очень вредно". Цитата из Уайльда Как-то Ландау наткнулся у Оскара Уайльда на прекрасную строку: "В России всё возможно, кроме реформ". "Nothing is impossible in Russia but reform". От восторга Ландау расхохотался: "Нет, но откуда он это узнал? Ведь как в воду глядел!" Данная цитата взята из ранней (первой) пьесы Уайльда “Vera; or, The Nihilists” (1883), действие которой происходит в России. Эта пьеса в нашей стране известна очень мало, и о переводах пьесы на русский язык я ничего не знаю. Но, по-моему, приведённая фраза из пьесы Уайльда актуальна для нашей страны и сейчас. Что же он ответил? Однажды в ИФП (Институт физических проблем) приехал маститый советский писатель Леонид Максимович Леонов (1899-1994) и очень долго беседовал с Ландау. Когда гость уехал, сотрудники полюбопытствовали, зачем приезжал писатель. Ландау удовлетворил их любопытство: "Он хотел узнать, где находится граница между веществом и антивеществом. По его мнению, такая граница существует". Такой ответ только разжёг любопытство сотрудников: "Что вы ему ответили?" Ландау остался верен себе: "Я ответил уклончиво". Интересно, как же Дау ответил Леонову? BBC (Би-Би-Си) о Ландау Русская студия BBC в своё время посвятила целую передачу, посвящённую памяти Ландау. В частности, там говорилось: "Ландау создал новую философию жизни, он создал совершенно новый тип учёного. Физика стала романтической страной, обителью свободы. Пошли слухи, что где-то можно рассуждать свободно, что где-то не поставлены рогатки на пути мысли, и это очень волновало людей в те времена. Эту атмосферу создал Ландау". В заключение выпуска предлагаю вашему вниманию несколько высказываний Льва Давидовича, которые известны как Афоризмы Ландау "Эта теория так красива, что не может быть неверной. По какой-то причине, это всё-таки правильно". "Разве это физика? Это какие-то стихи по поводу теоретической физики!" "В принципе, это не невозможно. Но такой скособоченный мир был бы мне настолько противен, что думать об этом не хочу". "Частушки не могут быть “неприличными”. Это же фольклор".

Где немцы? Осенью 1941 года Н.С. Хрущёв руководил эвакуацией правительственных учреждений из Москвы в город Куйбышев (Самару). В середине октября немцы, как известно, очень близко подошли к Москве, и в столице началась паника. Хрущёв тоже поддался всеобщей панике и прибежал к Сталину с сообщением, что немцы через час будут в Москве, и надо срочно уезжать. Сталин невозмутимо попросил Хрущёва немного подождать и продолжал заниматься своими делами. Хрущёв сидел как на углях, но подавать голос не посмел. Примерно через час с хвостиком Сталин поговорил с кем-то по телефону, а потом закричал на Хрущёва: "Ну, где же твои немцы, Никита? Где твои немцы?!" Надо было жаловаться Во время войны Сталин позвонил Туполеву и сказал: "Мы решили вновь запустить в серию ваш бомбардировщик". Туполев осмелился упрекнуть вождя: "Товарищ Сталин, этот бомбардировщик нельзя было снимать с серии". Сталин перешёл в контратаку: "А вы злопамятны. Сами виноваты". Туполев стал оправдываться: "Что я мог сделать? Это был ваш приказ". Разговор стал неприятен вождю: "Нужно было пожаловаться на меня в ЦК". Роман поэта Во время войны поэт Николай Тихонов жил в гостинице "Москва", и у него был очень бурный роман с одной молодой женщиной. Однажды к Тихонову пришёл человек из Кремля и сказал: "Товарищ Сталин интересуется, почему вы не появляетесь на приёмах со своей женой?" Тихонов растерялся: "Она в Ленинграде..." Посланец вкрадчиво спросил: "А почему вы не перевезёте её в Москву?" На это Тихонов уже более уверенно ответил: "У меня нет здесь квартиры". Очень скоро Тихонову была предоставлена квартира, поэт понял намёк вождя и прекратил свой роман. Ягода сожалеет... В феврале 1938 года, когда проходил суд над Ягодой, выступал прокурор СССР Вышинский: "Скажите, предатель и изменник Ягода, неужели во всей вашей гнусной и предательской деятельности вы не испытывали никогда ни малейшего сожаления, ни малейшего раскаяния? И сейчас, когда вы отвечаете, наконец, перед пролетарским судом за все ваши подлые преступления, вы не испытываете ни малейшего сожаления о сделанном вами?" Вдруг к удивлению всех присутствующих Ягода произносит: "Да, сожалею, очень сожалею..." Вышинский обрадовался: "Внимание, товарищи судьи. Предатель и изменник Ягода сожалеет. О чем вы сожалеете, шпион и преступник Ягода?" Ответ Ягоды всех ошеломил: "Очень сожалею, что, когда я мог это сделать, я всех вас не расстрелял". Старательный Уткин Маяковский терпеть не мог молодого поэта Иосифа Уткина. Однажды Уткин читал в доме поэтов своё свежее, очень патриотическое, стихотворение. Вот он закончил читать свои стихи, но не успели раздаться аплодисменты, как прогремел голос Маяковского: "Старайся Уткин, Гусевым будешь!" Сергей Иванович Гусев (1874-1933) был тогда заведующим отделом печати ЦК ВКП(б). Фраза Маяковского стала крылатой, но в народ с лёгкой руки беглого секретаря Сталина Бажанова он вошла с грубой ошибкой. Дело в том, что Бажанов и цитирующие его товарищи пишут, что Уткин читал свои стихи про советского часового, и приводят соответствующие строки. Однако цитируемые Бажановым строки принадлежат Демьяну Бедному, а Уткин про часового ничего подобного не писал. Михоэлс у Эйнштейна Во время войны Михоэлс с делегацией деятелей советской культуры побывал в США (для сбора средств в фонд помощи Красной Армии), где встретился с Альбертом Эйнштейном. Во время беседы Эйнштейн поинтересовался, силён ли в России антисемитизм. Михоэлс ответил, что в СССР нет и быть не может антисемитизма. Эйнштейн помолчал, а потом грустно сказал: "Этого не может быть. Антисемитизм – тень еврейского народа". Не бойтесь! Когда фабриковалось дело по троцкистско-зиновьевскому центру, к Сталину пришёл Агранов, они обсуждали кандидатуры подозреваемых, и Агранов в какой-то момент сказал: "Боюсь, что мы не сможем обвинить Александра Смирнова в том, что он входил в троцкистско-зиновьевский центр. Ведь Смирнов уже давно сидит в тюрьме". Сталин пыхнул своей трубкой и ответил: "А вы не бойтесь, не бойтесь – только и всего". Радек шутит Карл Радек однажды сказал: "Моисей вывел евреев из Египта, а Сталин – из Политбюро". Но Л.М. Кагановича Сталин не тронул. Желание Ларисы Рейснер Фёдор Раскольников с 1921 по 1923 годы был советским полпредом в Афганистане. Его жена Лариса Рейснер считала, что Федя недостаточно образован для дипломатической деятельности и велела ему молчать во время первого приёма у короля Амануллы Хана, а говорить будет она. И вот товарищ Рейснер приветствует короля: "Ваше Величество! Я в восторге от Вашего мужества и других достоинств. Я хотела бы, чтобы мой сын был во всех этих качествах похож на Вас". Рейснер была весьма привлекательной дамой, так что король хмыкнул: "Что ж, это можно устроить". Указатель имён Яков Саулович Агранов (Сорензон, 1896-1938). Борис Георгиевич Бажанов (1900-1982). Демьян Бедный (Ефим Алексеевич Придворов, 1883-1945). Андрей Януарьевич Вышинский (1883-1954). Лазарь Моисеевич Каганович (1893-1991). Соломон Михайлович Михоэлс (Вовси, 1890-1948). Карл Бернгардович Радек (Собельсон, 1885-1939). Фёдор Фёдорович Раскольников (1892-1939). Лариса Михайловна Рейснер (1895-1926). Александр Петрович Смирнов (1877-1938). Николай Семёнович Тихонов (1896-1979). Андрей Николаевич Туполев (1888-1972). Иосиф Павлович Уткин (1903-1944). Аманулла Хан (1892-1960, правил 1919-1929). Генрих Григорьевич Ягода (Генах или Енох Гиршевич Иегода, 1891-1938).

