Yorik

Взаимные поздравления В день переворота Екатерина объезжала гвардейские полки для принятия присяги, а за нею неотступно следовала Екатерина Романовна Дашкова (1743-1810). Когда Екатерине подвезли Андреевскую ленту, она сняла с себя Екатерининскую и передала её Дашковой. Екатерина через некоторое время обернулась, увидела, что Екатерининская лента обвилась через плечо Дашковой, и сказала: “Поздравляю!” На это Дашкова ответила: “И я вас поздравляю!” Дела после еды Статс-секретарь императрицы Адам Васильевич Олсуфьев (1721-1784) был известен ещё и своим обжорством. Однажды Екатерина велела ему письменно изложить своё мнение по какому-то вопросу и увидела, что Олсуфьев нервно чиркает пером по бумаге, но ничего не пишет. Императрица удивилась: “Что с тобою делается? Ты всегда так свободно управляешь пером?” Олсуфьев чистосердечно признался: “Государыня! Я голодный писать не могу, а в карете окорок ветчины, устрицы и портер”. Екатерина спокойно ответила: “Так вели принести сюда, а я выйду и потом займуся делами”. Кто ясно мыслит... Князь Александр Михайлович Белосельский (1752-1809) среди множества других претендентов домогался освободившейся вакансии посланника в Дрездене. Екатерина сказала по этому поводу Потёмкину, что она Белосельского лично не знает, а заочно к должностям не назначает – пусть Белосельский письменно изложит свою просьбу. Когда Потёмкин передал мнение императрицы Белосельскому, тот не выходя из комнаты Светлейшего тут же написал по-французски письмо на имя императрицы с изложением и обоснованием своей просьбы. Письмо было написано так удачно, что Екатерина не удержалась: “Не должно отказывать тому, кто так хорошо изъясняет свои мысли”. Реплика Бибикова Марья Павловна Нарышкина (1730-1793) была супругой обер-егермейстера Семёна Кирилловича Нарышкина (1710-1775), пользовалась влиянием при дворе и не привыкла к противодействию своим желаниям. Как-то ей потребовалось произвести в унтер-офицеры гвардии одного знакомого, и она обратилась к фельдмаршалу Кириллу Григорьевичу Разумовскому с этой просьбой. Тот отвечал, что с этим вопросом лучше обратиться к полковнику Измайловского полка Александру Ильичу Бибикову (1729-1774), и обещал переговорить с ним. Бибиков, однако, медлил с выполнением такой пустячной просьбы. Дело было в том, что Нарышкина в своё время обозвала жену Бибикова, Настасью Семёновну (1729-1800), урожденную княжну Козловскую, шлюхой. Но объяснение невозможно было откладывать на большой срок, и в придворном театре Бибиков вошёл в ложу графини Прасковьи Александровны Брюс (1729-1786). Там же сидела Нарышкина, так что пришлось начинать неприятное объяснение. Тут не к месту встряла графиня Брюс: “Царь жалует, да псарь не жалует”. На что Александр Иванович ответил: “У этого псаря много таких сук на своре бывало”. Око или бельмо? Однажды в присутствии в Сенате стали между собой спорить генерал-прокурор князь Александр Алексеевич Вяземский (1727-1796) и сенатор граф Пётр Иванович Панин (1721-1789). Князь заявил: “Вы забыли, что я, по изречению Петра Великого, око государево”. Панин возразил: “Нет, бельмо государево”. [Между прочим, граф П.И. Панин был одним из самых выдающихся военных деятелей России, и среди многочисленных наград имел орден св. Георгия 1-й степени, а это очень высокая и редкая награда. Ведь среди 24 человек, награжденных орденом св. Георгия 1-й степени за всю историю Российской империи, 10 человек не имели прямого отношения к славе русского оружия. Это были российские императоры (Екатерина II и Александр II), а также иностранные правители или полководцы.] И граф постарел Однажды граф П.И. Панин встретил своего бывшего сослуживца, который не сделал достойной карьеры. Граф спросил старого приятеля: “Таковым ли мерзавцем ты видишь меня, каковым я тебя нахожу?” На что последовал ответ: “И вы... постарели”. Одно дерево Однажды на пирушке граф Захар Григорьевич Чернышёв (1722-1784) назвал камергера Петра Ивановича Вырубова (1729-1801) – Зарубиным. Тот обиделся, а Захаров примирительно сказал: “Ну, есть ли о чём хлопотать! Что Зарубин, что Вырубов - все из одного и того же дерева”. О языках Екатерина II в переписке с Вольтером однажды затронула лингвистические вопросы: “Наш язык так богат, силён, выразителен и терпит такие извороты, перемещения слов, что из него можно делать всё по желанию; а ваш столь беден, что надобно быть вами, чтоб столь приятно на нём изъясняться”.

Математики тоже иногда шутят Дени Дидро (1713-1784) отрицал абсолютность математических законов. Математик, утверждал он, подобен игроку: и тот, и другой играют в игры, руководствуясь ими же созданными абстрактными правилами. Значок для обозначения бесконечности ввел в математический оборот Леонард Эйлер (1707-1783), но он поступил достаточно беспечно. Эйлер утверждал, что 1/0 – это бесконечность, но определять, что такое бесконечность, он не стал, ограничившись введением специального символа для этого понятия. Эйлер также утверждал, что 2/0 вдвое больше, чем 1/0. Когда Георг Кантор (1845-1918) показал, что можно установить взаимно-однозначное соответствие между точками прямой и точками плоскости (и даже точками n-мерного пространства), он с некоторым удивлением написал в 1877 г. Рихарду Дедекинду (1831-1916): "Я вижу это, но не могу в это поверить". Анри Пуанкаре (1854-1912) называл теорию множеств Кантора тяжёлой болезнью и считал её своего рода математической патологией. Он писал: "Грядущие поколения будут рассматривать теорию множеств как болезнь, от которой они вылечились". Дэвид Гилберт (1862-1943) иначе оценивал труды Кантора: "Мне представляется, что это самый восхитительный цветок математической мысли и одно из величайших достижений человеческой деятельности в сфере чистого мышления". Рассматривая причину таких разных оценок теории множеств и споров вокруг неё, Феликс Хаусдорф (1868-1942) писал, что теория множеств является "областью, где ничто не является очевидным, где истинные утверждения нередко звучат парадоксально, а правдоподобные зачастую оказываются ложными". Леопольд Кронекер (1823-1891): "Господь Бог создал целые числа; всё остальное дело рук человеческих". Бертран Рассел (1872-1970): "Математика – такой предмет, в котором мы никогда не знаем ни того, о чём говорим, ни насколько верно то, что мы говорим". Когда основанием для построения всей математики была выбрана теория множеств, Пуанкаре саркастически заметил: "Мы возвели ограду вокруг стада, чтобы оградить его от волков, но нам не известно, нет ли волков внутри ограды". Герман Вейль (1885-1955): "Бог существует, поскольку математика, несомненно, непротиворечива, но существует и дьявол, поскольку доказать её непротиворечивость мы не можем". Алфред Норт Уайтхед (1861-1947): "Нельзя не признать, что занятие математикой – ниспосланное богами безумие человеческого духа". Замечание о геометрии Все мы, уважаемые читатели, учились в школе и изучали геометрию. Нам говорили, что основы геометрии на плоскости были разработаны ещё древним греком по имени Эвклид, и перечисляли его аксиомы, на которых базируется построение геометрии. Была среди них и аксиома о параллельных прямых. Помните, что через одну точку, лежащую на плоскости и т.д. Вам также поясняли, что параллельные прямые нигде не пересекаются и не сливаются, разве что в бесконечности. Так я хочу вам сказать, уважаемые читатели, что вас бессовестно обманывали. Эвклид ничего подобного не говорил, т.е. он не говорил о параллельных прямых вообще. Его пятый постулат (или двенадцатая аксиома) гласит следующее: "Если прямая, падающая на две прямые, образует внутренние и по одну сторону углы, меньше двух прямых, то продолженные эти две прямые неограниченно встретятся с той стороны, где углы меньше двух прямых". Чувствуете разницу! Эвклид также ничего не говорил о бесконечных прямых – он был достаточно осторожным учёным и говорил лишь, что конечный отрезок прямой можно продолжать сколь угодно далеко. Но даже продолженный отрезок всегда оставался конечным. А изучаемые в школе формулировки были созданы только в XIX веке. Вот так-то!