Исполнители или советники Когда Александр II взошёл на престол, он начал чистку кабинета министров, удаляя ставленников своего отца. Когда в отставку был уволен Клейнмихель, взволновалась вдовствующая императрица Александра Фёдоровна, у которой в голове не укладывалось, как это сын может не продолжать дело своего отца и удалять его любимцев. Александра Фёдоровна стала нервно выговаривать своему сыну: "Как можешь ты удалять с министерства такого преданного и усердного слугу? Его избрал твой отец, а кто лучше твоего отца умел распознавать и выбирать людей?" Александр Николаевич сумел достойно выкрутиться из этой ситуации: "Папа был гений, и ему нужны были лишь усердные исполнители, а я – не гений, как был папа – мне нужны умные советники!" Получив такой ответ, Александра Федоровна успокоилась. Порвали "Парус"! В начале 1859 года Иван Сергеевич Аксаков начал, кажется, впервые в России, издавать в Москве еженедельник "Парус". Это было совершенно безобидное и благонамеренное издание славянофильского направления. Но во вступительной статье первого номера этот еженедельник в шутку отдавался под покровительство всех повелителей водных стихий (ведь парус же!) от "древнего Нептуна до русского синего водяного". Эти строки попались на глаза начальнику штаба корпуса жандармов Александру Егоровичу Тимашёву, которому они показались подозрительными. Своему начальнику, шефу жандармов князю Василию Андреевичу Долгорукову, Тимашёв стал разъяснять, что, мол, за словами "русский синий водяной" скрывается оскорбительный намёк на голубой жандармский мундир. Хотя, что там было оскорбительного, осталось совершенно непонятно, но Долгоруков принял это объяснение и в свою очередь сделал соответствующее представление императору Александру II. Императору дело было представлено так, что "Парус" обвинялся уже чуть ли не в покушении на безопасность государства! И.А. Аксакова вызвали в Петербург для объяснений, а третий номер "Паруса" так и не вышел. Аксакова допрашивал сам Тимашёв, который сказал литератору: "Вы, может быть, возненавидите меня хуже Дубельта". Оскорблённый допросом, Аксаков ответил: "Да вы, Александр Егорович, во сто раз хуже Дубельта; его можно было купить, а вас не подкупишь!" Торопливость Тимашёва Александр Егорович Тимашёв очень хотел стать генерал-адъютантом, и у него уже давно лежал подготовленный мундир. В день рождения императора в 1859 году, 29 апреля, в утреннем приказе было, наконец, объявлено о пожаловании Тимашёва в генерал-адъютанты. В это же самое утро он явился во дворец в мундире генерал-адъютанта. Увидев Тимашёва в новом мундире, император удивлённо спросил: "Как это у тебя мундир так скоро поспел?" Тут только Тимашёв понял, что оплошал, но сумел выкрутиться: "Ваше Величество! Какой же я был бы начальник тайной полиции, если бы не знал того, что каждый приготовляется делать?" Ошарашенный таким ответом, Александр II не сумел ничего возразить. Как князь Барятинский жениться не хотел Князь Александр Иванович Барятинский с 1836 года состоял при Цесаревиче Александре Николаевиче, а 1839 году стал его адъютантом. Барятинский вёл весьма разгульный образ жизни, и его имя одно время даже связывали с именем Великой княжны Марии Николаевны. Князь быстро стал близким другом и доверенным лицом Цесаревича, настолько близким, что они совместно развлекались с Марией Васильевной Столыпиной, женой флигель-адъютанта Алексея Григорьевича Столыпина. Само собой разумеется, что князь мог вступать в связь с госпожой Столыпиной только с ведома и одобрения Цесаревича. Но вот в 1847 году госпожа Столыпина овдовела, и вскоре снова захотела замуж, а её новый муж должен был занимать высокое положение при дворе. Князь Барятинский с 1845 года служил на Кавказе, делал блестящую карьеру, и показался дамочке весьма подходящей кандидатурой в мужья, о чём она и стала нашёптывать Цесаревичу. Кроме того, у князя было очень приличное состояние. Поддавшись на уговоры любовницы, Александр Николаевич вызвал Барятинского письмом в Петербург, в отпуск, однако он не сообщил князю причину вызова. Барятинский каким-то образом узнал о готовящейся ему ловушке и понял, что попал в очень трудное положение. Если он прямо откажется от женитьбы на общей с Цесаревичем любовнице, то о военной карьере можно будет забыть. А князь был честолюбив. Но и жениться на общей, хоть и с Цесаревичем, любовнице он не хотел. Что делать? В Туле князь притворился, что у него сильная глазная болезнь, просидел в этом городе большую часть своего отпуска, а потом вернулся на службу в Тифлис, так как выписанный ему отпуск заканчивался. Прошло несколько месяцев, и Барятинский получает повеление от Его Императорского Величества немедленно прибыть в Петербург по служебным делам. Ослушаться Императора князь не мог, так как Николай I недолюбливал Барятинского из-за истории с Марией Николаевной, а тут и вовсе мог сжить его со света. Барятинский понимал, что Столыпину привлекает не столько княжеский титул, сколько его большое состояние – 16 тысяч крестьянских душ плюс мелочи. Имение Барятинских после смерти отца формально принадлежало князю Александру Ивановичу, а три его брата получали ежегодно определённую сумму денег. И если отказаться от брака со Столыпиной А.И. Барятинский не мог, так как это рассорило бы его с Цесаревичем, то он мог отказаться от имения... В Рождественский Сочельник Александр Иванович приехал в дом к своему брату Владимиру и повесил на ёлку запечатанный конверт. В конверте оказался акт, по которому Александр Иванович отказывался от всех прав на имение в пользу своего брата Владимира. Ему же полагалась только скромная сумма выплат в семь тысяч рублей серебром ежегодно. Поговаривали, что все доходы с имения делились между братьями пополам до тех пор, пока в 1856 году А.И. Барятинский не был назначен наместником на Кавказ. Узнав об этом, госпожа Столыпина потеряла всякий интерес к князю Барятинскому и стала искать нового жениха. В 1851 году она вышла замуж за Семёна Михайловича Воронцова, который уже в 1852 году был пожалован титулом князя. На этом браке род Воронцовых и угас. С кем воюем? Однажды по пути с Кавказа в Москву к отставному генералу Ермолову заехал полковник Циммерман, чтобы рассказать о текущих делах. Во время беседы Ермолов решил подколоть посетителя: "Скажите, пожалуйста, любезный полковник, с кем это Вы теперь сражаетесь на Кавказе? Ведь, судя по реляциям Воронцова и Барятинского, Вы уже столько убили горцев, что я не полагаю ни одного их них оставшимися в живых. Уж, полно, не с тенями ли Вы там сражаетесь?" Забывчивость императора Гавриил Степанович Батеньков, был осуждён по делу о восстании декабристов и понёс, пожалуй, самое строгое наказание (за исключением казнённых) – он двадцать лет просидел в одиночной камере Алексеевского равелина Петропавловской крепости. Всё его состояние – 300 000 рублей – было конфисковано Николаем I. В 1846 году Батенькова выпустили из крепости и отправили на поселение в Томск. По амнистии 1856 года, объявленной Александром II, Батенькову разрешили выехать из Сибири. Он мог поселиться в любом месте, кроме двух столиц, и Батеньков поселился в Калуге. Вот только конфискованное состояние Батенькова Александр II ему так и не вернул. Указатель имён Александр Иванович Барятинский (1815-1879). Владимир Иванович Барятинский (1817-1875). Гавриил Степанович Батеньков (1793-1863). Великая княжна Мария Николаевна (1819-1876). Михаил Семёнович Воронцов (1782-1856). Семён Михайлович Воронцов (1823-1883). Василий Андреевич Долгоруков (1803-1868). Леонтий Васильевич Дубельт (1792-1862), начштаба корпуса жандармов в 1835-1856 годах. Алексей Петрович Ермолов (1777-1861). Императрица Александра Фёдоровна (1798-1860). Пётр Андреевич Клейнмихель (1793-1869). Алексей Григорьевич Столыпин (1805-1847). Мария Васильевна Столыпина (Трубецкая, 1819-1895). Александр Егорович Тимашёв (1818-1893). Аполлон Эрнестович Циммерман (1825-1884).

На Пиренейский полуостров! В середине июня 1808 года Артур Уэллесли был назначен командующим британским экспедиционным корпусом, который по первоначальному плану должен был действовать в южноамериканских колониях Испании. Однако вскоре Уэллесли получил задание противостоять Франции на Пиренейском полуострове. Ведь еще 30 ноября 1807 года генерал Жан Жюно (1771-1813) вступил в Лиссабон, не встретив никакого сопротивления; но он немного опоздал, так как принц-регент Португалии с подачи англичан успел сбежать в Бразилию вместе со всем флотом, сокровищницей королевства и большинством знатных семейств. К марту 1808 года в Испании находилось уже, по разным данным, от 100 до 200 тысяч французских солдат. В июне 1808 года королевское семейство Испании оказалось в почетном плену у Наполеона, который назначил королем Испании своего брата Жозефа (1768-1844). Однако активное сопротивление испанцев началось 2 мая 1808 года после восстания и бойни в Мадриде. После этой даты сопротивление французам распространилось на всю территорию Испании и уже не прекращалось до полного изгнания наполеоновских войск. Сэр Артур Уэллесли получил в свое подчинение для операций на Пиренейском полуострове 18 тысяч пехотинцев и 390 кавалеристов, и это против гармонично укомплектованной французской армии. О гужевом транспорте командование забыло напрочь, и если бы Уэллесли не сумел договориться с военным министром Кастлри о найме возничих в Ирландии вместе с лошадьми, то его положение после высадки стало бы незавидным. 20 июня 1808 года Артур Уэллесли прибыл на первом корабле в Испанию и высадился в Ла-Корунье. Однако большую часть своего войска он высадил в устье реки Мондего примерно в 50 км от Коимбры. Это оказалось возможным благодаря тому, что группа португальских патриотов захватила форт Фигейра-да-Фош, изгнала французский гарнизон и удерживала его до подхода британских пехотинцев. Высадка англичан продолжалась с 1 по 5 августа. К этому моменту Уэллесли уже знал, что он находится в тройном подчинении у генералов Гарри Беррарда (1755-1813), Хью Далримпла (1750-1830) и Брента Спенсера (1760-1828), которые должны были присматривать за строптивым юнцом (всего-то 40 лет!) и постоянно вставлять ему палки в колеса. Правда, Спенсер, только присматривал за Уэллесли, так как был вторым по званию после него и не мог ему приказывать, но хватило и двух первых. Помимо перечисленных генералов, наибольшую опасность для англичан представлял двадцатитысячный корпус генерала Жюно, укомплектованный ветеранами. Ну, и, разумеется, генералы союзных войск, испанских и португальских. Перед описанием боевых действий на Полуострове я хочу коротко остановиться на тактике противников. Перед началом сражения англичане стремились расположить свои войска на вершинах холмов или горных хребтов, укрывая большую часть солдат от огня противника на противоположном склоне. Встречая противника, англичане выстраивались в «тонкую красную линию» и по команде открывали достаточно беглый огонь по противнику. Перезаряжали свои мушкеты и ружья англичане несколько быстрее, чем французы, а строй в линию позволял вести стрельбу всем пехотинцам. Переходя в атаку, англичане преследовали врага не более чем на несколько сот ярдов, а потом возвращались на свои позиции. Французы наступали, атаковали и вели огонь, двигаясь колоннами. Это приносило им успех в войнах на Континенте, но против англичан такой способ стал давать сбои. Простой пример: сталкиваются, например, два батальона - французов и англичан численностью по 600 человек; у англичан огонь по противнику могут вести все 600 человек, а у французов - только 132. Однако никаких выводов из этого французы не делали, изыскивая различные причины своих поражений, а сам Наполеон лично с англичанами до Ватерлоо не сталкивался. Первое серьезное столкновение между англичанами и французами произошло в июле 1806 года возле местечка Мейда, Калабрия, когда отряд из 5000 англичан под командованием генерала Уильяма Стюарта (1774-1827) столкнулся с более крупным отрядом французов под командованием генерала Жана Ренье (1771-1814). Результат сражения оказался совершенно неожиданным: французы были полностью разбиты, причем более 2000 человек попали в плен, а англичане потеряли лишь 320 человек. Но на это незначительное сражение почти никто не обратил особого внимания, кроме Артура Уэллесли и нескольких сражавшихся английских офицеров, позднее отличившихся на Полуострове. [В русскоязычном Интернете встречаются указания на то, что англичанами командовал генерал Джон Стюарт (1759-1815), но это абсолютно неверно.] Уильям Стюарт в 1806 году не стал развивать свой успех, а французский ученый Карье, находившийся в составе французского отряда, написал об этом сражении в Калабрии: "Имея хорошее войско, при равном числе [француз явно скромничает, так как его соотечественников было на полторы тысячи больше], мы были разбиты за какие-то минуты – вещь неслыханная после Революции". Французы удивились и постарались забыть об этом поражении, а на гениальность Наполеона этот факт наносит ещё одно пятнышко. Следует отметить, что выученных подобным образом частей в английской армии было не слишком много – это было одной из причин того, что война на Полуострове носила такой затяжной характер. Второй важной причиной было то, что английский экспедиционный корпус численно все время значительно уступал силам французов – иногда французы имели даже десятикратный перевес, - но Уэллесли старался не слишком распылять свои силы. Значительная удаленность баз снабжения английских войск и то обстоятельство, что снабжение и подкрепления прибывали только морским путем, тоже сыграла свою роль в тактике англичан. В 1803 году на вооружение английской армии поступило изобретение капитана Генри Шрэпнела (1761-1842). Да, это была знаменитая шрапнель, её первый вариант, и Шрэпнел стал делать довольно быструю карьеру, дослужившись даже до генерала, правда, только в 1837 году. А в боевых условиях, на настоящей войне, это изобретение впервые использовали войска Артура Уэллесли на Полуострове. Вот и вернёмся к нему.