Анекдоты о литераторах Владимир Соловьёв В феврале 1882 года Фидлер был на лекции Владимира Соловьёва и оставил в дневнике такую запись: "От трёх до четырёх читал свою “Философию истории” Владимир Соловьёв, внезапно ставший столь знаменитым. Актовый зал был до отказа заполнен студентами. Когда он вошёл, со всех сторон раздались оживлённые хлопки. При ходьбе он сутулится. У него вытянутое интеллигентное удивительное лицо, поражающее своей бледностью; густая шевелюра: чёрные, зачёсанные назад волосы. Он похож на Христа или А. Доде, и один его внешний вид вызывает жгучий интерес. Он говорил громко, внятно и медленно. Лекция состояла исключительно из выводов и посылок. Его идеи самостоятельны, оригинальны и кажутся порой настолько фантастическими, что вызывают желание вступить с ним в спор. Когда он закончил лекцию, снова раздались громкие аплодисменты. Некоторые студенты стали возражать ему..." Визит к Якову Полонскому Фидлер познакомился с Яковом Полонским 10 февраля 1884 года благодаря Всеволоду Гаршину. После посещения Полонского Фидлер оставил любопытную запись с краткой характеристикой присутствующих: "Были: художник и писатель Каразин (болтун и обманщик), поэты Минский (настоящая фамилия - Виленкин, крайне несимпатичный еврейский юноша) и князь Цертелев (очень симпатичен и красив, как Адонис). Поначалу я чувствовал себя стеснённо и неуютно и довольствовался ролью безмолвного наблюдателя, но Полонский старался не оставлять меня вниманием, и мы разговорились. Он долго и подробно рассказывал мне о своих знакомствах с писателями: Лермонтова он никогда не видел, зато видел Пушкина; лично знал Белинского, Добролюбова, Писарева, Аполлона Григорьева, Некрасова, Жуковского, Достоевского и особенно близко - Тургенева. Его простота, искренность и дружелюбие приятно тронули меня". Жёны и сожительницы В конце сентября 1888 года Фидлера навестил Василий Иванович Семевский и рассказал, что А.М. Скабичевский развёлся с женой, С.Н. Южаков - тоже. После этого сообщения Фидлер сделал в своём дневнике такую запись: "Да, поведение русских писателей в браке, с точки зрения морали, весьма сомнительное. Н.М. Михайловский живёт с женой известного музыканта Давыдова [в другом месте своих дневников Фидлер пишет о “восхитительной мадам Давыдовой, жене профессора-виолончелиста”], жена Минского бросила своего мужа, у самого В.И. Семевского ещё при жизни В.И. Водовозова был роман с Елизаветой Николаевной, и плодом этого романа оказался Николай Водовозов, коему завтра (1 октября) исполнится 18 лет. Могу ещё вспомнить Ясинского и Евгения Гаршина. Достоевский был известен своей половой распущенностью; у Гончарова - двое детей от его кухарки [Александра Ивановна Трейгут (?-1917), домоправительница]; Некрасов жил с публичной женщиной [Фёкла Анисимовна Викторова (1851-1915), известна как Зинаида Николаевна Некрасова]; да и брак Плещеева имеет внебрачную романтическую окраску [Екатерина Михайловна Данилова]". Гончаров и Трейгут О Гончарове Фидлер записал ещё раз в июне 1904 года. Он гостил в Дубултах (Латвия) у Сергея Никитовича Филиппова, который показал ему улицу, на которой часто жил Гончаров. Там Гончаров нашёл себе латышку, А.И. Трейгут, жену своего слуги Карла Трейгута, которая была у него служанкой, кухаркой, а после смерти мужа продолжала жить у Гончарова в качестве экономки. У неё было от Гончарова двое детей. “Зина” Некрасова В ноябре 1896 года Фидлер долго разговаривал с Павлом Михайловичем Ковалевским, который подтвердил рассказы В.И. Ламанского о Некрасове: "Воспетая им Зина - самая обыкновенная шлюха: весьма миловидна, но совершенно необразованна и глупа; находясь на смертном одре, он обручился с ней и завещал ей весь свой капитал, который превышал сто тысяч рублей; но просил её никому об этом не говорить - чтобы мир не узнал, что он, всегда во всеуслышание защищавший бедных, был богачом". Фёкла Анисимовна Викторова (1851-1915), обручившись с Некрасовым, стала называться Зинаидой Николаевной Некрасовой. В среде писательской интеллигенции, когда в переписке или дневниках заходила речь о вдове Некрасова, её имя всегда писали в кавычках, “Зина”. Беседа с Бибиковым о Лемане В начале января 1889 года Фидлер посетил В.И. Бибикова. Они долго беседовали, и я хочу привести один фрагмент их разговора. Бибиков: "Чехов идёт вперёд семимильными шагами и уже оставил Владимира Короленко далеко позади. Вы читали “Степь”? Нет! Прочитайте. Этот шедевр приведёт вас в восхищение!" Фидлер: "Что вы думаете об Анатолии Лемане?" Бибиков: "Столь же бездарен, сколь и несимпатичен!" Фидлер: "Он кажется мне психопатом". Бибиков: "Он и в самом деле таков". Анатолий Иванович Леман (1859-1913) в настоящее время известен, как автор книги “Теория бильярдной игры”. Промоем косточки Леману! Вскоре Фидлер долго общался с Ясинским, и у них зашёл разговор о Лемане. Ясинский рассказал, что он недавно порвал с Леманом: "Я крайне нуждался тогда в деньгах, и вот является Леман и предлагает 500 руб. с условием, что мне удастся убедить какого-нибудь пьяного купца выложить пару тысяч на издание журнала и назначить нас обоих редакторами. Я высказал ему, что я об этом думаю; он преспокойно забрал свои деньги и ушёл. И у него ещё хватает наглости, когда мы встречаемся, спрашивать, почему я его не навещаю!" Фидлер поддакнул: "Да, у меня он никогда не вызывал симпатии". А Ясинский не на шутку разошёлся, обличая Лемана: "Нет ни одного человека, который бы ему симпатизировал. Гаршин буквально ненавидел его..., то есть этот добрый, мягкосердечный человек вообще не мог кого-нибудь ненавидеть, но Леман был ему неприятен до отвращения. Он навещал меня лишь тогда, когда знал, что не столкнётся с ним. Но однажды он случайно зашёл ко мне в тот момент, когда у меня сидел Леман; мы читали с ним рассказ Лескова. И теперь Леман пишет в своих воспоминаниях, что Гаршин сидел с выражением какой-то брезгливости на лице. Знал бы он, кому адресовано это отвращение!.. В тот вечер, казалось, Гаршин был чем-то угнетён."Мне нужно поговорить с Вами", - сказал он мне подавленно. К нам тут же подскочил Леман. "Всеволод Михайлович хочет мне кое-что сообщить!" - сказал я. На что Леман ответил: "Мы ведь друзья, какие тут могут быть секреты!" Так я и не узнал, что хотел сказать Гаршин". Фидлер опять поддержал интересный разговор: "Это не просто наглая, но ещё и глупая выходка!" Ясинский продолжал: "Да, умной её не назовёшь... А знаете: он ведь каждого считает глупцом даже Гончарова и Толстого!" Фидлер удивлённо: "Что?! Он, который исповедует толстовство?" Ясинский: "Он лишь прикидывается толстовцем. В разговоре со мной, без свидетелей, он назвал его полным дураком. Ого, подумал я, если уж ты самого Толстого зовёшь дураком, то я, наверное, кажусь тебе полным идиотом!.. Короче, я рад, что мы разошлись!" Из всех знакомых Фидлера только Фофанов отозвался о Лемане благоприятно: "Странно, его почти все не любят, хотя он очень добродушный и добросердечный человек!" Ещё о Лемане 2 марта на журфиксе у Венгерова Фидлер застал интересную компанию: "Был также Леман, подозрительный субъект". В.Р. Щиглев тут же рассказал Фидлеру одну историю: "Однажды я встретил его в обществе - это было у Скабичевского. Мы сели играть в преферанс, но нам не хватало четвёртого. Леман стал жаловаться: во-первых, у него нет денег, а во-вторых, он не умеет играть. Ему разъяснили правила игры, он внимательно выслушал, сел за игру, и мы поразились: он играл лучше всех! Загадочно улыбаясь, он предложил раздать карты таким образом, чтобы каждый из нас получил определённую карту. Он, видно, карточный шулер". Об избрании Фидлера 13 февраля 1889 года Фидлер был избран членом Русского литературного общества. 17-го Фофанов сказал Фидлеру, что тот не получил ни одного чёрного шара. Фофанов также сказал, что вместе с Фидлером баллотировались Бердяев и Леман, но оба провалились. Плещеев заявил, что сложит с себя звание почётного члена, если изберут Бердяева. Впрочем, этого не хотели многие члены общества. Около года назад в члены общества баллотировался Минский, но тоже потерпел фиаско. Указатель имён Дмитрий Васильевич Аверкиев (1836-1895), русский драматург и писатель. Николай Александрович Бердяев (1874-1948), русский философ. Виктор Иванович Бибиков (1863-1892), русский писатель. Фридрих Боденштедт (1819-1892), немецкий писатель, поэт и переводчик. Семён Афанасьевич Венгеров (1855-1920), историк литературы, библиограф и литературный критик. Василий Иванович Водовозов (1825-1886), русский писатель и переводчик. Елизавета Николаевна Водовозова (1844-1923), урождённая Цевловская, по второму мужу Семевская; детская писательница и педагог. Евгений Михайлович Гаршин (1860-1931), русский литератор и педагог, младший брат писателя Всеволода Гаршина. Иван Александрович Гончаров (1812-1891), русский писатель. Аполлон Александрович Григорьев (1822-1864), русский поэт. Карл Юрьевич Давыдов (183801889), профессор-виолончелист, композитор и дирижёр. Альфонс Доде (1840-1897), французский писатель. Фёдор Михайлович Достоевский (1821-1881). Николай Николаевич Карамзин (1842-1908), русский писатель и художник-баталист. Павел Михайлович Ковалевский (1823-1907), русский писатель. Владимир Иванович Ламанский (1833-1914), русский историк. Анатолий Иванович Лиман (1859-1913), русский писатель. Николай Максимович Минский (Виленкин, 1855-1937), русский поэт. Николай Константинович Михайловский (1842-1904), русский критик и публицист. Николай Алексеевич Некрасов (1821-1877), русский поэт. Александр Николаевич Островский (1823-1886), русский драматург. Алексей Феофилактович Писемский (1820-1881), русский писатель. Алексей Николаевич Плещеев (1825-1893), русский поэт. Яков Петрович Полонский (1819-1898), русский поэт. Василий Иванович Семевский (1849-1916), русский историк. Александр Михайлович Скабичевский (1838-1911), русский критик и историк литературы. Лев Николаевич Толстой (1828-1910). Иван Сергеевич Тургенев (1818-1883). Людвиг Уланд (1787-1862), немецкий поэт. Фёдор Фёдорович [Фридрих Людвиг Конрад] Фидлер (1859-1917), переводчик русской поэзии на немецкий язык. Константин Михайлович Фофанов (1862-1911), русский поэт. Николай Филиппович Христианович (1828-1890), русский музыкант и писатель (о музыке). Князь Дмитрий Николаевич Цертелев (1852-1911), русский поэт, критик и философ. Владимир Романович Щиглев (1840-1903), русский поэт и драматург. Сергей Николаевич Южаков (1849-1910), русский публицист и социолог. Иероним Иеронимович Ясинский (1850-1931), русский писатель и журналист.