Да

“Неслыханный пирог” Князь Михаил Михайлович Долгоруков (1790-1841), будучи сосланным в Пермь, пригласил однажды на обед знатных людей этого города. Среди обильного угощения, поданного гостям, был и великолепный мясной пирог. Провожая гостей, хлебосольный хозяин сообщил им, что начинкой для "неслыханного пирога" послужило мясо его датской собаки по кличке Гарди. В качестве доказательства князь предъявил ошарашенным гостям шкуру и кости вышеназванной собаки. О дряни Ольга Александровна Долгорукова (урождённая Булгакова, 1814-1865), жена князя Александра Сергеевича Долгорукова (1809-1873), несмотря на свою довольно привлекательную внешность прославилась как сплетница, лгунья и интриганка. Их сын, Николай Александрович Долгоруков (1833-1873), изучал медицину, и это обстоятельство породило при дворе такую шутку: "Обычно врачи дают нам всякую лекарственную дрянь, а здесь дрянь подарила нам врача!" Кто хуже? Александр II однажды спросил шефа жандармов Леонтия Васильевича Дубельта (1793-1862), кого из двух врагов самодержавия он предпочитает – Герцена или князя Долгорукова? Дубельт ответил, что "по его мнению, они одинаково дурные люди". Император с ним не согласился и сказал, что "предпочитает Герцена, который хотя постоянно бранится, но, по крайней мере, иногда что-либо и предлагает дельное. Между тем как кн. Долгоруков только бранится". Александр Иванович Герцен (1812-1870). Пётр Владимирович Долгоруков (1816-1868). Женский орден - мужику После восшествия на престол Петра II (1715-1730) Александр Данилович Меншиков (1673-1729) приставил к царю своего сына Александра (1714-1764), сделав его обер-камергером и наградив орденом св. Андрея Первозванного и орденом св. Екатерины. Это был единственный случай в истории Российской Империи, когда мужчина был награждён женским орденом. Да, тут Данилыч сильно облажался в своей тяге к титулам и званиям! Несостоявшийся самоубийца Александр Петрович Апраксин (1690-1725) считался, мягко говоря, не совсем нормальным человеком. В 1720 году он бросился в ноги царевне Анне (1708-1728), дочери Петра I, будущей герцогине Голштинской, вытащил из ножен шпагу и приставил её к своему сердцу со следующими словами: "Если ты останешься глуха к моей страсти, то я убью себя!" Царевна равнодушно ответила: "Так и убей, тогда одним дураком на свете будет меньше, вот и всё!" - и вышла из комнаты. После этого Апраксин спокойно поднялся на ноги, вложил шпагу в ножны и удалился по своим делам. Путь к разводу Князь Пётр Алексеевич Апраксин (1728-1757) был женат на княжне Анне Борисовне Голицыной (1730-1811 или 1814). Он оказался слабоват здоровьем и не мог удовлетворить все желания своей супруги, которой вскоре по этой причине наскучил. Разводы в России были тогда практически невозможны, но Анна Борисовна нашла путь к достижению своей цели. Я опишу цепочку лиц, по которой она прошла, в обратном порядке. Князь Пётр Иванович Шувалов (1710-1762) был родным братом фаворита императрицы Елизаветы Петровны. Любовницей Петра Шувалова была княгиня Александра Ивановна Куракина (урождённая Панина, 1711-1786), жена князя Александра Борисовича Куракина (1687-1749). Эта самая Александра Ивановна была близкой подругой нашей Анны Борисовны и через своего очень влиятельного любовника добилась указа императрицы (без всякого там решения Синода), по которому её брак признавался расторгнутым, а ей возвращался титул княжны. В таком состоянии княжна А.Б. Голицына и прожила до самой своей смерти. Мужчин надо колотить, но... Одна из племянниц княжны Голицыной, Софья Алексеевна Голицына (1776-1815), вышла замуж за графа Армана де Сен-При (1782-1848) и стала поколачивать своего мужа. Узнав о таком поведении своей племянницы, княжна стала выговаривать ей: "Берегись, милая моя Софи! Я согласна, мужчины заслуживают того, чтоб их тузили, но ведь любому терпению приходит конец! Смотри, и твой муж может оставить тебя, как я бросила своего!" О Голицыных Во второй половине XVIII и первой половине XIX веков в Москве обосновалось великое множество князей Голицыных, которые населяли многочисленные улочки и переулки возле Тверской улицы. П.В. Долгоруков в своих записках утверждал, что число Голицыных в Москве иногда достигало 130 человек (мужеского пола, разумеется). Шутники утверждали, что во время крестин каждого младенца мужского пола старейшая из княгинь рода Голицыных брала новорожденного на руки и приговаривала: "Никогда не забывай, что ты князь Голицын! Будь глуп, будь скуп, живи в Москве близ Тверской, а умрёшь – так в Донской!" Первые персики Князь Михаил Михайлович Голицын Младший (1684-1764) прославился тем, что в царствование Елизаветы Петровны съездил послом в Персию и вывез оттуда персиковые деревья, которые посадил в своём поместье Узкое, что было в семи верстах от Москвы по Калужской дороге. Деревья прижились, стали плодоносить, и когда императрицы Елизавета или Екатерина II приезжали в Москву, князь Голицын подносил им несколько корзин с персиками, что считалось в те времена очень дорогим и изысканным подношением. Без “фон” Жизненные передряги внушили князю Василию Владимировичу Долгорукову (1667-1746) стойкую ненависть к немцам, которая особенно ярко проявилась в его бытность президентом Военной коллегии (то есть главнокомандующим) при императрице Елизавете Петровне. В прошениях, подаваемых на его имя, ни один офицер, включая генералов, не смел ставить перед своей фамилией частицу "фон". Если ему на глаза попадалась подобная бумага, то старый фельдмаршал кричал: "Колбасник!" - и бросал скомканное прошение на пол.

Друзья и враги по Хилону Известный древнегреческий философ Хилон, один из Семи мудрецов, как-то услышал оратора, похвалявшегося тем, что у него нет ни одного врага. Хилон поинтересовался у этого оратора: "Не так ли обстоит дело, что у тебя нет и ни одного друга?" Ведь Хилон считал, что вражда и дружба всегда переплетены между собой, так что если у человека нет врагов, то и друзей быть не может. Об этом рассказал Плутарх в своём сочинении “О душе”. Одежда Демосфена Известный оратор Демосфен (384-322 гг. до Р.Х.) очень тщательно следил за своим внешним видом и гардеробом. Он предпочитал носить изысканные наряды, например, хланиды и мягкие хитониски. Враги и соперники Демосфена, не надеясь превзойти его в ораторском искусстве, стали срамить его за такие женственные наряды и даже распускали грязные слухи о том, что он не совсем мужчина. [Хланида (не путать с хламидой) – это тонкий верхний плащ из мягкой шерстяной ткани; их обычно носили женщины и юноши; у мужчин хланида считалась признаком изнеженности. Хитониск – это укороченный хитон из тонкой ткани, который одевался прямо на тело, нечто вроде нижнего белья; первоначально его носили только женщины, но затем он получил распространение и у мужчин.] Гортал против Торквата В 62 году до Р.Х. по обвинению в причастности к заговору Катилины был привлечён к суду Публий Корнелий Сулла, племянник знаменитого диктатора Луция Корнелия Суллы (138-78 гг. до Р.Х.). Защитниками Суллы стали Марк Туллий Цицерон (106-43 гг. до Р.Х.) и Квинт Гортензий Гортал (114-50 гг. до Р.Х.). На судебном заседании против Суллы выступил Луций Манлий Торкват, сын консула 65 года до Р.Х. тоже Луция Манлия Торквата; он был грубым и необразованным человеком. Так как особых доказательств вины Суллы у него не было, то он обрушился на его защитников, в частности, Луций Торкват стал говорить, что Квинт Гортензий даже не актёр, а танцовщица и, желая опозорить оппонента, стал называть его по имени известной плясуньи Дионисией. На эту издевательскую речь Гортензий тихим и мягким голосом спокойно ответил: "Дионисией предпочитаю быть, Дионисией, нежели подобным тебе, Торкват, чуждый музам, чуждый Афродите, чуждый Дионису". Метелл о браке Квинт Цецилий Метелл получил прозвище Македонский в 146 году до Р.Х. после триумфа за присоединение Македонии к Республике. В 143 году он был избран консулом, а 131 году – цензором. Исполняя цензорские обязанности, Метелл боролся за увеличение численности населения Республики и издал постановление о том, что все совершеннолетние граждане должны вступать в брак с целью рождения детей. В своей речи на народном собрании Метелл, в частности, сказал: "Квириты, если бы мы могли [обойтись] без жён, то все мы избегали бы этой напасти. Но поскольку природа так распорядилась, что и с ними не вполне удобно, и без них жить никак нельзя, то следует заботиться скорее о постоянном благе, чем о кратком удовольствии". Лаида Младшая и Лаида Старшая Известная афинская гетера Лаида Младшая, родом с Сицилии, очень дорого брала за свои услуги. Одно время она была то ли любовницей, то ли рабыней известного художника Апеллеса (370-306 гг. до Р.Х.). Однажды к ней тайком явился Демосфен, но Лаида запросила за свои услуги десять тысяч драхм (1 драхма содержала тогда 4,37 г серебра). Поражённый величиной запрошенной суммы, Демосфен развернулся и, уходя, сказал: "Я не покупаю раскаяние за десять тысяч драхм". Эту Лаиду Младшую следует отличать от Лаиды Старшей, которая была родом из Коринфа. Одно время Лаида Старшая была любовницей известного философа Аристиппа (435-355). Древнегреческий писатель Сотион в своём сочинении о философских учениях упоминает эту Лаиду: "Коринфянка Лаида благодаря изяществу и прелестной внешности зарабатывала огромные деньги, и к ней толпами стекались со всей Греции богатые люди, и допускался только тот, кто давал то, что она попросила; просила же она чрезмерно много". Отсюда, по словам Сотиона, у греков появилась поговорка: "Не всякому мужу в Коринф плавание". Потому что напрасно прибывал в Коринф тот, кто был не в состоянии дать Лаиде того, что она запрашивала. Приказы исполняй! Публий Лициний Красс Муциан (?-130 гг. до Р.Х.) был консулом 131 года до Р.Х. и отправился в провинцию Азия для подавления восстания Аристоника. Во время осады города Левки ему понадобилось длинное и крепкое бревно для изготовления тарана, чтобы разрушить крепостную стену. Он написал письмо к магистрату города Миласа, бывшего союзником и другом римского народа, с просьбой, чтобы из двух подходящих брёвен, которые он у них видел, ему прислали бы большее. Магистрат Миласа посчитал, что для изготовления тарана лучше подойдёт меньшее из двух брёвен, да и транспортировать его легче; вот он и прислал меньшее из двух брёвен. Красс вызвал этого магистрата и расспросил, почему тот прислал не то, что он приказывал. Проигнорировав все доводы магистрата, Красс приказал сорвать с него одежды и высечь розгами. Красс справедливо посчитал, что будет нарушаться всякое уважение к приказывающему, если кто-либо вместо выполнения приказа будет отвечать не должным повиновением, а собственным непрошенным решением. Стойкость Сократа Известно, что Сократ тратил много усилий и времени для укрепления своей выносливости. Римский писатель Авл Геллий (130-180 гг.) сообщает, что среди многочисленных упражнений Сократа было и такое: "Говорят, он часто стоял неподвижно весь день и ночь от восхода до восхода солнца, не смыкая глаз, без движения, на одном и том же месте, обратив лицо и взор в одну точку, погрузившись в размышления, так, словно его разум и дух в это время неким образом отходили от тела". Это подтверждает известный философ и ритор Фаворин (81-150 гг.), рассуждая о стойкости Сократа: "Часто от солнца до солнца он оставался в позе более прямостойкой, чем древесный ствол".

Случай на охоте Эта история рассказана писателем Проспером Мериме. Как-то осенью великосветское общество охотилось, и герцог Орлеанский, сын короля Луи-Филиппа, свалился в лужу. Герцог нашёл уединённый домик, затопил камин и уселся в ожидании, пока его одежда просохнет, а сам остался практически голым. Внезапно в домик входит мадам С, падает в ноги принцу и говорит: "Ах, принц! Я не могу больше сопротивляться любви!" Эта брюнетка была восхитительна в своём охотничьем наряде, и герцог не стал медлить. Сорвав с дамы одежду (но не сапоги!), он опрокинул мадам С на стол, но испытал, по словам Мериме, "огромное разочарование, так как волосы оказались рыжими и липкими. Она забыла их покрасить, как покрасила свою шевелюру". Однако герцог Орлеанский не отступил и исполнил свой монарший долг по отношению к верноподданной даме. Вскоре одежда герцога высохла, и они по отдельности присоединились к остальным охотникам. На следующий день герцог Орлеанский получил короткую записку: "Моей подруге срочно требуется 3000 франков, но она не может попросить их у мужа, и у меня их тоже нет. Я прибегаю к Вам, мой принц, к вашей неисчерпаемой щедрости... [И т.д.]" Герцог положил 3000 франков в конверт, передал их пажу мадам С, но с этих пор зарёкся оставаться наедине с “порядочными женщинами”. Проделка лорда Монтегю В своё время король Джеймс I недостаточно оценил услуги лорда Монтегю. Однажды к королю явился некий шотландский дворянин с просьбой о награде. Джеймс I уже несколько раз отказывал ему в аудиенции, поэтому Монтегю сказал королю: "Государь, на сей раз вам от него не уйти. Человек этот вас не знает, на мне ваш орден [орден Подвязки]; я притворюсь Королем, а вы станете позади меня". Когда шотландец изложил свою просьбу, Монтегю ему ответил: "Вам не следует удивляться, что я ничего для вас не сделал, ведь я ничего не сделал ещё и для Монтегю, который оказал мне столько услуг". Король оценил шутку, сказав: "Отойдите-ка в сторонку, хватит вам играть". Кстати... В 1851 году впервые в одной стране, а именно, в Англии, численность городского населения превысила численность сельского населения и стала обгонять его. В том же году в Лондоне прошла первая Всемирная выставка. Нравственность по Мирабо Когда Мирабо избирался в депутаты Национального собрания в Провансе, он приставил к одному из ораторов, агитировавших за него, соглядатая, так как был не совсем уверен в верности оратора. Соглядатаю был дан наказ заколоть этого оратора, если он станет поддерживать другую кандидатуру. Мирабо не скрывал этого случая и подтвердил в кругу знакомых, что соглядатай убил бы того оратора. Все ужаснулись: “Но это было бы ужасное злодейство”. На что Мирабо ответил фразой, ставшей потом поговоркой: "О, в революциях, мелкая нравственность убивает большую". (“La petite morale tue la grande”). Оставьте хоть что-нибудь! В молодости граф Мирабо любил выпить. Старший брат как-то упрекнул его за такое пристрастие, на что Мирабо только рассмеялся: "Помилуйте, на что вы жалуетесь? Из всех возможных пороков, которые семейство наше присвоило себе, только этот вы оставили на мою долю". Где 30 сребряников? Все знают, что за предательство Христа Иуда получил 30 сребряников (серебренников). Но что же стало с этими деньгами после смерти Иуды? По преданию, на эти деньги в Иерусалиме был куплен участок земли, называвшийся “земля горшечника”. На нём было устроено кладбище для бедняков и неимущих. “Четвёртое сословие” В первой половине XIX века прессу одно время называли “четвёртым сословием”. Например, в 1821 году английский писатель Уильям Хезлит так сказал о журналисте У. Коббате: "Он являет собой нечто вроде четвёртого сословия в политической жизни страны". Чуть позже, в 1828 году, Томас Маколей уже определённо писал: "Галерея, где сидят репортёры, представляет четвёртое сословие этой страны". “Гром Меттерниха” Однажды во время Венского конгресса на одном из приёмов князь Меттерних сопровождал австрийскую императрицу Марию Людовику, в один из моментов не смог удержаться и издал очень громкий звук. Императрица восприняла случившееся как личное оскорбление и лишила Меттерниха своего расположения до конца своей недолгой жизни. А в политической жизни всего мира появилось ироническое выражение “гром Меттерниха”. Семейное прозвище Гюстава Флобера очень долго преследовало семейное прозвище – l’idiot. Ведь он был нелюбимым ребёнком в семье, у него было замедленное развитие, и на фоне других детей своего семейства Гюстав считался дурачком. На зеркало неча пенять... Когда Мериме в 1844 году опубликовал новеллу “Арсена Гийо”, во Франции разгорелся настоящий скандал. Сюжет новеллы был основан на истории жизни реальной актрисы Селины Кайо, которая меняла своих покровителей, надеясь попасть в высшее общество. Мериме тоже был одним из проходных любовников Селины, но актрису интересовали только состоятельные господа. Хотя Мериме и утверждал, что действие новеллы происходит во времена Карла X, т.е. в период 1824-1830 годов, несколько знатных дам узнали в героине новеллы самих себя, а их разгневанные любовники хором обвиняли писателя в аморальности. По поводу этого скандала Мериме даже написал своей приятельнице графине Монтихо, матери будущей императрицы Евгении: "Три или четыре неверных жены из знатных разгневанно кричали, и им хором вторили их бывшие любовники. Г-н де Кюстин сказал г-же де Рекамье, которая тоже бросала в меня камни, что в этой грязной истории не хватает лишь сцены в борделе". Указатель имён Джеймс I (1566-1625). Карл X (1757-1836). Астольф де Кюстин (1790-1857). Томас Маколей (1800-1859). Императрица Мария Людовика (1788-1816). Проспер Мериме (1803-1870). Клеменс Меттерних (1773-1859). Оноре Габриель де Мирабо (1749-1791). Сидни Монтегю (?-1644). Графиня Мария Мануэла Монтихо (1794-1879). Императрица Евгения Монтихо (1826-1920). Жюли Рекамье (1777-1849). Луи-Филипп (1773-1850). Фердинанд Филипп, герцог Орлеанский (1810-1842). Гюстав Флобер (1821-1880). Уильям Хезлит (1778-1830).