В 1911 году Харди подружился с Джоном Литлвудом, и они начали довольно тесное сотрудничество, что привело к расцвету математических талантов обоих соавторов. Да, соавторов, ибо большая часть работ, опубликованных Харди с 1911 года была им написана в соавторстве с Литлвудом. Правда, детали их сотрудничества остались тайной для посторонних, ибо ни один из соавторов так ни словом и не обмолвился о том, как происходило создание их совместных работ. Сам Харди придавал, да и признавал, огромную роль Литлвуда (и, как вы увидите, ещё одного человека) в блестящем раскрытии своего математического таланта. Он писал: "Настоящий перелом в моей карьере наступил дважды… - в 1911 году, когда я начал продолжительное сотрудничество с Литлвудом, и в 1913 году, когда я открыл Рамануджана. С тех пор все мои лучшие работы были связаны с их работами, и не подлежит сомнению, что моё сотрудничество с ними стало решающим событием моей жизни. Я и сейчас говорю себе, когда мне приходится выслушивать помпезных докучливых людей:“А всё-таки мне удалось сделать одну вещь, которую ни за что не удастся сделать вам: я сотрудничал с Литлвудом и Рамануджаном на равных”. Именно им, Литлвуду и Рамануджану, я обязан необычно поздней зрелостью: мой расцвет как математика произошёл, когда мне было слегка за сорок..." Сриниваса Рамануджан (1887-1920) - индийский математик-самоучка, получивший ряд выдающихся результатов в теории чисел. По поводу сотрудничества Харди и Литлвуда позднее даже ходило множество шуток, догадок и даже анекдотов. Некоторые математики утверждали, что никакого Литлвуда в действительности не существует, а Харди выдумал этого персонажа, чтобы списывать на него ошибки, которые могут обнаружиться в доказательствах его теорем. Эта шутка была довольно актуальной и популярной, особенно на Континенте, так как Литлвуд не любил внешнего блеска и поэтому держался несколько в стороне от центра академической жизни. Другие беззлобно подшучивали над их сотрудничеством, утверждая, что в Англии работают целых три великих математика: Харди, Литлвуд и Харди-Литлвуд, - причём третий из них является самым великим. А вот о сотрудничестве Харди с Рамануджаном мы знаем значительно больше, в основном, со слов самого Харди, да и сам Харди постоянно восторгался гениальностью индийского самоучки. Кратко изложу историю их знакомства и сотрудничества. В 1913 году Харди получил из Индии письмо, автор которого прислал множество формул и теорем странного вида с просьбой высказать своё мнение о них, а также опубликовать их, если они представляют какой-нибудь интерес; у него, мол, на публикацию нет средств. Бегло просмотрев странные материалы, Харди вначале отложил письмо в сторону – мало ли чудаков пишут знаменитому математику. А Харди к тому времени был уже достаточно знаменит среди математиков. Однако присланные материалы почему-то беспокоили Харди, и он связался с Литлвудом с просьбой вечером зайти к нему для беседы. После обеда они засели за индийские рукописи и через пару часов убедились, что автор присланных материалов, Сриниваса Рамануджан, является настоящим математическим гением, который, к сожалению, не получил никакого систематического образования. Харди сразу же развил бурную деятельность с целью пригласить Рамануджана в Англию, а Тринити-колледж всегда славился поддержкой неизвестных талантов. В результате уже в 1914 году Рамануджан смог приплыть в Англию. Он оказался бедным клерком из касты браминов (брахманов), и хотя его семья была чрезвычайно религиозной, сам Рамануджан оказался не более религиозным, чем Харди. Сразу же выяснилось, что самоучка Рамануджан не имел никакого представления о методах современной математики и с трудом понял, что такое математическое доказательство. К тому же он очень плохо владел английским языком, так что за пределами математических бесед они с Харди плохо понимали друг друга. Харди начал тщательно и бережно знакомить Рамануджана с основами современной математики, и результаты этой деятельности не замедлили сказаться самым блестящим образом. Рамануджан в соавторстве с Харди опубликовал не менее пяти выдающихся математических работ, в основном, в области теории чисел, а его имя стало широко известным в математическом мире. Вскоре Рамануджан стал профессором Кембриджского университета, а затем и членом Королевского общества, и это при том, что у него не было высшего образования. Харди считал, что врождённый математический гений Рамануджана вполне сопоставим с гениальностью таких учёных, как Эйлер или Гаусс, но отсутствие математического образования, а также слишком поздний выход в мир математики не позволили индийскому самоучке сделать столь же крупный вклад в науку. Леонард Эйлер (1707-1783) – выдающийся швейцарский математик. Карл Фридрих Гаусс (1777-1855) – выдающийся немецкий математик и физик. Харди вполне искренне писал: "Ни один математик не должен позволять себе забывать о том, что математика в большей степени, чем любой другой вид искусства или любая другая наука, - занятие для молодых". К этому тезису Харди я вернусь чуть позже, а пока отмечу, что его великолепное сотрудничество с Рамануджаном прервалось в 1919 году из-за тяжёлой болезни индуса. Рамануджан вернулся в Индию и через год умер в Мадрасе. Уехать на родину раньше больной Рамануджан не мог из-за тяжёлых условий военного времени. Харди часто навещал больного в Патни, и во время одного из таких посещений произошла известная история, связанная с номером такси. Войдя в палату к больному Рамануджану, Харди как-то начал разговор так: "Номер моего такси был 1729. Мне кажется, что это довольно скучное число". Рамануджан, для которого все натуральные числа были почти что родственниками, взволнованно ответил: "Нет, нет, Харди! Что вы? Это очень интересное число. Это наименьшее число, представимое суммой кубов двух чисел двумя разными способами". [1³ + 12³ и 9³ + 10³] Возможно, отъезд Рамаджунана повлиял на решение Харди покинуть Кембридж и стать профессором в Оксфорде, однако это решение не прервало его сотрудничества с Литлвудом. В Кембридж Харди вернулся в 1931 году и работал там до самой смерти. Возвращаясь к рассуждениям Харди о возрасте математиков, позволю себе привести несколько обширных цитат из его “Апологии математика”: "Галуа умер в двадцать один год, Абель - в двадцать семь лет, Рамануджан - в тридцать три года, Риман - в сорок. Были люди, которые сделали выдающиеся работы и в более зрелом возрасте. Замечательная работа Гаусса по дифференциальной геометрии была опубликована, когда ему было пятьдесят лет (хотя основные идеи были созданы им десятью годами ранее). Я не знаю ни одного случая, когда крупное математическое открытие было бы сделано человеком в возрасте старше пятидесяти. Если человек в преклонном возрасте утрачивает интерес к математике и перестает заниматься ею, то маловероятно, чтобы утрата была весьма серьёзной для математики или для него самого". Эварист Галуа (1811-1832) – французский математик. Нильс Хенрик Абель (1802-1829) – норвежский математик. Георг Фридрих Бернхард Риман (1826-1866) – великий немецкий математик. Продолжая рассуждения о возрасте учёных, Харди проанализировал и деятельность сэра Исаака Ньютона (1642-1727): "Ньютон перестал заниматься математикой в возрасте пятидесяти лет и утратил былой энтузиазм задолго до этого. Он, несомненно, осознал к тому времени, когда ему исполнилось сорок лет, что расцвет его творческой деятельности уже миновал. Его величайшие идеи - флюксии и закон всемирного тяготения - пришли ему в голову около 1666 года, когда Ньютону было двадцать четыре года."В ту пору я был в самом расцвете лет, пригодных для изобретения различных новшеств, и размышлял о математике и философии больше, чем когда-либо впоследствии". Свои большие открытия Ньютон совершил до того, как ему исполнилось сорок лет (“эллиптическая орбита” была открыта в тридцать семь лет), а позднее ему мало что удалось сделать, он лишь полировал и совершенствовал то, что было сделано раньше... Ньютон стал весьма компетентным директором монетного двора (когда он ни с кем не ссорился)". Завершая свой анализ о влиянии возраста на достижения в науке и других областях деятельности Харди пишет: "Пенлеве стал не слишком успешным премьер-министром Франции. Политическая карьера Лапласа была в высшей степени позорной, но его вряд ли можно считать подходящим примером: Лаплас был скорее бесчестен, чем некомпетентен, но никогда в действительности не “бросал” математику. Насколько мне известно, не существует ни одного примера, когда бы математик самого высокого ранга прекратил заниматься математикой и достиг столь же высоких отличий в любой другой области... В шестьдесят лет математик может оставаться вполне компетентным, но бесполезно ожидать от него оригинальных идей". Поль Пенлеве (1863-1933) - французский математик, неоднократно занимал министерские посты в правительстве Франции; дважды был премьер-министром Республики: два месяца в 1917 году и семь месяцев в 1925 году. Пьер Симон Лаплас (1749-1827) – выдающийся французский математик и физик; при Наполеоне некоторое время был министром внутренних дел Империи. В заключение данного очерка следует сказать ещё несколько слов о личности Харди. Сноу отмечал спортивность нашего героя: "Он обладал великолепным глазомером и от природы великолепно играл в любые игры с мячом. Когда ему было за пятьдесят, он обычно легко обыгрывал вторую ракетку Университета в большой теннис, а в возрасте за шестьдесят на моих глазах потрясающе боулировал на крикетной площадке". Харди довольно трезво и скромно оценивал своё место в науке. Он говорил, что если слово “гений” действительно что-то значит, то он “не из их числа”. По словам Сноу, Харди "постоянно утверждал, что его друг Литлвуд, с которым они совместно написали большинство своих работ, несомненно, является более сильным математиком, чем он, а о своём протеже Рамануджане он всегда говорил, что тот, безусловно, прирождённый математический гений". Считая себя деятелем “чистой” науки, Харди в своей “Апологии математика” искренне утверждал: "Я никогда не делал ничего “полезного”. Ни одно моё открытие не способствовало ни прямо, ни косвенно увеличению или уменьшению добра или зла и не оказало ни малейшего влияния на благоустроенность мира. Я помогал воспитывать других математиков, но математиков такого же рода, как и я сам, и их работы, во всяком случае, в той части, в которой я помогал им, были столь же бесполезны, как и мои собственные работы. По любым практическим меркам ценность моей математической жизни равна нулю, а вне математики она, так или иначе, тривиальна". За свою жизнь Харди получил нескольких научных наград и премий, а примерно за месяц до смерти он узнал, что Королевское общество присудило ему свою высшую награду – медаль Копли за 1947 год. Последние месяцы своей жизни Харди находился в меланхолии, но, получив это известие, он оживился и с усмешкой сказал: "Теперь я знаю, что должен скоро умереть. Когда люди торопятся оказать вам почести — это самый верный признак, что конец близок". За несколько дней до смерти Харди сказал своей сестре, ухаживавшей за ним: "Даже если бы я знал, что умру сегодня, мне всё равно хотелось бы узнать последние результаты крикетных матчей". Получилось не совсем так, как хотел Харди. В последний вечер сестра читала ему главы из истории крикета в Кембриджском университете, а рано утром он скончался. Так что, последние слова, которые он услышал в своей жизни, были о крикете.

Неизвестный науке рассказ Н.С. Хрущёв любил давать интервью западным журналистам, пространно отвечал на все вопросы, но всегда требовал, чтобы текст интервью печатался полностью, без купюр. Однажды Хрущёв давал очень длительное интервью (около четырёх часов) Уильяму Хёрсту-младшему (1908-1993). Хрущёв, как обычно, давал очень развёрнутые ответы на все вопросы и ни разу не вышел из себя. Ближе к концу интервью Хёрст задал вопрос об отношении коммунистов к религии, и Хрущёв начал отвечать: "Вот читал я ещё в юношеские годы один рассказ, - не помню, правда, чей, - и там была изложена такая история. Шёл путник по дороге; его подкараулили разбойники, двое, напали на него и убили. Забрали все пожитки путника и ушли. Шли-шли, устали и решили сделать привал, а заодно и посмотреть, что в котомке убитого имеется. Нашли кусок сала. Один вытащил нож и начал это сало резать - сейчас, думает, закусим. А второй и говорит:“Нельзя сегодня. Сегодня пятница — день постный”. Вот вам и вся религия: человека зарезали, а мясное есть не стали — религия-де запрещает". Хрущёв ещё долго рассуждал о религии, Крестовых походах и жертвах инквизиции. Когда текст интервью переводили на английский язык, то решили, что хорошо бы назвать имя автора рассказа о путнике и двух разбойниках. Ведущим советским литературным организациям, Институту мировой литературы, Пушкинскому дому и Союзу писателей, было рекомендовано найти автора этого рассказа. Двое суток десятки самых выдающихся учёных СССР пытались найти этот рассказ, но не смогли. Так и остались неизвестными название рассказа и его автор. Да и неизвестно, существовал ли такой рассказ вообще? Учёных, впрочем, не наказали, и никаких оргвыводов не делали. О надёжности охраны Однажды Хрущёв отдыхал в Ореанде, что в Крыму. Участок, как водится, был обнесён стеной, и по всему периметру участка находилась охрана. Казалось бы, мышь не проскочит! Но после одного происшествия охранные мероприятия были значительно усилены. Даже на отдыхе Хрущёв соблюдал твёрдый распорядок дня: зарядка, массаж, купание, завтрак и т.д. Никита Сергеевич не любил, когда охрана торчала перед его глазами, особенно на пляже, и отсылал телохранителей подальше метров на 50-70. В один из дней Хрущёв после купания поднимался по асфальтовой дорожке к дому, и охранник теперь держался уже значительно ближе к генсеку, как вдруг с крутого откоса, что был справа от дорожки, прямо к ногам Хрущёва скатился какоё-то человек и начал судорожно доставать из кармана конверт. Очевидно, с прошением или жалобой. Мужчина начал что-то быстро говорить Хрущёву, тот спокойно слушал неожиданного посетителя, но тут подоспели охранники и увели неизвестного. За завтраком Хрущёв невозмутимо рассказывал присутствующим, что тот человек хотел подать генсеку какое-то прошение, но Хрущёв эту бумагу не взял, так как мужчина сделал всё не по закону, не по правилам. Оказалось, что этот мужчина и две женщины в темноте перебрались через забор и всю ночь поджидали Хрущёва, чтобы передать ему своё прошение. Охранникам, конечно, влетело по первое число: ещё бы, если защиту первого лица в государстве легко преодолели простые обыватели. Уолтер Липпман в Абхазии Прилетел однажды в СССР известный американский журналист Уолтер Липпман (1879-1974), чтобы встретиться в Пицунде с Никитой Сергеевичем Хрущёвым и взять у него интервью. Самолёт с Липпманом и сопровождающими лицами приземлился в Адлере, где всю компанию встречал 1-й секретарь Абхазского обкома КП Грузии Михаил Тимурович Бгажба (1915-1993), и на автомобилях все отправились к Хрущёву. Вроде бы Пицунда совсем не так уж и далеко от Адлера, но путешествие оказалось довольно продолжительным, так как только теперь американский журналист смог узнать, что такое кавказское гостеприимство для важного гостя. Первую остановку кортеж сделал в Гаграх у ресторана “Гагрипш” (был такой ресторан), где дорогих гостей встретили первый секретарь горкома партии и другие руководители города. Началось застолье. Липпман смущался, пытался отказываться выпить очередной бокал вина, но произносились такие тосты, - за Н.С. Хрущёва, за здоровье Липпмана, за американский народ и т.д. – что американский гость просто не мог отказаться, хотя он и пытался доказать гостеприимным хозяевам, что ему вскоре предстоит очень важная работа. Застолье продолжалось недолго по кавказским меркам, всего-то часа два, и кортеж двинулся дальше, но вскоре остановился в красивом ущелье возле ресторана “Эшера”. Довольно пожилой Липпман уже освоился и держался вполне нормально. И это застолье он достойно выдержал, а вскоре кортеж прибыл в Сухуми. Липпману сказали, что он может отдохнуть часа три, а потом будет лёгкий ужин в ресторане “Амра”. Липпман даже не отнекивался, но попросил, чтобы ужин был действительно лёгким. Ага! В ресторане дорогого гостя встречало уже всё руководство Абхазии, стол был накрыт по полной программе плюс местный ансамбль песни и пляски. Бедный Липпман не выдержал бы этого ужина, если бы сопровождающие его лица не намекнули Бгажбе, что завтра американского журналиста ждёт дорога в Пицунду, а потом продолжительное интервью с Хрущёвым. Липпмана на время оставили в покое, но утром всё началось сначала. Только тут американец не выдержал и категорически запротестовал. В Пицунде у Липпмана была длительная беседа с Хрущёвым, во время которой Американский журналист с юмором рассказывал о своих гастрономических приключениях на местной земле. Хрущёв же только улыбался и разводил руками: "Что поделаешь: такие здесь живут люди, такие здесь обычаи!" Как Хрущёв лаял Когда Хрущёв был в США, ему довелось участвовать в телевизионном интервью с известным американским продюсером Дэвидом Сасскайндом (1920-1987). На каждый вопрос Хрущёв отвечал чуть ли не лекцией, а когда Сасскайнд пытался встрять в поток красноречия генсека, тот его сразу прерывал: "Молодой человек, вы послушайте, послушайте, что я вам скажу, и тогда вы поймёте..." Спасали американцев только рекламные паузы, о которых Хрущёв был предупреждён заранее, но генсек был такими перерывами недоволен и немного нервничал. Во время одной из рекламных пауз к Хрущёву подошёл Аджубей и сказал ему, что сейчас идёт реклама организации, проводящей “Неделю порабощённых наций”. К таким нациям относились страны Восточной Европы, большая часть союзных республик из состава СССР, и много других стран. Хрущёв помрачнел, но взорвался не сразу. Сначала он начал пространно рассуждать о борьбе СССР за мир и одновременно разоблачать империалистическую политику США. Это было очень скучно, и Сасскайнд попытался немного оживить передачу вопросом: "Когда вы всё это говорите, вы не считаете, что лаете на луну?" Так звучал этот вопрос в буквальном переводе, но на английском языке словосочетание “лаять на луну” означает примерно то же, что “ломиться в открытую дверь”, то есть излагать очевидные вещи. Высококвалифицированный переводчик должен был знать, что это идиоматическое выражение и дать соответствующий вариант перевода для Хрущёва, но он растерялся и сделал буквальный перевод. Что тут началось! Хрущёв начал заводить сам себя, постоянно повышая голос: "Вам вообще кто-то тут из профессиональных антисоветчиков подсунул провокационные вопросы. А вы, вместо того чтобы слушать меня, пытаетесь обвинить в том, что я как собака приехал сюда лаять. И вообще, молодой человек, выкиньте вы весь этот мусор из своей головы". Хрущёв стал говорить, что он глава правительства великой державы, а не собака, которая “приехала сюда лаять”. Он приехал в США, чтобы обсуждать важные вопросы, и не потерпит, чтобы его оскорбляли перед американскими телезрителями. С большим трудом Сасскайнду удалось успокоить Хрущёва, задав ему новый удобный для того вопрос. Хрущёв сразу же успокоился: "Ну, вот это другое дело. Это я вам сейчас объясню..." Примечание. Алексей Иванович Аджубей (1924-1993) был зятем Хрущёва и главным редактором газеты “Известия”. В те годы по стране ходила такая шутка: "Не имей сто рублей, а женись как Аджубей". Эскимо Многие люди старшего поколения очень хорошо помнят молочное эскимо на палочке, которое пользовалось большой популярностью у советского народа из-за дешевизны и отменных вкусовых качеств. Мало кто знает, что технологию изготовления этого продукта в СССР привёз Микоян после своей поездки в США в 30-х годах XX века. Май фрэнд Во время поездки в США в 1959 году Хрущёв выучил два слова по-английски, “май фрэнд”, и постоянно с этими словами обращался к президенту Эйзенхауэру. Чувствовалась взаимная симпатия глав двух государств. Через год, после инцидента с самолётом-разведчиком "U-2", отношения с США испортились, и Хрущёв стал часто повторять: "Тоже мне, май френд нашёлся! Откуда ты взявся и на хрен мне сдався?!" На чём летать? Во время визита Хрущёва в США остро встал вопрос о полётах высокого гостя по стране. Хрущёв настаивал на том, чтобы летать на своём советском самолёте, к которому он очень привык. Американцы опасались, что полёты советского самолёта над штатами будут использованы для воздушного шпионажа, и предлагали Хрущёву свои самолёты. Эйзенхауэр даже предлагал Хрущёву свой личный “Боинг-707” с максимальным уровнем комфорта. Переговоры грозили затянуться, и Эйзенхауэр отступил: "Я не вижу причин, по которым господин Председатель не мог бы воспользоваться для полётов своим самолётом". Встретив такую любезную уступчивость со стороны хозяев, Хрущёв снял свои возражения, и все полёты по США совершал на американских самолётах. Кстати, о самолётах В своих воспоминаниях Хрущёв пишет о том, что когда он прилетел в США на новом “ТУ-104”, ему пришлось 40 минут просидеть на борту самолёта, так как у американцев не нашлось трапа нужной высоты, и они вынуждены были наращивать свои трапы. Подобный инцидент, действительно, имел место, но не во время визита Хрущёва в США, а за несколько месяцев до этого визита. Тогда “ТУ-104” с большой командой специалистов и самим Андреем Николаевичем Туполевым (1888-1972) на борту совершал пробный полёт через Атлантический океан в США. Вот тогда и произошёл этот инцидент с низкими трапами, а к визиту Хрущёва в США все подобные вопросы были успешно разрешены. Просто, когда Хрущёв диктовал свои мемуары, эти два события совместились у него во времени.