Анекдоты о литераторах Визит Фофанова (стихи) Как-то вечером в декабре 1887 года к переводчику Фидлеру пришёл поэт Фофанов. Вот что пишет об их первой встрече Фидлер: "Разговор почти полностью пришлось вести мне одному, потому что он давал лишь односложные ответы, а в основном молча пялился на моего "Кольцова". Да и в обществе, например, у Ясинского, я обычно видел его лишь безмолвно сидящим в углу дивана". Дальше их беседа протекала следующим образом. Фидлер: "Скажите, стихотворение "С плачем ребёнок родился на свет...", - действительно Ваше от начала и до конца?" Фофанов в ответ что-то хмыкнул. Фидлер настаивал: "Думаю, всё же не Ваше!" Фофанов: "Идея заимствована у одного восточного поэта". Фидлер: "А Вы не ошиблись? Точно такое же четверостишие есть у Уланда". Фофанов: "Я лишь с трудом могу читать и понимать немецкие книги, а кто такой Уланд - знать не знаю". Фидлер: "А как имя восточного поэта?" Фофанов: "Не помню". Визит Фофанова (альбом) Потом Фидлер стал показывать Фофанову свой альбом с портретами литераторов, и тот начал его медленно листать. Фидлер записывает в своём дневнике: "Каждый женский портрет он разглядывал с величайшим безразличием, даже на секунду не задерживая на нём внимания; зато каждый мужской портрет, особенно если изображён был безбородый юноша, неизменно пробуждал в нём живой интерес; он спрашивал, кто это и как зовут, и в глазах его мелькали сладострастные искорки". Боденштедт себя хвалит С.А. Венгеров в Вене познакомился с известным немецким писателем и переводчиком Фридрихом Боденштедтом, который был в тот вечер навеселе и сразу же начал хвастаться: "Наука о России кончится здесь с моей смертью... В Германии меня знает каждый ребёнок!.. Моя поездка в Амернику [в 1881 году] напоминала триумфальное шествие. Я приехал в Милуоки в 11 часов вечера, и меня ждала уже огромная толпа в десять тысяч человек... За одну строчку мне платят сто гульденов!.. Мою книгу об Америке читают во всём мире!.." По словам Венгерова Боденштедт Тургенева и Л. Толстого назвал шутами. Проделка на танцах Виктор Иванович Бибиков рассказывал о скандале, произошедшем на юбилее у Якова Полонского: "А было так: начались танцы. Аверкиев, выпив лишнего, подошёл ко мне, поднял меня на руки, как ребёнка (он невероятно силён), перенёс на глазах у публики, онемевшей от ужаса, с одного конца зала в другой, и опустил на ноги перед какой-то молоденькой девушкой со словами:"Вот вам, барышня, кавалер для кадрили". Писемский и собачка Николай Филиппович Христианович рассказывал следующую историю: "У меня был щенок, совсем маленький, ещё зубы не прорезались. А тут вернулся из-за границы Писемский и заходит ко мне. Собачка залаяла на него, он прыгнул на диван и закричал в страхе:"Вот проклятые собаки! Как спокойно чувствовал я себя в Германии, там все они бегают в намордниках. А в России намордники одевают только на писателей!" Недосягаемая дева Аполлона Григорьева Про Аполлона Григорьева Полонский рассказывал так: "Как известно, белая горячка имеет три стадии: в первой мерещатся чёртики, во второй - зелёный змий, а венец всему – адская дева. Но добраться до этого завершительного состояния удавалось лишь немногим счастливцам; апоплексический удар наступает обычно уже на втором этапе. Идеалом Григорьева была последняя стадия, и он не раз жаловался мне, что всё ещё не может достичь её. Он пил словно изнурённый жаждой, с какой-то невероятной жадностью - но так и умер, не узрев адской девы". Несколько характеристик Христианович в 1888 году дал Фидлеру характеристики некоторых русских писателей: "С Гончаровым невозможно разговаривать: либо жалуется на свои болезни, либо говорит о своих романах. Достоевский всегда проповедовал терпимость, но был нетерпимейшим человеком на свете, не признававший рядом с собой никаких других богов. Островский в разговоре бывает прямо-таки невыносим; он говорит каждому:"Что вы в этом понимаете?!" Если кто-то назовёт портвейн в стакане портвейном, он непременно возразит и скажет, что это херес. Начнёшь доказывать обратное - перебьёт возгласом: "Во-первых, вы изменили своё мнение, ибо сперва утверждали, что это херес, а теперь утверждаете, что это портвейн; а, во-вторых, вы всегда возражаете: я ведь сказал, что это портвейн, а вы по незнанию, говорили, что херес!" Своё изложение Христианович закончил фразой: "Никто так не завистлив к своему ближнему, как русский писатель!" Указатель имён Дмитрий Васильевич Аверкиев (1836-1895), русский драматург и писатель. Виктор Иванович Бибиков (1863-1892), русский писатель. Фридрих Боденштедт (1819-1892), немецкий писатель, поэт и переводчик. Семён Афанасьевич Венгеров (1855-1920), историк литературы, библиограф и литературный критик. Иван Александрович Гончаров (1812-1891), русский писатель. Аполлон Александрович Григорьев (1822-1864), русский поэт. Фёдор Михайлович Достоевский (1821-1881). Анатолий Иванович Леман (1859-1913), русский писатель. Александр Николаевич Островский (1823-1886), русский драматург. Алексей Феофилактович Писемский (1820-1881), русский писатель. Яков Петрович Полонский (1819-1898), русский поэт. Лев Николаевич Толстой (1828-1910). Иван Сергеевич Тургенев (1818-1883). Людвиг Уланд (1787-1862), немецкий поэт. Фёдор Фёдорович [Фридрих Людвиг Конрад] Фидлер (1859-1917), переводчик русской поэзии на немецкий язык. Константин Михайлович Фофанов (1862-1911), русский поэт. Николай Филиппович Христианович (1828-1890), русский музыкант и писатель (о музыке). Иероним Иеронимович Ясинский (1850-1931), русский писатель и журналист.

Думаю, что это чистая Европа (кроме черешкового, он как раз, возможно, кочевнический).

Лот «Наконечник стрелы. Орда\\+ бонус»

10 мая 1836 года Удивительные дела! Петербург, насколько известно, не на военном положении, а Павлова ведено судить и осудить в двадцать четыре часа военным судом. Его судили и осудили. Палач переломил над его головою шпагу, или, лучше сказать, на его голове, потому что он пробил ему голову. Публика страшно восстала против Павлова как “гнусного убийцы”, а министр народного просвещения наложил эмбарго на все французские романы и повести, особенно Дюма, считая их виновными в убийстве Апрелева. Ведь доказывал же Магницкий, что книга Куницына “Естественное право”, напечатанная по-русски и в Петербурге, вызвала революцию в Неаполе. Павлова, как сказано, судили и осудили в двадцать четыре часа. Между тем вот что открылось. Апрелев шесть лет тому назад обольстил сестру Павлова, прижил с нею двух детей, обещал жениться. Павлов-брат требовал этого от него именем чести, именем своего оскорблённого семейства. Но дело затягивалось, и Павлов послал Апрелеву вызов на дуэль. Вместо ответа Апрелев объявил, что намерен жениться, но не на сестре Павлова, а на другой девушке. Павлов написал письмо матери невесты, в котором уведомлял её, что Апрелев уже не свободен. Мать, гордая, надменная аристократка, отвечала на это, что девицу Павлову и её детей можно удовлетворить деньгами. Ещё другое письмо написал Павлов Апрелеву накануне свадьбы. Он писал: "Если ты настолько подл, что не хочешь со мной разделаться обыкновенным способом между порядочными людьми, то я убью тебя под венцом". Военный суд очень не понравился публике. Теперь Павлова приказано сослать на Кавказ солдатом с выслугою. Ещё благородная черта его. Во время суда от него требовали именем Государя, чтобы он открыл настоящую причину своего необычайного поступка. За это ему обещали снисхождение. Он отвечал: «Причину моего поступка может понять и оценить только Бог, который и рассудит меня с Апрелевым». После уже, испив до дна чашу наказания, он сдался на желание Государя и ему одному согласился всё открыть. К нему послали флигель-адъютанта. Павлов вручил ему письмо к Государю, в котором излагал всё, как было. Михаил Леонтьевич Магницкий (1778-1844) – видный деятель эпохи царствования Александра I: Симбирский губернатор 1817-1819 гг., попечитель Казанского учебного округа в 1819-1826 гг. Александр Петрович Куницын (1783-1840) – русский юрист. 25 октября 1836 года Ужасная суматоха в цензуре и в литературе. В 15 номере “Телескопа” напечатана статья под заглавием “Философские письма”. Статья написана прекрасно; автор её Чаадаев. Но в ней весь наш русский быт выставлен в самом мрачном виде. Политика, нравственность, даже религия представлены как дикое, уродливое исключение из общих законов человечества. Непостижимо, как цензор Болдырев пропустил её. Разумеется, в публике поднялся шум. Журнал запрещён. Болдырев, который одновременно был профессором и ректором Московского университета, отрешён от всех должностей. Теперь его вместе с Надеждиным, издателем “Телескопа”, везут сюда для ответа. Алексей Васильевич Болдырев (1780-1842) - ректор МГУ и цензор. Пётр Яковлевич Чаадаев (1794-1856) — русский философ и публицист. Николай Иванович Надеждин (1804-1856) – русский журналист и издатель. 21 января 1837 года Вечер провел у Плетнёва. Там был Пушкин; он всё ещё на меня дуется. Он сделался большим аристократом. Как обидно, что он так мало ценит себя как человека и поэта и стучится в один замкнутый кружок общества, тогда как мог бы безраздельно царить над всем обществом. Он хочет прежде всего быть барином, но ведь у нас барин тот, у кого больше дохода. К нему так не идёт этот жеманный тон, эта утонченная спесь в обращении, которую завтра же может безвозвратно сбить опала. А ведь он умный человек, помимо своего таланта. Он, например, сегодня много говорил дельного и, между прочим, тонкого о русском языке. Он сознавался также, что историю Петра пока нельзя писать, то есть её не позволят печатать. Видно, что он много читал о Петре. Пётр Александрович Плетнёв (1791-1865) — русский критик и поэт. 29 января 1837 года Важное и в высшей степени печальное происшествие для нашей литературы: Пушкин умер сегодня от раны, полученной на дуэли. Вчера вечером был у Плетнёва; от него от первого услышал об этой трагедии. В Пушкина выстрелил сперва противник, Дантес, кавалергардский офицер; пуля попала ему в живот. Пушкин, однако, успел отвечать ему выстрелом, который раздробил тому руку. Сегодня Пушкина уже нет на свете. Подробностей всего я ещё хорошо не слыхал. Одно несомненно: мы понесли горестную, невознаградимую потерю. Последние произведения Пушкина признавались некоторыми слабее прежних, но это могло быть в нём эпохою переворота, следствием внутренней революции, после которой для него мог настать период нового величия. Бедный Пушкин! Вот чем заплатил он за право гражданства в этих аристократических салонах, где расточал своё время и дарование! Тебе следовало идти путем человечества, а не касты; сделавшись членом последней, ты уже не мог не повиноваться законам её. А ты был призван к высшему служению. Жорж Шарль д'Антес (Геккерн, 1812-1895). 30 января 1837 года Какой шум, какая неурядица во мнениях о Пушкине! Это уже не одна чёрная заплата на ветхом рубище певца, но тысячи заплат, красных, белых, чёрных, всех цветов и оттенков. Вот, однако, сведения о его смерти, почёрпнутые из самого чистого источника. Дантес - пустой человек, но ловкий, любезный француз, блиставший в наших салонах звездой первой величины. Он ездил в дом к Пушкину. Известно, что жена поэта красавица. Дантес, по праву француза и жителя салонов, фамильярно обращался с нею, а она не имела довольно такта, чтобы провести между ним и собою черту, за которую мужчина не должен никогда переходить в сношениях с женщиною, ему не принадлежащею. А в обществе всегда бывают люди, питающиеся репутациями ближних: они обрадовались случаю и пустили молву о связи Дантеса с женою Пушкина. Это дошло до последнего и, конечно, взволновало и без того тревожную душу поэта. Он запретил Дантесу ездить к себе. Этот оскорбился и отвечал, что он ездит не для жены, а для свояченицы Пушкина, в которую влюблён. Тогда Пушкин потребовал, чтобы он женился на молодой девушке, и сватовство состоялось. Между тем поэт несколько дней подряд получал письма от неизвестных лиц, в которых его поздравляли с рогами. В одном письме даже прислали ему патент на звание члена в обществе мужей-рогоносцев, за мнимою подписью президента Нарышкина. Сверх того барон Геккерен, усыновивший Дантеса, был очень недоволен его браком на свояченице Пушкина, которая, говорят, старше своего жениха и без состояния. Геккерену приписывают даже следующие слова: "Пушкин думает, что он этой свадьбой разлучил Дантеса со своей женою. Напротив, он только сблизил их благодаря новому родству". Пушкин взбесился и написал Геккерену письмо, полное оскорблений. Он требовал, чтобы тот по праву отца унял молодого человека. Письмо, разумеется, было прочитано Дантесом - он потребовал удовлетворения, и дело окончилось за городом, на расстоянии десяти шагов. Дантес стрелял первый. Пушкин упал. Дантес к нему подбежал, но поэт, собрав силы, велел противнику вернуться к барьеру, прицелился в сердце, но попал в руку, которую тот, по неловкому движению или из предосторожности, положил на грудь. Пушкин ранен в живот, пуля задела желудок. Когда его привезли домой, он позвал жену, детей, благословил их и поручил Арендту просить государя не оставить их и простить Данзаса, своего секунданта. Государь написал ему собственноручное письмо, обещался призреть его семью, а для Данзаса сделать все, что будет возможно. Кроме того, просил его перед смертью исполнить всё, что предписывает долг христианина. Пушкин потребовал священника. Он умер 29-го, в пятницу, в три часа пополудни. В приемной его с утра до вечера толпились посетители, приходившие узнать о его состоянии. Принуждены были выставлять бюллетени. Дмитрий Львович Нарышкин (1764-1838) – обер-егермейстер, чья жена была любовницей Александра I. Константин Карлович Данзас (1801-1870) – офицер, лицейский товарищ Пушкина. Луи Якоб Теодор ван Геккерен (1792-1884) — голландский дипломат, барон. Николай Фёдорович Арендт (1785-1859) — лейб-медик Николая I. 31 января 1837 года Сегодня был у министра. Он очень занят укрощением громких воплей по случаю смерти Пушкина. Он, между прочим, недоволен пышною похвалою, напечатанною в “Литературных прибавлениях к “Русскому инвалиду”. Итак, Уваров и мёртвому Пушкину не может простить “Выздоровления Лукулла”. Сию минуту получил предписание председателя цензурного комитета не позволять ничего печатать о Пушкине, не представив сначала статьи ему или министру. Завтра похороны. Я получил билет. 7 февраля 1837 года Похороны Пушкина. Это были действительно народные похороны. Всё, что сколько-нибудь читает и мыслит в Петербурге, - всё стеклось к церкви, где отпевали поэта. Это происходило в Конюшенной. Площадь была усеяна экипажами и публикою, но среди последней - ни одного тулупа или зипуна. Церковь была наполнена знатью. Весь дипломатический корпус присутствовал. Впускали в церковь только тех, которые были в мундирах или с билетом. На всех лицах лежала печаль - по крайней мере, наружная. Возле меня стояли: барон Розен, В.И. Карлгоф, Кукольник и Плетнёв. Я прощался с Пушкиным: "И был странен тихий мир его чела". [У Пушкина в VI главе “Евгения Онегина” несколько иначе: «Недвижим он лежал и странен Был томный мир его чела».] Впрочем, лицо уже значительно изменилось: его успело коснуться разрушение. Мы вышли из церкви с Кукольником. «Утешительно, по крайней мере, что мы всё-таки подвинулись вперед,» - сказал он, указывая на толпу, пришедшую поклониться праху одного из лучших своих сынов. Ободовский (Платон) упал ко мне на грудь, рыдая как дитя. Тут же, по обыкновению, были и нелепейшие распоряжения. Народ обманули: сказали, что Пушкина будут отпевать в Исаакиевском соборе, - так было означено и на билетах, а между тем тело было из квартиры вынесено ночью, тайком, и поставлено в Конюшенной церкви. В Университете получено строгое предписание, чтобы профессора не отлучались от своих кафедр и студенты присутствовали бы на лекциях. Я не удержался и выразил попечителю свое прискорбие по этому поводу. Русские не могут оплакивать своего согражданина, сделавшего им честь своим существованием! Иностранцы приходили поклониться поэту в гробу, а профессорам университета и русскому юношеству это воспрещено. Они тайком, как воры, должны были прокрадываться к нему. Попечитель мне сказал, что студентам лучше не быть на похоронах: они могли бы собраться в корпорации, нести гроб Пушкина - могли бы “пересолить”, как он выразился. Греч получил строгий выговор от Бенкендорфа за слова, напечатанные в “Северной пчеле”: "Россия обязана Пушкину благодарностью за 22-летние заслуги его на поприще словесности". Краевский, редактор “Литературных прибавлений к “Русскому инвалиду”, тоже имел неприятности за несколько строк, напечатанных в похвалу поэту. Я получил приказание вымарать совсем несколько таких же строк, назначавшихся для “Библиотеки для чтения”. И все это делалось среди всеобщего участия к умершему, среди всеобщего глубокого сожаления. Боялись - но чего? Церемония кончилась в половине первого. Я поехал на лекцию. Но вместо очередной лекции я читал студентам о заслугах Пушкина. Будь что будет! Барон Егор Фёдорович Розен (1800-1860) — русский поэт и литературный критик. Вильгельм Иванович Карлгоф (1799-1841) — русский писатель, генерал-майор. Платон Григорьевич Ободовский (1803-1864) — русский писатель. Николай Иванович Греч (1787-1867) — русский писатель и издатель. Андрей Александрович Краевский (1810-1889) — русский журналист и издатель. 12 февраля 1837 года До меня дошли из верных источников сведения о последних минутах Пушкина. Он умер честно, как человек. Как только пуля впилась ему во внутренности, он понял, что это поцелуй смерти. Он не стонал, а когда доктор Даль ему это посоветовал, отвечал: «Ужели нельзя превозмочь этого вздора? К тому же мои стоны встревожили бы жену». Беспрестанно спрашивал он у Даля: "Скоро ли смерть?" И очень спокойно, без всякого жеманства, опровергал его, когда тот предлагал ему обычные утешения. За несколько минут до смерти он попросил приподнять себя и перевернуть на другой бок. - Жизнь кончена, - сказал он. - Что такое? - спросил Даль, не расслышав. - Жизнь кончена, - повторил Пушкин, - мне тяжело дышать. За этими словами ему стало легко, ибо он перестал дышать. Жизнь окончилась; погас огонь на алтаре. Пушкин хорошо умер. Дня через три после отпевания Пушкина, увезли тайком его в деревню. Жена моя возвращалась из Могилёва и на одной станции неподалеку от Петербурга увидела простую телегу, на телеге солому, под соломой гроб, обернутый рогожею. Три жандарма суетились на почтовом дворе, хлопотали о том, чтобы скорее перепрячь курьерских лошадей и скакать дальше с гробом. - Что это такое? - спросила моя жена у одного из находившихся здесь крестьян. - А Бог его знает что! Вишь, какой-то Пушкин убит - и его мчат на почтовых в рогоже и соломе, прости Господи - как собаку. Мера запрещения относительно того, чтобы о Пушкине ничего не писать, продолжается. Это очень волнует умы. Владимир Иванович Даль (1801-1872) — русский писатель и военный врач. 22 февраля 1837 года Был у В.А. Жуковского. Он показывал мне “Бориса Годунова” Пушкина в рукописи, с цензурою государя. Многое им вычеркнуто. Вот почему печатный “Годунов” кажется неполным, почему в нем столько пробелов, заставляющих иных критиков говорить, что пьеса эта - только собрание отрывков. Видел я также резолюцию государя насчет нового издания сочинений Пушкина. Там сказано: "Согласен, но с тем, чтобы всё найденное мною неприличным в изданных уже сочинениях было исключено, а чтобы не напечатанные ещё сочинения были строго рассмотрены".