Жуть и соболезнования...

И позиционирование оружия в руке при темноте и пр.

Я думал есть дополнительная инфа. Просто я пока кроме этого упоминания ничего не нашел.

Тоже заметил такую особенность как наклон навершия на разных типах клинкового оружия.

Комарик — эта тончайшая Божия тварь, и до грехопадения человека в раю подобно пчеле, питалась нектаром с райских цветов. Но не со всех, а только с тех, которые Господь посадил в раю специально для комаров и другой подобной мошкары. Это были дивные красные цветы, которые издавали чудный аромат, подобный ливанскому ладану, но еще более утонченный. Бутоны этих цветов были всегда наполнены божественным нектаром. И вся мошкара, напившись нектара, летала по райскому саду, издавая мелодичные звуки, которые сливались в общую комариную симфонию, воспевающую Бога и красоту созданного Им мира. Но после грехопадения человека райский сад был потерян не только для него, но и для всей твари. Бедные, несчастные, голодные комарики долго летали над землей в поисках райских цветов, но не находили их. Наконец они прилетели к тому месту, где Каин убил своего братца Авеля. А кругом на месте этого злодеяния были разбрызганы алые капли крови. И комарики подумали: «Вот они, эти райские цветы» . И выпили эту кровь. Но через некоторое время они вновь жаждали пить кровь человеческую, и кинулись комарики на Каина, и стали его кусать и пить его кровь. И побежал Каин куда глаза глядят. Но не мог убежать от комаров и мошкары. И возненавидел Каин комаров, а комары и прочая мошкара возненавидели человека. Источник: книга. Н. Агафонов "Чаю воскресения мертвых"

Подправил ссылку

Немного о князе У князя Петра Владимировича Долгорукова (1816-1868) из-за врождённой хромоты в светском обществе было прозвище “bancal” (“колченогий”). С юных лет князь прославился своими вздорными шутками и злоязычием. Герцен в “Былом и думах” так писал о князе Долгорукове: "Князь Долгоруков принадлежал к аристократическим повесам в дурном роде, которые уж редко встречаются в наше время. Он делал всякие проказы в Петербурге, проказы в Москве, проказы в Париже. На это тратилась его жизнь. Это был избалованный, дерзкий, отвратительный забавник, барин и шут вместе". Но такие едкие слова Герцен написал уже после окончательного разрыва с князем. Долгоруков и Пушкин Очень долго князя П.В. Долгорукова подозревали, что он вместе с князем Иваном Сергеевичем Гагариным (1814-1882) написал тот злополучный памфлет, который послужил причиной дуэли между Пушкиным и Дантесом. Следует заметить, что эти слухи родились при дворе вскоре после эмиграции князя из России в 1859 году. Советские исследователи с радостью подхватили эту версию, и до сих пор по интернету и во многих печатных изданиях гуляет подлая басня про низкий поступок князя. Князь не молчал и в 1863 году опубликовал статью, в которой опровергал свою причастность и причастность И.С. Гагарина к написанию скандального пасквиля: "С негодованием отвергаю, как клевету, всякое обвинение как меня, так и Гагарина в каком бы то ни было соучастии в составлении или распространении подметных писем... и долг чести предписывает русской цензуре разрешить напечатание этого письма моего". Естественно, что князя в России почти никто не услышал. Однако в 60-е и 70-е годы XX века были проведены повторные графологические экспертизы “Диплома ордена рогоносцев”, которые установили, что все эти письма написаны неизвестным третьим лицом, а П.В. Долгоруков и И.С. Гагарин к их написанию никакого отношения не имеют. Первые опыты Прославился Долгоруков в начале 40-х годов XIX века, когда опубликовал “Сказание о роде князей Долгоруковых”, затем начал публикацию “Русского родословного сборника”, а в Париже на французском языке опубликовал скандальную “Заметку о главных фамилиях России”. Долгорукова за чрезмерное вольнодумство вызвали в Россию и здесь в 1843 году его выслали в Вятку, правда, через непродолжительное время князя простили. Эмиграция В 1859 году князь Долгоруков тайно выехал во Францию и в Россию больше не возвращался. В начале 1860 года он опубликовал в Париже книгу “Правда о России”, а в 1867 году свои знаменитые “Записки”, которые вызвали гнев царя и возмущение великосветского общества. Ведь Долгоруков в своей книге вскрывал многие нелицеприятные факты из жизни не только многих знатных семейств, но и царской фамилии. Поэтому весной 1860 года граф Павел Дмитриевич Киселёв (1788-1872) пытался склонить князя П.В. Долгорукова к возвращению в Россию. Долгоруков отказался вернуться на родину и 13 мая того же года отправил в Россию ответ: "Желая быть полезным Отечеству, я буду в чужих краях писать истину о России и заниматься русской историей. Я возвращусь в Отечество, но только тогда, когда порядок правления, на законах основанный, заступит у нас место самовластия и беззаконности". Вроде бы обычный отказ диссидента, но далее в письме следует пророчество в духе Нострадамуса, которое, увы, сбылось: "Если Государь постигнет истинные выгоды своей династии, если он захочет избегнуть опасностей и ужасов революции, то он внемлет разумным желаниям и законным требованиям своих подданных и дарует нам конституцию. Если он этого не сделает, то по прошествии нескольких лет неотразимый поток событий увлечёт и с корнем вырвет в России нынешний порядок вещей... Желаю, ...чтобы он учредил в России порядок правления дельный и прочный. Даровал бы конституцию и через то отклонил бы от себя в будущем неприятную, но весьма возможную случайность промена всероссийского престола на изгнание". Возможности расстрела царской семьи даже князь Долгоруков не мог себе тогда представить. Письмо шефу жандармов Тогда же Долгоруков отправил письмо и шефу жандармов, к которому приложил “весьма похожую” фотографию и предложил "фотографию эту сослать в Вятку или Нерчинск, по вашему выбору, а сам я – уж, извините – в руки вашей полиции не попадусь и ей меня не поймать!" Князь намекал, что когда в 1843 году он добровольно приехал в Россию, то его сослали в Вятку, хотя вскоре и простили. [Шефом жандармов в 1860 году последовательно были Александр Егорович Тимашёв (1818-1893) и Пётр Андреевич Шувалов (1827-1889).] В 1861 году князь П.В. Долгоруков был лишён княжеского титула, состояния, прав и приговорён к пожизненному изгнанию. Как будто он собирался возвращаться? Долгоруков и Герцен Отношения между Долгоруковым и Герценом совсем не были такими уж безоблачными; хотя Долгоруков сотрудничал с “Колоколом” он в 1861 году написал: "Мы не разделяем политических мнений гг. Герцена и Огарёва: они принадлежат к партии социалистов, а мы принадлежим к партии приверженцев монархии конституционной, но мы душевно любим и глубоко уважаем Александра Ивановича и Николая Павловича за их благородный характер, за их отменную благонамеренность, за их высокое бескорыстие, столь редкое в наш корыстолюбивый век". Начало разрыва с Герценом Герцена часто настраивали против Долгорукова, и когда в 1866 году князь резко выступил против нигилистов и Д.В. Каракозова, совершившего покушение на Александра II, Герцен не принял его приглашение на обед: "До того времени, почт[еннейший] кн[язь] П[ётр] Вл[адимирович], в которое Вы иначе взглянете на дело, позвольте мне замолчать и совершенно устраниться. Вы оцените сами, что при этих обстоятельствах мы не можем завтра у Вас обедать – искренне благодаря за приглашение и искренне сожалея о том..." Дмитрий Владимирович Каракозов (1840-1866). Эйдельман о Долгорукове Знаменитый историк Натан Яковлевич Эйдельман (1930-1989) высоко оценивал деятельность князя П.В. Долгорукова: "Упрямый, странный, сердитый князь Пётр Владимирович не дает потомкам забыть о себе. От него видимые и незримые нити тянутся к тайнам двенадцати царей, пяти государственных переворотов, к сотне ссыльных декабристов, десяткам номеров эмигрантской прессы, многим страницам Герцена... Никогда ещё в решительной оппозиции и эмиграции не оказывался человек, одновременно столь знатный и столь осведомлённый. Герцен и Огарёв никогда не были так близки к верхам, чтобы лично знать едва ли не всех своих противников. Другое дело — Долгоруков, сам вышедший из того мира, который теперь сделал мишенью".