Поль Хиндемит В 1931 году Хиндемит в Берлине пригласил Стравинского на завтрак, но когда Стравинский прибыл в назначенное время, домоправительница ему сказала, что композитор и его жена ещё не вернулись с ежедневной тренировки. Вскоре появились запыхавшиеся Хиндемиты в полотняных шортах и пробежали наверх для переодевания. Антон Веберн "Музыка для него – это тайна, которую он не пытается объяснить, в то же время для него не существует ничего, кроме музыки. Он стоит перед фризами и прочими чудесами Парфенона и восхищается “концепцией” скульптора, сопоставляя её с собственным “методом композиции... всегда одно и то же, достигаемое тысячью различных способов”. Он никогда не даёт более пространных объяснений и даже признаётся в одном из писем, что необходимость разъяснять – тяжкое испытание для него:"Для меня иногда... мучение преподавать". Веберн считал, что процессы создания музыки и её прослушивания должны быть осознанными. Он говорил, обращаясь к музыкантам: "Не пишите музыку, руководствуясь только ухом. Ваш слух всегда верно направит вас, но вы должны знать – почему". Рихард Штраус "Я хотел бы подвергнуть все оперы Штрауса любому наказанию, уготованному в чистилище для торжествующей банальности. Их музыкальный материал, дешёвый и бедный, не может заинтересовать музыканта наших дней. Занимающая теперь такое видное место “Ариадна”? Я не выношу квартсекстаккордов Штрауса: “Ариадна” вызывает у меня желание визжать. Сам Штраус?.. Он дирижировал на премьере [“Легенды об Иосифе”] и провёл некоторое время в Париже в подготовительный период... Он был очень высокого роста, лысый, энергичный – портрет немецкого буржуа. Я наблюдал за ним на репетициях и любовался его манерой дирижировать. Его обращениям с оркестрантами, однако, нельзя было любоваться, и музыканты от души ненавидели его; но каждое корректурное замечание, которое он делал, было точным: его слух и музыкальное мастерство были безупречными". Андре Жид "Если бы я мог разделить талант Жида и его литературные произведения, я отдал бы предпочтение последним, хотя и они часто похожи на дистиллированную воду. Лучшей из его книг я считал “Путешествие в Конго”, но у меня не вызывал интереса ни дух его литературы, ни его подход к ней. Жид не настолько велик как творец, чтобы забыть грехи его натуры – как Толстой может заставить нас забывать его грехи... Его ограниченность, думаю, определялась “рассудочностью”: всё, что он делал или говорил, должно было контролироваться рассудком, в результате он утрачивал энтузиазм и не мог испытывать симпатии ко всей необъятности безрассудного и человеке и в искусстве."Лучше всё обдумать, - говорил он, - чем ошибиться из энтузиазма". Об его уме говорит ответ на просьбу назвать самого великого французского поэта: "Увы, Виктор Гюго". Точность словесных определений, свойственная ему, всегда была достойна зависти; я уважал бы его за одно это. Но на наибольшей высоте он бывал при встречах с Валери, Клоделем или Рамюзом, так как разговор тогда обязательно сворачивал на обсуждение французского языка, а в этой области он не знал соперников. Жид был очарован Пушкиным, и иногда он заглядывал на мою парижскую квартиру, чтобы поговорить об этом русском поэте и вообще обо всём русском... Кроме Пушкина и России, любимой темой его разговоров была религия... Я не знаю, как описать его наружность. Он далеко не был утончённым, и он даже подчёркивал это, одеваясь, как мелкий буржуа. И единственная его характерная черта, которую я вспоминаю, тоже была отрицательной. Когда он говорил, двигались только его губы и рот: его тело и остальные части лица оставались совершенно неподвижными и лишёнными выражения. Он улыбался небольшой улыбочкой, казавшейся мне иронической, которая могла быть, а, может, и не была – хотя я думаю, что была – знаком мучительных внутренних переживаний". В кафе с Кокто Стравинский с Жаном Кокто часто сиживали в кафе, в котором помимо еды и напитков продавали почтовые марки. Однажды подошедший официант предложил: "Коньяку, господа?" Кокто ответил: "Non, merci, je prefere les timbres". ["Нет, спасибо, я предпочитаю..."] По-французски слово “timbres” означает и “почтовые марки”, и “тембры”. Томас Манн Томас Манн утверждал, что музыка – самое далёкое от жизни искусство, которое не требует никакого опыта. Он был давно знаком со Стравинским, который даёт следующий портрет писателя: "У Манна был типичный вид профессора с характерными чертами – прямой, почти негнущейся шеей и левой рукой, почти всегда засунутой в карман пиджака... Томас Манн был достойным человеком, то есть мужественным, терпеливым, любезным, откровенным; думаю, что он, кроме того, был большим пессимистом". Томас Манн оставил воспоминания об одном вечере, проведённом с четой Стравинских в Голливуде: "Мы говорили о Жиде – Стравинский высказывал свои мысли на немецком, французском и английском языках – затем о литературных “вероисповеданиях” как продукте различных культурных сфер – греко-православной, латинско-католической и протестантской. По мнению Стравинского, учение Толстого является, по сути, немецким и протестантским... Жена Стравинского – “русская красавица”, красивая во всём; это специфически русский тип красоты, в котором обаяние достигает вершины". Последнее утверждение Томаса Манна Игорь Стравинский прокомментировал так: "Моя жена, Вера де Боссе, действительно красива, но в ней нет ни капельки русской крови". Из всего семейства Боссе только Вера ставила возле своей фамилии аристократическую частицу "де", на которую Боссе не имели никаких прав. Указатель имён Вера Артуровна де Боссе ( в замужестве Люри, Шиллинг, Судейкина и Стравинская, 1889-1982). Поль Валери (1871-1945). Антон Веберн (1883-1945). Виктор Гюго (1802-1885). Андре Жид (1869-1951). Поль Клодель (1868-1955). Жан Кокто (1889-1963). Томас Манн (1875-1955). Шарль Рамюз (1878-1947). Поль Хиндемит (1895-1963). Рихард Штраус (1864-1949).

Старая собака В конце 1922 года, незадолго до своего отъезда из России, Георгий Адамович побывал на каком-то вечере в Доме искусств на Мойке, по окончании которого все расселись за столиками с напитками и закусками. Вскоре Ахматова встала и направилась к выходу. Адамович нагнал её и стал говорить ей комплименты, в основном, о её внешности. Ахматова печально улыбнулась, протянула ему руку и вполголоса сказала: "Стара собака стала..." О Сергее Соловьёве Никита Струве во время их бесед в Париже спросил Ахматову о судьбе поэта и переводчика Сергея Соловьёва. Ахматова задумалась, переспросила: "А вам это действительно интересно? Рассказать? Это страшная история... Его взяли в 1937 году, в тюрьме он сошёл с ума, как почти все у нас, жил на попечении дочерей, в каждом стуке ему казалось, что для него готовят виселицу... А как-то раз он выбежал полуодетый на улицу и спросил первого попавшегося милиционера:"Я знаю, что меня должны расстрелять, но не знаю, куда нужно идти". А тот ему ответил: "Не беспокойтесь, товарищ, когда нужно будет, за вами пришлют". Ну, а потом он умер, что называется, своею смертью". На некоторые неточности в рассказе Ахматовой прошу не обращать внимания: ведь мы встречаемся именно с Ахматовой. Трудности перевода Однажды Анна Ахматова пожаловалась на то, что ей приходится переводить с разных языков народов СССР поэтесс, которые ей же подражают: "Омерзительнейшая работа!" Кто кого бросил? Однажды поздно вечером Ахматова позвонила Семёну Липкину и попросила того срочно приехать к ней. Взволнованный Липкин застал Ахматову нервно ходящей по комнате; она сунула ему в руки русский зарубежный журнал и приказала: "Читайте!" От волнения Липкин не запомнил ни названия журнала, ни автора статьи, но он запомнил главное: в статье говорилось о том, что Николай Гумилёв бросил великого поэта Анну Ахматову ради хорошенькой, но пустой Ани Энгельгардт. Липкин не знал, как реагировать на такую безобидную статью, но на всякий случай сказал: "Нехорошо вмешиваться в личную жизнь поэта, слава Богу, живого". На это Ахматова с гневом проговорила: "Какой вздор! При чём тут личная жизнь? Не Николай Степанович бросил меня, а я бросила Николая Степановича". Потомок Тамерлана Однажды Ахматова совершенно серьёзно и с гордостью начала объяснять Липкину свою родословную: "Моя прародительница Ахматова была в родстве с князьями Юсуповыми. А Юсуповы – ветвь от потомков Тамерлана. Сам же Тамерлан был потомком Чингисхана. Следовательно, Чингисхан – мой предок". Липкин на следующий день принёс Ахматовой "Автобиографию" Тамерлана в переводе блестящего востоковеда В.А. Панова, с его же статьёй и комментариями к тексту. Панов категорически отрицал претензии Тимура на родство с Чингисханом: "Это обычная манера генеалогий "Автобиографии" – сближать "героя" с великим родоначальником". Ахматова была недовольна, но всё же примирилась с тем, что она не потомок Чингисхана: "Быть потомком Тамерлана тоже неплохо". Поэт-дитя Когда Ахматова приезжала в Москву, то она любила останавливаться на Ордынке в квартире Ардовых. Как-то Липкин пришёл на Ордынку и застал у Ахматовой Бориса Пастернака, который никак не мог закончить свой визит и всё время говорил почему-то о Голсуорси. Он называл “Сагу о Форсайтах” нудной, тягучей и даже мёртвой книгой. Вскоре Пастернак ушёл, а Ахматова развеселилась: "Вы догадываетесь, почему Борисик вдруг набросился на Голсуорси? Нет? Когда-то, много лет назад, английские студенты выдвинули Пастернака на соискание Нобелевской премии, но получил её Голсуорси". Липкин возразил: "Анна Андреевна, помилуйте, разве это пристало такому великому поэту?" Ахматова, уже спокойно, пояснила: "Великий этот поэт - совершенное дитя". Такой разговор происходил задолго до присуждения Пастернаку Нобелевской премии. Разбор женской поэзии Примерно в 1958 году Ахматова приехала в гости к Липкину на такси. Они выпили по паре рюмок водки (Ахматова больше пить не стала, а Липкин продолжал) и Ахматова прочитала главу из своей “Поэмы без героя”. Липкин немедленно рассыпался в комплиментах. В изложении самого же Липкина это выглядело примерно так: "...