Волнение и забывчивость В начале двадцатых годов одна знакомая спросила Ахматову: "Вы волнуетесь, когда читаете стихи на эстраде?" Анна Андреевна немного призадумалась: "Как вам сказать? Мне бывает очень неприятно (именно неприятное состояние) до того, как я вышла на эстраду. А когда я уже начала читать – мне совершенно безразлично". Знакомая продолжала интересоваться: "У вас бывает, что вы забываете стихи на эстраде?" На этот вопрос Ахматова ответила совершенно не задумываясь: "Всегда бывает - я всегда забываю". Я не умею кланяться В другой раз, говоря о своих выступлениях на эстраде, Ахматова была гораздо многословнее: "Я не умею кланяться публике. За что кланяться? За то, что публика выслушала? За то, что аплодировала? Нет, кланяться совершенно не нужно. Нельзя кланяться. Есть такой артист Мозжухин, - у него целая система как кланяться. Он поворачивается в одну сторону, улыбается, потом в другую... И с той стороны, куда он поворачивается, хлопают громче... Что это такое? Что это за вымаливание? Как ему не стыдно!" [Иван Ильич Мозжухин (1889-1939).] Мечта отца Молодая, но уже известная балерина Лидочка Иванова однажды сказала Ахматовой, что так сгибаться, как это делает Ахматова, у них в Мариинском театре никто не умеет. [Ахматова могла изгибаться колесом, касаясь ногами головы. Сохранились такие фотографии.] Лукницкий комплиментарно добавил, что из Ахматовой вышла бы чудесная балерина, если бы она не захотела стать чудесным поэтом. На эти льстивые слова Ахматова ответила, что мечтой отца было отдать её в балет. [Лидия Александровна Иванова (1903-1924). Павел Николаевич Лукницкий (1902-1973).] Хлопоты Чуковского Как-то Корней Чуковский высказался по поводу "полной и исключительной неспособности к историко-литературной работе" Анны Ахматовой, одновременно признавая её выдающееся поэтическое мастерство. Узнав о таком отзыве Чуковского, Ахматова только улыбнулась и рассказала следующую историю. В первой половине двадцатых годов ей поручили редактировать произведения Некрасова для какого-то народного издания. Ахматова не слишком торопилась начинать эту работу, а Чуковский узнал об этом, перепугался, что у него отобрали нечто, принадлежащее только ему [ну, как же, Некрасов!], и начал бегать по инстанциям, чтобы эту работу передали ему. Эту работу ему и передали. Свой рассказ Ахматова закончила иронической ремаркой: "Из этой работы ничего не вышло, кроме того, что Чуковский получил за неё деньги". Теософия Ахматова всегда очень неодобрительно отзывалась как о теософии, так и обо всех её адептах. Исключение она делала только для поэтессы и Маргариты Тумповской, но увлечение последней теософией не одобряла и не оправдывала. Ахматова совершенно справедливо считала, что эта компания, как она говорила, “через теософию”, старается всячески оправдать Макса Волошина и Лилю Дмитриеву в мистификации с Черубиной де Габриак: "Они сами оправдываются, конечно, в первую очередь, в истории с дуэлью". [Маргарита Марьяновна Тумповская (1891-1942).] Альбер Камю В начале 60-х годов Ахматова прочитала по-французски повесть Камю “Падение” и сказала, что её не устраивает прочитанное – это плохо переваренный Кафка, и добавила: "Нельзя добро изучать теоретически, нужно постараться его делать на самом деле, чтобы увидеть, как это трудно". Про его же роман “Чума” Ахматова сказала, что начало прекрасно, а дальше всё хуже и хуже. В общем, и этот роман Камю её не устраивает. [Альбер Камю (1913-1960), NP по литературе 1957).] Латынь и Пастернак Однажды после чтения стихов Борис Пастернак спросил Анну Ахматову, может ли она полностью прочитать по латыни название своего же сборника "Аnno Domini МСМХХI". Ахматова ответила, что в своё время она могла это сделать, но сейчас – не уверена. Тогда Пастернак начал вспоминать многосложные латинские числительные, а потом довольно уверенно полностью произнёс всё заглавие сборника Ахматовой. Фрейд и детство Ахматова довольно отрицательно относилась к учению Зигмунда Фрейда, и одна из причин этого заключалась в том, что для неё детство воспринималось совсем не так, как его изображал психоанализ. Для Ахматовой детство совсем не замкнуто домом и семьёй, наоборот, по её мнению, в детстве мир начинался за калиткой, там, где-то вовне. Вячеслав Иванов Во второй половине пятидесятых годов Ахматова стала вовсю поносить Вячеслава Иванова. При произнесении гневных филиппик её не останавливало даже собственное нездоровье, и она громко обличала Иванова: "Мистификатор! Крупный шарлатан, как в восемнадцатом веке — как те, что говорили, будто жили во времена Христа, как Калиостро". Но этого было мало, и Ахматова продолжала: "Он делал так — уводил к себе, просил читать, вытирал слёзы, хвалил, оттуда выводил ко всем — и там ругал. Был предатель". О философских трудах Иванова Ахматова отзывалась сухо: "Философию его я не читаю — по серости". [Вячеслав Иванович Иванов (1866-1949).] Дом старухи-процентщицы В Петербурге до сих пор показывают дом, в котором якобы проживала старуха-процентщица из романа Достоевского “Преступление и наказание”, но на самом деле этого дома давно уже нет. Ахматова рассказывала о том, что в своё время она видела этот дом: "Его мне показал Томашевский. Человек [Достоевский] был там на лестнице и всё придумал, как может быть на такой лестнице. Лестница глухая, поэтому красильщики не слышали. Когда я поехала туда второй раз, дом уже снесли". [Борис Викторович Томашевский (1890-1957).] Работа у Горького В начале двадцатых годов Ахматова очень нуждалась и даже работала на огороде у Рыковых, но денег всё равно не хватало. Её уговорили пойти к Горькому и попросить работы у него. Ахматова пошла к Горькому прямо после работы у Рыковых как была, в сарафане, босая. С работой у Горького ничего не вышло. Маститый писатель буднично произнёс: "Вы босая, а, говорят, туберкулёзная". Вместо работы Горький предложил Ахматовой переводить прокламации с русского языка на итальянский. С другой стороны, в пятидесятые годы Анна Андреевна с возмущением говорила о том, что сейчас принято ругать Горького, а скольким он тогда, в двадцатые годы, помог: "Многие бы без него умерли с голода".

Башуцкий и Мартынов – коменданты Петербурга Генерал от инфантерии Павел Яковлевич Башуцкий (1771-1836) состоял в должности Петербургского коменданта с 1814 по 1833 гг. На этой должности Башуцкого сменил генерал-адъютант Павел Петрович Мартынов (1784-1838). Эти коменданты были добросовестными, но несколько простоватыми служаками, так что они частенько попадали впросак, и об их деятельности сложили множество анекдотов. Вот некоторые из них. Неурочные виваты Во время одного из торжественных обедов в Зимнем дворце комендант Башуцкий стоял возле окна, держа в руке платок, чтобы подавать им сигналы артиллеристам в Петропавловской крепости, когда палить виват. Гофмаршал Дмитрий Львович Нарышкин (1764-1838), распоряжавшийся порядком проведения данного мероприятия, выбрал момент и подошёл к Башуцкому с вопросом: "Я всегда удивляюсь точности крепостной пальбы и, как хотите, не понимаю, как это вы делаете, что пальба начинается всегда вовремя..." Башуцкий не смог отказать и начал любезно объяснять: "О, помилуйте, это очень просто: я возьму да и махну платком вот так..." При этом он взмахнул платком... После этого крепостные пушки начали палить, а за столом все очень удивились тому, что стрелять виваты начали ещё только за супом. Комендант Башуцкий так и не понял, как такое могло случиться, и собирался после окончания обеда провести строгое расследования для наказания виновников. Первоапрельские шутки Однажды в день первого апреля император Александр I решил подшутить над комендантом Башуцким и заявил тому, что прошлой ночью с Сенатской площади украли монумент Петру Великому. Перепуганный комендант отправился к памятнику, но вскоре вернулся и начал радостно докладывать императору: "Успокойтесь, Ваше Величество! Монумент целёхонек, на месте стоит! А чтобы чего на самом деле не случилось, я приказал к нему поставить часового". Все расхохотались, а император поздравил Башуцкого с первым апреля. Через год в ночь на первое апреля Башуцкий разбудил императора и доложил, что во дворце начался пожар. Император быстро оделся и поинтересовался, где и что горит. Башуцкий был очень доволен своим розыгрышем и поздравил императора с первым апреля. Александр Павлович не оценил шутку и сурово сказал: "Дурак, любезнейший, и это уже не первое апреля, а сущая правда". Как доставить осла во дворец? Однажды в Эрмитажном театре решили поставить пьесу Августа Коцебу (1761-1819) "Рогус Пумперникель", и возник вопрос о том, как доставить во дворец осла для этой постановки. Решение сразу же подсказал гофмаршал Нарышкин: "Э, пустое дело! Самым натуральным путём – на комендантское крыльцо". Башуцкий и арестанты Алексей Васильевич Капнист (1796-1867) был арестован в Киеве в начале января 1826 года по делу о 14 декабря и доставлен в Петербург на главную гауптвахту. Так как Алексей Капнист был совершенно непричастен к тайным обществам, то он смотрел на происходящее с юмором и рассказывал позднее, что его очень позабавил комендант Башуцкий. На гауптвахту доставляли очень много народу, и все прибывающие размещались вначале в большой зале. Естественно, что там сразу же находились знакомые, которые начинали разговаривать друг с другом. Башуцкий был очень обеспокоен этими разговорами, и всё пытался как-то разъединить собеседников то столом, то диваном или ещё как-нибудь. При этом Башуцкий постоянно приговаривал: "Между вами нет никакого сообщения". Где амбушюр? Когда Павел Петрович Мартынов ещё командовал Измайловским полком, в полковом оркестре выделялся своим талантом кларнетист Ребров. Однажды этот оркестр играл в присутствии членов императорской семьи, и чтобы произвести хорошее впечатление Мартынов попросил капельмейстера сыграть какое-нибудь произведение, в котором есть соло для кларнета. Капельмейстер ответил, что Ребров сегодня отсутствует, потому что потерял амбушюр. Для кларнетиста это означает то же, что и для певца быть-не-в-голосе. Мартынов не понял и взбеленился: "Что такое? Ты чего смотришь? Даешь ему казённые вещи терять? Завтра же на твой счёт купить велю, воры этакие!" Развод и мороз При императоре Николае I в Петербурге было принято назначать развод солдатам в шинелях, если мороз был больше десяти градусов. Днем мороз был минус пять градусов, о чём плац-майор и доложил коменданту Мартынову. Мартынов, не задумываясь, велел производить развод без шинелей. К вечеру, однако, мороз усилился, и температура воздуха опустилась значительно ниже десяти градусов. Император Николай Павлович рассердился на коменданта за такое упущение (развод без шинелей) и устроил ему головомойку. Взбешённый Мартынов вернулся к себе и стал ругать плац-майора: "Что вы это, милостивый государь, шутить со мною вздумали? Я с вами знаете, что сделаю?! Я не позволю себя дурачить. Так пять градусов мороза было, а?" Плац-майор начал оправдываться: "Когда я докладывал Вашему превосходительству, тогда термометр показывал..." Мартынов прервал его: "Термометр-то показывал, да вы-то соврали. Так чтоб больше этого не было. Извольте, милостивый государь, вперёд являться ко мне с термометром. Я сам смотреть буду у себя в кабинете, а не то опять выйдет катавасия". Мартынов и масоны Это были анекдоты, а вот реальные факты. Когда Мартынов ещё служил в Измайловском полку, его пытались завербовать в масоны. Однако ему были смешны все эти масонские церемонии, испытания и чтение непонятных стихов, так что Мартынов отказался, заявив, что ему, как человеку военному, некогда заниматься пустяками. Об этом написал в своих воспоминаниях Сергей Тимофеевич Аксаков (1791-1859). Табак для Басаргина Декабрист Николай Васильевич Басаргин (1799-1861) вспоминал, что в Петропавловской крепости их посетил генерал Мартынов и поинтересовался условиями содержания. Басаргин сказал, что ему не хватает табаку, так как он привык курить трубку, и вскоре он стал получать по четверти фунта довольно приличного курительного табаку в неделю.

Из эпохи Людовика XIII Проделка монахинь Во времена Людовика XIII (1601-1643) в монастыре Святого Людовика, что в Пуасси, была монахиней некая госпожа де Фронтенак. (Сей монастырь был предназначен, в основном, для женщин благородного происхождения.) Нравы в монастыре были довольно свободными, так что монахини почти открыто сожительствовали с кавалерами. Однажды, когда король с двором находился в замке Сен-Жермен, там появился балет, давший одно представление. Танцевали шесть дам с кавалерами. Все подумали, что этот балет прибыл из Парижа, но на следующий день после представления выяснилось, что все шесть дам были монахинями из Пуасси, их партнёры являлись любовниками этих дам, а на такую выходку всех подговорила госпожа де Фронтенак. Всех монахинь немедленно отправили в ссылку в отдалённые монастыри с жёстким режимом, где они должны были пребывать под строгим присмотром. А ведь до этой выходки у каждой из них был собственный домик с небольшим садом. Скупость кардинала Ришелье Маршал Франции Шарль де Креки (1567-1638), герцог де Ледигьер, погиб в Италии от пушечного ядра. После гибели маршала кардинал де Ришелье захотел осмотреть его коллекцию картин, выбрал себе одну из них и обещал заплатить за неё цену, указанную в описи имущества покойника. Однако так ничего и не заплатил за картину. Скупость кардинала была хорошо известна его современникам. Ссориться с могущественным министром никто не хотел, более того, через некоторое время Жилье, управляющий нового герцога Ледигьера, Франсуа де Креки (1600-1677), доставил кардиналу три картины из собрания покойного маршала и попросил выбрать себе одну из них в подарок. Кардинал де Ришелье был прост и краток: "Я хочу все три!" Ришелье и Марион де Лорм Известная французская куртизанка Марион де Лорм (1613-1650) дважды посещала кардинала де Ришелье, причём, в первый раз она появилась у кардинала в мужской одежде под видом курьера. После двух визитов кардинал послал к госпоже де Лорм своего верного секретаря и камердинера Дебурне с сотней пистолей в качестве оплаты сексуальных услуг. Марион де Лорм не стала принимать такую жалкую с её точки зрения подачку, а только рассмеялась и швырнула деньги в лицо опешившему Дебурне. Танец двух половинок Людовик XIII однажды возмутился развязным поведением двух музыкантов придворной капеллы и наполовину срезал им жалованье. Королевский шут сразу же подсказал незадачливым музыкантам, как вернуть себе расположение короля. Вечером эта парочка станцевала перед королём шуточный танец, но каждый из танцоров был одет только наполовину: на одном из партнёров не было куртки, а на другом – штанов. Король, естественно, спросил: "Что это значит?" Танцоры ответили: "Это, значит, Государь, что люди, которые получают лишь половину жалованья, и одеваются лишь наполовину". Король рассмеялся и простил музыкантов. Записка фрейлины Однажды Мари де Отфор (1616-1691), фрейлина королевы Анны Австрийской (1601-1666), читала какую-то записку, и Людовик XIII захотел взглянуть на неё. Фрейлина не позволила королю сделать это, и Людовик XIII решил отнять записку у девицы. Тогда Мари де Отфор спрятала записку у себя на груди и сказала: "Если хотите, можете взять записку оттуда!" Что же сделал этот король? Чтобы не дотрагиваться до женской груди, король взял в руки каминные щипцы. Девица предпочла отдать записку. Шут и Людовик XIII Королевский шут по имени Маре однажды сказал Людовику XIII: "В вашем ремесле есть две вещи, к которым я никак не мог бы привыкнуть". Король поинтересовался: "Что же это?" Шут был краток: "Есть одному, а срать в компании". Четыре или один? Герцог Шарль де Ламейре (1602-1664), будучи генерал-инспектором артиллерии, постоянно нуждался в деньгах. Из каких-то соображений он обратился к кардиналу Ришелье с предложением назначить четырёх суперинтендантов финансов вместо одного, но выплачивать каждому жалованье по двести тысяч ливров в год. Непонятно, как он хотел этим поправить свои финансовые дела? На такое предложение Ришелье ответил вежливым вопросом: "Господин генерал-инспектор артиллерии, если бы вам сказали:“У вас есть дворецкий, он вас обкрадывает. Но вы слишком важный вельможа, чтобы дать обкрадывать себя только одному человеку, - возьмите ещё четверых”, - последовали бы вы этому совету?". Сомнительная кандидатура Когда Исаак де Лаффема (1589-1650) занимал должность заместителя главного судьи, тот же герцог де Ламейре предложил кардиналу Ришелье кандидатуру человека, который готов был заплатить за эту должность восемьсот тысяч ливров. Кардинал, знавший об абсолютной честности де Лаффема, отклонил такое предложение: "Не называйте мне его, - он не иначе, как вор".

Шоу на улице В молодости Бернард Шоу некоторое время работал музыкальным критиком в газете “The Star” и в журнале “London World”. Как-то на улице он прослушал выступление уличного скрипача, а когда тот начал со шляпой обходить своих слушателей, Шоу поглядел на эту шляпу и вынул своё служебное удостоверение, добавив: "Пресса!" На концерте Падеревского Так Шоу обошёлся с уличным музыкантом, но не лучше он мог отозваться и о знаменитых музыкантах. Вот, например, что написал Шоу об одном из выступлений Игнация Падеревского (1860-1941): "Когда я в среду на прошлой неделе пришёл послушать Падеревского, концерт заканчивался, аудитория была в диком восторге, а рояль в жалком состоянии. Падеревский, если смотреть на него как на необычайно темпераментного весёлого кузнеца, который бьёт по роялю, как по наковальне, и выколачивает звуки, буйно наслаждаясь размахом и силой своей игры, во всяком случае, взбадривает публику; к тому же молотобойное исполнение не лишено разнообразия и порой становится воздушным, чтобы не сказать нежным. Но его туше, лёгкое или твердое, раздражает; и слава Падеревскоrо подобна славе убийцы, совершившего тяжкое преступление в бурном порыве чувств. И помимо всего, рояль не тот инструмент, с которым можно безнаказанно обращаться подобным образом". О творчестве Падеревского Не менее резко отзывался Бернард Шоу и о творчестве того же известного композитора и исполнителя: "Дело в том, что Падеревский пишет для оркестра очень умело, но когда начинает писать для рояля, обнаруживает тупое пристрастие к нему. Он не в состоянии отказаться от львиной доли участия рояля в любом выразительном эпизоде, не считаясь с тем, уместно это или нет: а в результате в моменты кульминаций производит такой громоподобный шум, что уже не может расслышать оркестра, который издает столь же громоподобный шум, мешающий аудитории расслышать пианиста, и она лишь в восторге глазеет на упоительное зрелище порхающих кулаков, которые истязают клавиатуру. Уж лучше бы он в такие моменты пользовался большим барабаном: играть на нём не менее увлекательно, чем на рояле, и к тому же легче, а в зале всё было бы слышно". Осталось непонятно, почему Шоу так невзлюбил именно Падеревского? Шишки и впадины Шоу По поводу подобных отзывов Шоу следует вспомнить такую историю: один известный френолог, осматривая голову уже ставшего очень известным Бернарда Шоу, обнаружил, что там, где у обычных людей находится “шишка уважения”, у нашего героя была впадина. Нервная работа Нельзя сказать, чтобы работа музыкальным, а потом и театральным, критиком вызывала у Шоу положительные эмоции. Об этой своей работе Шоу написал так: "В опере искушение пойти и попросить у часового его винтовку и две-три обоймы для того, чтобы стереть с лица земли неумелого дирижёра или самонадеянного и небрежного певца, бывает у меня по временам столь сильным, что удерживает меня от этого лишь страх того, что, будучи плохим стрелком, я могу застрелить не того, кого нужно, и навлечь на себя вину в убийстве какого-либо достойного певца". Нобелевская премия В 1925 году Бернарду Шоу была присуждена Нобелевская премия по литературе. Шоу сказал журналистам, что это произошло, наверно, "в знак благодарности за то чувство облегчения, которое испытал мир в этом году, когда он ничего не напечатал". Шоу принял наградную медаль, но от денег отказался, написав секретарю Шведской королевской академии, что "эти деньги спасательный круг, бросаемый пловцу, который уже достиг берега и находится в безопасности". Шоу далее написал, что эти деньги можно было бы использовать на "расширение связей и взаимопонимания в области литературы и искусства между Швецией и Британскими островами". В результате эти деньги были истрачены для перевода на английский язык нескольких пьес Стриндберга (1849-1912) и нескольких романов шведских авторов, которые без этой помощи не появились бы на английском языке. Когда об этом поступке Бернарда Шоу стало широко известно, его завалили сотнями писем с просьбами о материальной помощи. Шоу ворчал: "Я мог бы простить Альфреду Нобелю изобретение динамита, но только дьявол в человеческом облике мог изобрести Нобелевскую премию". Посетите Сиам! Бернард Шоу прославился своими парадоксальными и ироничными советами и высказываниями. Однажды Шоу заявил: "Сиам [ныне Таиланд] стоит посетить, потому что там молодое поколение уважает мудрость стариков. Они даже обращаются за советом к наиболее опытным из старших. У нас в Англии мне приходится самому вылезать с советами, и никто не обращает на них ни малейшего внимания". Тогда у Шоу спросили: "А в Сиаме молодые следуют советам стариков?" Ответ повеселил слушателей: "Конечно, нет! И поскольку у них нет своего сиамского Шоу, было бы очень глупо, если б они им следовали. Но у них, по крайней мере, хватает такта спрашивать совета". Экономка Шоу Долгие годы экономкой у Шоу служила Элис Лейден. Многие анекдоты о Шоу восходят к этой остроумной женщине. Однажды в дверь дома Шоу постучал некий журналист и поинтересовался, не может ли он увидеть мистера Шоу. Элис Лейден отказала журналисту. Тот возмутился: "Ну, если уж на то пошло, я предпочёл бы, чтоб меня выставил сам мистер Шoy". Экономка возразила: "Нет, этого не будет. Именно за это мистер Шоу и платит мне, чтоб я это делала". Рассказывая об этом случае, госпожа Лейден неизменно добавляла: "Так он и ушел, злой-злой".