никто из теперешних русских поэтов не понимает с такой глубиной русскую боль, русскую жизнь, как она, что никто ещё не написал о предвоенных десятых годах, а это было очень важное, переломное для России время... Об этом времени, может быть, ещё и напишут, но пока она – первая". Анна Андреевна раскраснелась (то ли от водки, то ли от комплиментов) и похвалила Липкина за тонкое понимание стихов. Липкин же, который принял уже больше двух рюмок, никак не мог остановиться: "Так что же получается? Среди женщин – выше всех Ахматова. Ну, давайте посмотрим, кто был раньше, да и позже. Цветаеву я в счёт не беру, потому что по-настоящему мне нравятся только ее “Вёрсты” и несколько стихотворений из последующих книг; не люблю её поэм, кроме “Крысолова”, “Поэмы Горы”". Ахматова только улыбнулась, а Липкина понесло в глубины поэзии: "Была в восемнадцатом веке Бунина, родственница Ивана". Ахматова: "Её никто не читал, я тоже. Следующая!" Липкин: "Евдокия Ростопчина". Ахматова: "Это очень поверхностно". Липкин: "Каролина Павлова". Ахматова: "Ценный поэт, но не первого класса". Липкин: "Мирра Лохвицкая". Ахматова: "В ней что-то пело. Но на её стихах лежит печать эпохи безвременья – Надсон, Минский, Фофанов". Липкин с удивлением: "Кто же тогда остаётся? Одна Сафо?" Ахматова: "Сафо - это прелестный миф. Мне её читал по-гречески Вячеслав Иванов. От строк Сафо остались одни руины". Липкин: "Я, разумеется, Сафо не читал в подлиннике, только в переводах того же Вячеслава Иванова, в книге “Алкей и Сафо”. Назову последнюю - Деборд-Вальмор. Пастернак сравнил с ней Цветаеву". Ахматова завершила их разбор женской поэзии даже с какой-то горячностью: "Ещё Пушкин писал о слабости французской поэзии. Ведь ещё не было Бодлера и Верлена. А Деборд-Вальмор хотя и мила, но чересчур сентиментальна, наивна..." Мне непонятно, почему Липкин не вспомнил про Зинаиду Гиппиус. Женщина страстей Фаина Раневская хорошо знала Ахматову и вспоминала о ней так: "Она была женщиной больших страстей. Вечно увлекалась и была влюблена. Мы как-то гуляли с нею по Петрограду. Анна Андреевна шла мимо домов и, показывая на окна, говорила:"Вот там я была влюблена... А за тем окном я целовалась". Я знала объект последней любви Ахматовой. Это был внучатый племянник Всеволода Гаршина. Химик, профессор Военно-Медицинской Академии. Он предложил Ахматовой брак. Она отказалась". Нелюбимые Ахматова очень не любила двух женщин, Наталью Николаевну Пушкину и Любовь Дмитриевну Блок, и когда при ней заходил разговор об этих женщинах, Ахматова могла высказываться только с негодованием. Пушкину она даже называла агентом Дантеса. Про памятник Пушкину в Москве Ахматова говорила: "Пушкин так не стоял". Однажды Ахматова показала Раневской изображение Дантеса в каком-то старом журнале. Держа журнал на максимально далёком расстоянии от себя, словно он дурно пахнул, Ахматова с ненавистью сказала: "Нет, вы только посмотрите на это!" Рядом с Пушкиным Ахматова любила рассказывать случай, произошедший ещё за несколько лет до пушкинского юбилея в 1937 году. Однажды в Пушкинский дом пришёл бедно одетый старик, который стал жаловаться на нужду и просил ему помочь, так как он имеет отношение к Пушкину. Вскоре вокруг старика собралась целая толпа сотрудников Пушкинского дома, которые пытались выяснить, каким же образом он связан с Александром Сергеевичем. Старик некоторое время отмалчивался, а потом гордо сказал: "Я являюсь правнуком Булгарина!" Указатель имён Георгий Викторович Адамович (1894-1972). Виктор Ефимович Ардов (Зигберман, 1900-1976). Любовь Лмитриевна Блок (Менделеева, 1881-1939). Шарль Бодлер (1821-1867). Фаддей Венедиктович Булгарин (1789-1859). Анна Петровна Бунина (1774-1829). Поль Верлен (1844-1896). Зинаида Николаевна Гиппиус (1869-1945). Джон Голсуорси (1867-1933, NP по литературе 1932). Марселина Деборд-Вальмор (1786-1859). Вячеслав Иванович Иванов (1866-1949). Семён Израилевич Липкин (1911-2003). Мирра Александровна Лохвицкая (1869-1905). Минский (Николай Максимович Виленкин, 1855-1937). Семён Яковлевич Надсон (1862-1887). Каролина Карловна Павлова (Яниш, 1807-1893). Борис Леонидович Пастернак (1890-1960, NP по литературе 1958). Наталья Николаевна Пушкина (Гончарова, 1812-1863). Фаина Григорьевна Раневская (Фельдман, 1896-1984). Евдокия Петровна Ростопчина (Сушкова, 1811-1858). Сергей Михайлович Соловьёв (1885-1942). Никита Алексеевич Струве (1931- ). Тамерлан (1336-1405). Константин Яковлевич Фофанов (1862-1911). Марина Ивановна Цветаева (1892-1941). Чингисхан (1155-1227). Анна Николаевна Энгельгардт (1895-1942).

О сексуальных нравах Древнего Китая Любовь зла Хуафу Ду, представитель княжеского рода государства Сун, в 708 году до Р.Х. встретил где-то на дороге жену довольно высокопоставленного чиновника Кун Фу. Ему удалось увидеть её, и он без памяти влюбился в эту даму. Через год Хуафу Ду напал на усадьбу Кун Фу, убил этого чиновника и забрал себе его жену. Необходим наследник Правитель княжества Цзинь по имени Сянь-гун долгое время не имел наследника. Тогда в 665 году до Р.Х. он вступил в связь с младшей женой своего отца, которая и родила ему не только сына, но и дочь. Вы считаете, уважаемые читатели, что это слишком незамысловатые истории? Ну, что ж, вот вам история покруче. Похотливый князь Сюань-гун В 695 году до Р.Х. младшую жену правителя княжества Вэй соблазнил его собственный сын по имени Сюань-гун, и эта женщина родила ему сына по имени Цзи-цзы. В княжеском доме эта история никаких серьёзных последствий не имела. Значительно позднее это Цзи-цзы женился на принцессе из княжества Ци, которая оказалась настолько прекрасной, что похотливый Сюань-гун отнял эту красавицу у своего сына, и она родила ему двух сыновей. Мать Цзи-цзы так ревновала Сюань-гуна к этой красавице, что, в конце концов, повесилась. А упомянутая красавица захотела стать главной женой Сюань-гуна и стала интриговать против своего официального мужа Цзи-цзы. Ей удалось так очернить своего мужа перед Сюань-гуном, что тот подговорил двух разбойников убить собственного сына. Шекспир отдыхает! Любовник княгини В 576 году до Р.Х. некий Цин Кэ из княжества Ци (не путать со знаменитым убийцей из княжества Цинь, жившем на три столетия позже!) вступил в любовные отношения с матерью Лин-гуна, правителя этого княжества. Чаще всего он тайно посещал её в женских покоях, переодевшись в женское платье. Двое придворных узнали об этом и начали шантажировать Цин Кэ. Он пожаловался своей любовнице, которая легко сумела очернить этих придворных в глазах своего сына. В результате одного из этих придворных отправили в далёкую ссылку, а другому отрезали ноги. Фиктивное насилие В 546 году до Р.Х. вдова правителя княжества Вэй вступила в любовную связь с придворным поваром. Она опасалась, что один из управляющих нового князя может донести на неё, и велела младшей жене покойного князя выпороть себя. Потом она предъявила родственникам следы порки и обвинила управляющего в том, что тот попытался изнасиловать её, а когда она отвергла его притязания, велел её выпороть. Этого управляющего, естественно, казнили. Князь всегда прав! В 599 году до Р.Х. правитель княжества Чэнь по имени Лин вместе с двумя своими министрами вступил в любовные отношения со вдовой чиновника по имени Ся. В княжеском дворце все трое мужчин открыто шутили по поводу своих сексуальных отношений с этой женщиной и демонстрировали всем желающим предметы её нижнего белья. Когда же один из придворных попытался указать князю на недостойность такого поведения, разъярённый правитель велел его казнить. Прекрасная Нань-цзы В княжестве Вэй некая Нань-цзы находилась в кровосмесительной связи со своим родным братом. В 494 году до Р.Х. князь Лин пленился красотой Нань-цзы, женился на ней, и в угоду своей жене приблизил её брата ко двору. Все в княжестве знали о связи жены правителя с собственным братом, и даже крестьяне в полях распевали непристойные песенки по этому поводу. Кстати, известно, что Конфуций (551-479 гг. до Р.Х.) однажды нанёс визит этой Нань-цзы, за что его потом часто укоряли. Конфуций же отвергал все эти обвинения, заявляя, что во время их разговора Нань-цзы, как и положено замужней женщине во время разговора с посторонним мужчиной, оставалась за ширмой. Примеры сексуальных нравов Генерал Му-цзы в 537 году до Р.Х. поссорился с правителем княжества Лу и переселился в княжество Ци. В городе Гэнцзун он встретил женщину, которая накормила его, разрешила остаться у себя на ночь, а утром они расстались. Через несколько лет эта женщина появилась при дворе вместе с сыном, которого она родила от Му-цзы, и тот принял её в качестве главной жены. Правитель княжества Чу в 522 году до Р.Х. проезжал через княжество Цай и остановился на ночлег в Цзияне. Дочь начальника пограничной заставы предложила ему стать его наложницей, князь не смог отказаться от такого предложения, и эта дама родила ему сына. Если бы она родила ему дочь, то мы о такой связи и не узнали бы. Одна девушка из княжества Лу в 530 году до Р.Х увидела сон, что она изготовила полог для зала предков семейства Мэн. Тогда она вместе со своей подружкой предложила себя в наложницы высокопоставленному чиновнику Мэн Си-цзы, и тот принял их. Выбор красавицы У правителя княжества Чэн была очень красивая сестра. В 540 году до Р.Х. к ней посватались два могущественных князя, Цзи-си и Цзы-нань. Правитель княжества Чэн не хотел обижать отказом никого из претендентов и сказал им, что предоставляет своей сестре полную свободу выбора (в разумных пределах, разумеется!). Цзы-си появился перед красавицей в своём лучшем одеянии, а Цзы-нань – в полном боевом облачении. Княжна посмотрела на женихов из-за ширмы и сказала: "Цзы-си воистину красив, но Цзы-нань — настоящий мужчина. Мужественный мужчина и женственная женщина составят прекрасную пару!" Однако, как указывают древние авторы и подтверждают современные историки, подобный случай свободного выбора мужа был в Китае скорее исключением.