Лгун или остряк? Многие современники считали князя Дмитрия Евсеевича Цицианова (1747-1835) неисправимым лгуном, и современные исследователи с удовольствием повторяют эту версию, однако такие люди как А.С. Пушкин и П.А. Вяземский называли князя просто остроумным человеком. Впрочем, судите сами по одному из широко известных примеров. В Москве идёт проливной дождь, а князь Цицианов появляется в доме одного из своих приятелей в совершенно сухой одежде и без следов грязи на обуви. Приятель спрашивает: "Ты в карете?" Цицианов отвечает: "Нет, я пришёл пешком". Приятель не может скрыть своего удивления: "Да как же ты не промок?" Цицианов же невозмутимо объясняет: "О, я умею очень ловко пробираться между каплями дождя". Что это – ложь или остроумие? Не спеши! Однажды генерал-майор Василий Петрович Титов (1758-1821) ехал в Хамовнические казармы к генералу князю Николаю Николаевичу Хованскому (1777-1821). В это же время туда же ехал в своей карете генерал князь Михаил Петрович Долгоруков. Карета Долгорукова несколько раз обгоняла карету Титова, но кучеру Титова каждый раз удавалось выйти вперёд. Наконец Титову надоела эта тряска и когда карета Долгорукова в очередной раз обгоняла его, Титов высунулся в окно кареты и прокричал: "Куда спешишь? Все там будем!" Затем Титов велел своему кучеру ехать медленнее. Когда же Титов подъехал к подъезду казарм, то увидел, как мёртвого князя Долгорукова выносят из кареты. Где моя деревня? Однажды князь Владимир Сергеевич Голицын (1794-1861) сильно напроказничал в Европе, и ему было высочайше приказано немедленно вернуться в Россию и безвыездно проживать в своей деревне до особого распоряжения. Голицын подчинился, вернулся в Россию и начал ездить по империи, переезжая из одного города в другой. Так его занесло и в Астрахань, где военным губернатором был его старый приятель Иван Семёнович Тимирязев (1790-1867). Тимирязев очень удивился встрече с другом: "Как попал ты сюда, когда повелено тебе жить в деревне?" Голицын сокрушённо ответил: "В том-то и дело, что я всё ищу, где может быть моя деревня. Объездил я почти всю Россию, а всё деревни моей нет как нет, куда ни заеду, кого ни спрошу". Говорун Известный российский государственный деятель Павел Никитич Каверин (1763-1853) был неисправимым говоруном, хотя умным и весёлым. Он и сам знал за собой такую слабость, но часто не мог ничего с собой поделать. Однажды Каверин заехал к тяжело больному генералу Павлу Афанасьевичу Офросимову (1752-1817), мужу широко известной не только в Москве Настасьи Дмитриевны Офросимофой (1753-1826). Каверин решил развлечь больного, и целый час говорил, не умолкая. Наконец Каверин распрощался и вышел из спальни Офросимова. В передней Каверина нагнал слуга и говорит ему: "Барин приказал спросить Вас, не угодно ли Вам будет взять кого-нибудь к себе в карету, чтоб было Вам с кем поговорить?" Чай для Наполеона Уже известный вам, уважаемые читатели, князь Фёдор Фёдорович Гагарин (1786-1863) во время войны 1812 года служил адъютантом у Беннигсена (по другим данным – у Багратиона). Однажды он поспорил с несколькими офицерами, что сможет доставить Наполеону два фунта чаю и вернуться назад. Когда князь Гагарин появился в расположении французских войск, его чуть не расстреляли как русского шпиона. Гагарина выручило то, что Наполеон, узнавший о безрассудном поступке русского офицера, отнёсся к этому происшествию благосклонно и велел отпустить храбреца. Этот князь Гагарин был одним из любимцев русской армии и прославился не только как храбрый воин; почти всей России были известны его многочисленные проделки в качестве повесы, кутилы и азартного игрока. Из-за особенностей строения своей почти лысой головы он имел прозвища “Адамова голова” и “tete de mort”, что можно перевести не только как “череп”, но и как “головка голландского сыра”. Граф Михаил Дмитриевич Бутурлин (1807-1876) в своих мемуарах так написал о князе Ф.Ф. Гагарине: "...его недостатки заключались в человеческой слабости быть везде на первом плане, в эксцентрических выходках или замашках казаться молодым, вопреки своих лет". Язык довёл до Киева Фёдор Петрович Опочинин (1778-1852) в 1812 году был вице-губернатором Петербурга. После занятия Наполеоном Москвы он часто в обществе с драматическим отчаянием говорил об этом несчастье. Однажды ему сказали: "Утешьтесь, может, и мы займём Париж!" Федор Петрович немедленно (хоть и опрометчиво) отозвался: "Если мы его займём, я не только утешусь, но схожу пешком в Киев!" В 1815 году во время Венского конгресса императору Александру I рассказали о патриотическом выступлении Опочинина в 12-м году, и император велел передать Опочинину, что он ожидает исполнения данного им обета. Опочинин с большой неохотой отправился в Киев, но большую часть пути он проделал, как вы догадываетесь, совсем не на ногах. Табакерка Ростопчина Однажды, будучи в гостях, граф Фёдор Васильевич Ростопчин (1763-1826) оставил в сюртуке массивную золотую табакерку. Вскоре он обнаружил отсутствие любимой табакерки, вернулся в прихожую и вынул табакерку из кармана своего сюртука. Один из лакеев увидел это, и его лицо перекосилось от неудачи: мол, эх, если б я знал! Кутузов и поляки Преследуя отступающие войска Наполеона, Михаил Илларионович Кутузов прибыл в Вильну, и одними из первых просителей у фельдмаршала была делегация местных знатных поляков. Каясь за свою поддержку французов, поляки дружно упали на колени, но Кутузов обошёлся с ними довольно милостиво и укоризненно (хоть и с насмешкой) сказал: "Господа, встаньте! Помните, что вы снова сделались русскими!" Два остряка Михаил Львович Невахович (1817-1850) в последние годы своей жизни издавал в Петербурге юмористический журнал “Ералаш”, да и сам он был довольно остроумным человеком. В какой-то момент запасы шуток и острот оказались почти исчерпанными, и Невахович отправился за пополнением портфеля своего журнала в Москву. В Английском клубе он неожиданно встретился князем Александром Сергеевичем Меншиковым (1797-1869), тоже весьма известным остряком. Меншиков удивлённо спросил: "Ба, вы тут зачем?" Невахович не остался в долгу: "За ремонтом, ваша светлость! За ремонтом!" Кто что читает? Уровень образованности даже высших слоёв российского общества в начале XIX века характеризует такая сценка. Офицер пригласил молоденькую княжну Урусову на танец и во время танца поинтересовался, что она читает. Ответ княжны сразил кавалера: "Розовенькую книжку, а сестра – голубую".

Анекдоты о художниках и их друзьях Дега и Мане Дега о толпе О картине художника Альфреда Ролля (1846-1919) “Работа” Дега сказал: "Там есть пятьдесят фигур и нет толпы. Толпу можно сделать из пяти фигур, но не из пятидесяти". Дега копирует Пуссена В 1870 году Дега поставил свой мольберт в Лувре и целыми месяцами копировал “Похищение сабинянок” Никола Пуссена (1594-1665). Как написал об этом Джордж Мур (1852-1933): “Копия ни в чём не уступала оригиналу”. Бронзы Дега Дега всегда любил лепить скульптуры, а когда он стал очень плохо видеть, то полностью перешёл на ваяние. Но почти все его скульптуры оставались в глине или воске, и только пара скульптур была отлита в гипсе. Дега говорил по этому поводу: "Оставить после себя что-нибудь в бронзе – слишком большая ответственность. Ведь это навечно". Дерьмо и бриллиант Однажды во время спора Эмиль Золя (1840-1902) сказал Стефану Малларме (1842-1898), что в его глазах дерьмо стоит бриллианта. Малларме ответил: "Да, но бриллиант встречается реже". Дега и стихи Однажды Дега вместе с Малларме обедал у художницы Берты Моризо (1841-1895). Дега стал жаловаться на трудность поэтической работы: "Какое ремесло! Я потратил целый день на один проклятый сонет и не продвинулся ни на шаг... И, однако, в идеях у меня недостатка нет. Я полон ими. У меня их даже слишком много..." Малларме возразил художнику: "Но, Дега, стихи делаются не из идей, а из слов". Эдуард Мане на дуэли Писатель Луи-Эмиль Дюранти (1833-1880) был близок с Эдуардом Мане и его кругом, они считались друзьями. Однако в 1870 году Дюранти опубликовал статью, в которой содержались резкие и несправедливые отзывы о творчестве Мане. Известно, что художник равнодушно сносил нападки врагов, но тут он был взбешён, и публично, в кафе, дал Дюранти пощёчину. Замять инцидент не удалось, и дуэль должна была состояться. Вот как она описана в протоколе дуэли: "Сегодня, 23 февраля 1870 года, имела место дуэль на шпагах в лесу С.-Жермен около 11 часов утра между м-сье Мане и м-сье Дюранти. Первая и единственная стычка была настолько сильной, что шпаги были повреждены. М-сье Дюранти получил ранение в правую сторону, под грудью. Рана лёгкая, так как шпага противника упёрлась в ребро. Свидетели, осмотрев рану, заявили, что честь противников удовлетворена, и дуэль продолжаться не может. В силу чего мы подписали этот протокол. Париж, 23 февраля 1870 года. Свидетели м-сье Мане: Эмиль Золя, А. Виньо. Свидетели Дюранти: Е. Шнерб, Поль Лафарж". Вскоре состоялось примирение дуэлянтов, и их дружба продолжалась вплоть до смерти Мане. Мане и поза Фора В 1877 году Мане выставил в Салоне портрет певца Жана-Батиста Фора (1830-1914) в роли Гамлета. Фор был недоволен портретом – ему не нравилась поза, в которой его изобразил художник. Фор закал другой портрет у Джованни Бальдини (1845-1931), пригласил Мане посмотреть его и стал расхваливать позу, в которой его изобразил итальянец. Мане ему возразил: "Дорогой Фор! Вчера я был в кондитерской Тортони, и многие уверяли, что Бертелье, который делает своим носом и ртом какие угодно гримасы, гораздо талантливее Вас". Фор хмыкнул: "Вы очень остроумны, мой дорогой Мане!" И они пожали друг другу руки. Но Мане не стал менять позу Фора на портрете, а Фор отказался принять портрет, хотя они и оставались в дружеских отношениях. Кстати, Фор собирал произведения живописи, и в его коллекции насчитывалось 67 работ Мане. Клемансо и Мане Жорж Клемансо (1841-1929) несколько раз позировал в мастерской Мане. Позже он говорил по этому поводу: "Мне было очень приятно беседовать с Мане! Он так умён!" Именно Клемансо в 1907, будучи премьер-министром, распорядился о передаче картин “Олимпия” и “Завтрак на траве” из Люксембургского дворца в Лувр. Орден для Мане В конце 1881 года министр искусств Антонен Пруст (1832-1905) на встрече с премьер-министром Леоном Гамбеттой (1838-1882) настоял, чтобы последний дал своё согласие на награждение Мане орденом Почётного легиона. Гамбетта пошёл с этим предложением к Президенту Республики Жюлю Греви (1807-1891). Греви, услышав имя Мане, даже подскочил в своём кресле: "Мане! Нет, ни за что и никогда!" Именно Гамбетта располагал реальной властью в Республике, и ему это не понравилось: "Господин Президент, вопрос об орденах подлежит решению Ваших министров. Мы просим Вас только о подписи, но Вы не имеете права оспаривать наш выбор". Президент Греви вынужден был проглотить это замечание и подписал указ о награждении. Я – не калека! Однажды Мане зашёл к мадам Виро, которая была одета в стиле Марии-Антуанетты, с кружевом в седых волосах и косынкой на шее. Увидев это, он воскликнул: "Клянусь, мадам, Ваша замечательная голова – прямо просится на эшафот!" Тут мадам Виро заметила, что он опирается на трость, и предложила ему стул, но художник отказался: "Он мне ни к чему, я ещё не калека!" Мане страдал от боли, но гордость не позволяла ему в этом признаться. Вернувшись к себе на улицу Амстердам, Мане продолжал восхищаться увиденным, а потом весело заметил: "Она хотела сделать меня калекой в глазах всех женщин, которые были там! Ах, эти женщины!"

Дилан Томас Стравинский встречался с английским поэтом Диланом Томасом (1914-1953) всего один раз, в мае 1953 года в Бостоне, всего за несколько месяцев до смерти последнего, и оставил любопытную запись об этой встрече: "Увидев его, я сразу понял, что единственное, что остаётся, это полюбить его. Он же нервничал, непрерывно куря, и жаловался на жестокие подагрические боли:"Но я предпочитаю подагру лечению и не позволю врачу совать в меня штык два раза в неделю". Одутловатость его лица и цвет кожи говорили о злоупотреблении спиртным. Он был меньше ростом, чем я ожидал, судя по его портретам, - не более пяти футов и пяти или шести дюймов – с большим выступом сзади и большим животом. Его нос напоминал красную луковицу, взгляд был тусклым. Мы выпили по стакану виски, что несколько привело его в себя, хотя он всё время беспокоился о своей жене, говоря, что должен торопиться в Уэльс, "или будет слишком поздно". Он говорил мне о “Похождениях повесы” [опера Стравинского в 3-х д.], которые слышал в первой передаче из Венеции. Он хорошо знал либретто и восхищался им: "Оден – самый большой мастер из всех нас". Я не знаю, насколько Дилан разбирался в музыке, но он говорил об операх, которые знал и любил, и о том, что ему хотелось бы сделать. “Его” опера должна была рассказывать об открытии заново нашей планеты после атомной катастрофы. Язык переродится, и в новом языке не будет абстрактных понятий; будут только люди, вещи и слова. Он обещал избегать поэтических вольностей: "Не хвалясь, я покончу с ними". Он говорил мне об Йитсе, которого считал величайшим лириком со времён Шекспира, и декламировал на память поэму с рефреном “Рассвет и огарок”". К сожалению, преждевременная смерть Дилана Томаса прервала намечавшееся сотрудничество поэта и композитора. [Уистен Оден (1907-1973) – английский поэт. [Уильям Батлер Йитс (Yeats, 1865-1936) – английский поэт и драматург, лауреат Нобелевской премии по литературе за 1923 год.] Стравинский и Маяковский (а также пианолы) Их встреча произошла в Париже в 1922 году. Вот что написал Стравинский о Маяковском: "Я помню его довольно плотным молодым человеком – ему было тогда двадцать восемь или двадцать девять лет. Я считал его хорошим поэтом, восхищался и продолжаю восхищаться его стихами. Он же настойчиво говорил со мной о музыке, хотя его понимание этого искусства было абсолютно мнимым. Он не говорил по-французски, и поэтому я всегда исполнял при нём роль переводчика. Вспоминаю один такой случай, когда я был посредником между ним и Кокто. Любопытно, что я легко находил французские выражения, переводя Маяковского, но не то было с русскими при репликах Кокто". Маяковского больше всего поразило жилище Стравинского, который в то время снимал студию на фабрике пианол фирмы Плейель, где занимался переложением своих произведений для пианол: "До окончания рабочего дня здесь немыслимо не только играть, но и сидеть. Даже через закрытые двери несётся раздирающий душу вопль пробуемых пианол... вверху крохотная комнатка музыканта, загромождённая роялями и пианолами. Здесь и творит симфонии, тут же передаёт в работу фабрике и, наконец, правит на пианоле музыкальные корректуры. Говорит о пианоле восторженно:"Пиши хоть в восемь, хоть в шестнадцать, хоть в двадцать две руки!" На Маяковского музыка Стравинского не произвела особого впечатления, впрочем, сам поэт признавал: "Между мной и музыкой древние контры". Также Маяковскому показалось странным, что Стравинский "числится новатором и возродителем “барокко” одновременно!" Сам Стравинский о своей парижской студии говорил несколько иначе: "...я заключил контракт с фирмой Плейель, по которому обязался переложить все свои сочинения для “механического пианиста” с оплатой 3000 франков ежемесячно и с правом пользования одной из парижских студий фирмы. Я иногда ночевал в студии Плейель и даже устраивал там приёмы, так что её можно считать одной из моих “резиденций”". Стравинский и транспорт В высказываниях Стравинского можно найти упоминания о самостоятельном использовании некоторых видов транспорта: "Швейцарию можно считать велосипедной стадией моей жизни. Велосипед служил там моим главным видом транспорта, и я стал специалистом, научившись ездить без помощи руля. Я не раз ездил на велосипеде от Монж вплоть дл Нешатель... В Ницце началась автомобильная стадия моей жизни (и закончилась). Я считал себя хорошим водителем – сначала Рено, позднее Гочкиса, - но никогда не водил машину в Париже и никогда не отваживался водить её в США, где, так или иначе, моя жизнь перешла в последнюю, аэропланную стадию". Ортега-и-Гассет Стравинский встречался с этим замечательным философом всего один раз в марте 1955 года в Мадриде: "Он был невысок ростом, но казался крупным из-за своей большой головы. Его торс напоминал мне римского государственного деятеля или философа, и я весь вечер старался вспомнить, которым же из римлян он был. Он говорил на образном французском языке, сильно картавя, громким и слегка хриплым голосом. Он обо всём говорил в образных выражениях: Тагус [Тахо] в Толедо – “артериосклеротичен”: Кордова – “куст роз, но с цветами под землёй и корнями снаружи”: искусство португальцев – “это их воспоминания о Китае, о пагодах”. Из своих современников-философов он с уважением отзывался о Шелере, Гуссерле, о своём учителе Когене и Хайдеггере. О школе Витгенштейна:"Философия, называющая себя логическим позитивизмом, претендует теперь на то, чтобы считаться наукой, но это всего лишь краткий приступ скромности". Он рассказывал об Испании... и смеялся над сентиментальностью туристов по адресу “бедняков, живущих в пещерах”, что, по его словам, они делали не из бедности, а по старинной традиции". [Хозе Ортега-и-Гассет (1883-1955) – испанский философ. Макс Шелер (1874-1928) – немецкий философ. Эдмунд Гуссерль (1859-1938) – немецкий философ. Герман Коген (или Коэн, 1842-1917) – немецкий философ. Мартин Хайдеггер (1889-1976) – немецкий философ. Людвиг Витгенштейн (1889-1951) – австрийский философ.] Габриэль Д’Аннунцио Несколько слов оставил Стравинский и об этом, некогда очень знаменитом, итальянском писателе: "...я часто видел его перед самой войной 1914 г., Дягилев же знал его ещё раньше; он был большим поклонником нашего русского балета... это был человек маленького роста, живой, изящный, очень сильно надушенный и лысый. (Гарольд Николсон весьма метко сравнил его голову с яйцом в “Some People”.) Он был блестящим рассказчиком, живым и очень занимательным, что так не походило на “разговоры” в его книгах". [Габриэль Д’Аннунцио (Рапаньетта, 1863-1938) – итальянский писатель. Гарольд Николсон (1886-1968) – английский писатель и дипломат.] Дом Малипьеро Очень забавно Стравинский описал дом композитора Малипьеро: "...это красивое венецианского стиля строение на склоне холма. Когда входишь в дверь под латинским изречением, погружаешься в ночную тьму. Темнота соблюдается ради пары сов, которые сидят в занавешенных клетках и тёмных углах и ухают на двух нотах в тон роялю Малипьеро, когда он берёт эти ноты. В саду видны доказательства его любви к другим пернатым божьим созданиям: на местах захоронения цыплят поставлены знаки; цыплята Малипьеро умирали от старости". [Джан Франческо Малипьеро (1982-1973) – итальянский композитор.]

Похоже скандинавские руны. Надо разбираться, в первую очередь в подлинности. Сейчас такого плана поделок масса.

Бескорыстие Гая Фабриция Однажды к бывшему консулу Гаю Фабрицию Лусцину (III в. до Р.Х.) прибыли послы от самнитов, которых он раньше победил, но после заключения мира оказал им же множество услуг. Фабриций был хорошим воином, славился по всей Италии своей справедливостью и простым образом жизни. До самнитов дошли известия, что прославленный полководец живёт чуть ли не в нищете. Они собрали крупную сумму денег и умоляли Фабриция принять эти деньги и пользоваться ими. Самниты считали, что такому великому полководцу и достойному человеку не подобает переносить такие лишения. Тогда Фабриций стал опускать раскрытые ладони от ушей к глазам, ноздрям, рту и так далее до самых ступней, а потом ответил послам самнитов: "Пока он в состоянии бороться и повелевать всеми теми членами, к которым прикоснулся, у него никогда ни в чем не будет недостатка. Поэтому он не примет деньги, которые совершенно ему не нужны, от тех, кто, как он знает, в них нуждается". Ведь земли самнитов в ходе недавней войны были сильно опустошены. Уловка Папирия В старые времена римские сенаторы обычно приходили в курию со своими сыновьями, которые ещё носили претексту, то есть они ещё не достигли совершеннолетия. Однажды некое важное дело отцы-сенаторы не успели рассмотреть за одно заседание и отложили его на следующий день, постановив, чтобы никто никому не рассказывал о рассматривавшемся деле до тех пор, пока не будет вынесено постановление. Мать мальчика по имени Папирий, который был в сенате вместе с отцом, стала настойчиво расспрашивать сына о том, что же обсуждали в сенате. Папирий ответил, что им запретили говорить об этом. Мать не отставала и продолжала свои расспросы ещё более резко и настойчиво. Тогда Папирий решил обмануть мамашу и сказал, что в сенате обсуждался очень важный вопрос: что полезнее для государства – чтобы один мужчина имел двух жён или чтобы одна женщина была замужем за двумя мужчинами. Услышав такие ужасные новости, мамаша кинулась к другим матронам. Всю ночь Рим бурлил, вернее, бурлила женское население города, а наутро к удивлённым сенаторам явилась огромная толпа почтенных матерей семейств. С плачем и воплями они стали умолять сенаторов: лучше, чтобы одна женщина была замужем за двумя, чем две за одним. Сенаторы удивлялись, так как не понимали, что означают эти просьбы. Тогда вышел мальчик Папирий и объяснил причину женских воплей. Он рассказал, как его мать настаивала, чтобы он сообщил ей о делах в сенате, и что он ей на это сказал. Сенаторы восхитились мудростью этого мальчика, но постановили, чтобы с этого дня мальчики больше не допускались в курию с отцами. Исключение было сделано только для Папирия, который за благоразумие в молчании и речах, редкое для его возраста, получил прозвище Претекстат. Государство или сыновья почтительность? На 213 год до Р.Х. консулами в Риме были избраны Квинт Фабий Максим и Тиберий Семпроний Гракх (?-213) во второй раз. Этот Квинт Фабий Максим был сыном знаменитого Квинта Фабия Максима по прозвищу Кунктатор (Медлительный, 280-203 гг. до Р.Х.). Кунктатор как раз был консулом предыдущего 214 года и обеспечил заочное избрание своего сына консулом. Вскоре после избрания Фабий Максим в сопровождении ликторов ехал верхом по Риму, а навстречу ему двигался верхом на коне его отец-проконсул. Кунктатор, как отец, не захотел спешиться перед сыном, а ликторы, зная их хорошие семейные отношения, не посмели вмешаться. Когда Кунктатор поравнялся с сыном, тот спросил у сопровождавших его ликторов: "Что дальше?" Ближайший ликтор понял, в чём дело, и велел Кунктатору спешиться, как это и полагалось делать любому римскому гражданину при встрече с консулом в сопровождении ликторов. Кунктатор подчинился приказу ликтора и похвалил сына за то, что тот охраняет и сохраняет власть, принадлежащую народу. Лисий и Платон Греческий софист Фаворин из Арелата (81-150) так сравнивал мастерство речей Лисия (445-380) и Платона (427-347): "Если из речи Платона уберёшь или изменишь какое-либо слово, причём сделаешь это наилучшим образом, то всё же нанесёшь ущерб изяществу; если из [речи] Лисия — смыслу". Отважный Зубастик В древнем Риме одним из самых прославленных воинов был Луций Спурий Дентат (Зубастый), которого избирали народным трибуном в 454 году до Р.Х. Его за храбрость даже сравнивали с Ахиллом, и не зря. В римских анналах были сведения о том, что этот Дентат участвовал в 120 сражениях, в которых получил 45 ранений в грудь и ни одного – в спину. За свою доблесть Дентат получил огромное множество различных наград: 8 золотых венков, 1 осадный венок, 3 стенных венка, 14 гражданских венков, 83 ожерелья, более 160 армилл, 18 копий и 25 фалер. Вместе со своими полководцами он отпраздновал десять триумфов и получал множество даров от войска из добычи за вызовы, брошенные врагам, и победы над ними. [Армилла – браслет, которым награждали за доблесть. Фалера – круглое украшение, иногда из золота или позолоченное; ими награждали за доблесть и носили на щите или на панцире. Копьё, которым награждали за храбрость, не имело железного наконечника.] Диоген и Ксениад Рассказывают, что известный философ-киник Диоген из Синопа (412-321) побывал в рабстве, будучи рождённым свободным. Коринфяник Ксениад захотел выкупить Диогена и поинтересовался, знает ли он какое-нибудь ремесло. Диоген ответил: "Я знаю, как повелевать свободными людьми". Ксениад был поражён таким ответом. Он выкупил Диогена, даровал ему свободу и нанял (как свободного человека) в учителя для своих сыновей, сказав: "Возьми моих детей, чтобы повелевать ими". Этого Ксениада из анекдота часто отождествляют с известным коринфским философом Ксениадом, но это вряд ли справедливо, так как философ Ксениад умер раньше, чем Диоген успел родиться. Аркесилай и богач Жил как-то в Афинах один чрезвычайно изнеженный богач, про которого было известно, что он не занимается развратом и нравственно неиспорчен. Волосы этого богача были всегда тщательно уложены, и у него был очень слабый голос и игривые чувственные глаза. Увидев этого богача и услышав его, философ скептик Аркесилай (315-240) сказал: "Нет никакой разницы, являетесь ли вы кинедами [развратниками] спереди или сзади". Ганнибал и Антиох III После поражения во 2-ой Пунической войне Ганнибал Барка (247-183) в 195 году до Р.Х. нашёл убежище при дворе сирийского царя Антиоха III Великого (241-187). Антиох III очень рассчитывал на помощь Ганнибала в предстоящей войне с Римом, однако, когда тот посоветовал немедленно начать вторжение в Италию, пока Рим не восстановил свою мощь после тяжелейшей войны, царь Антиох отклонил его совет. Вместо этого Антиох III вёл переговоры с Римом, с Карфагеном и укреплял свою армию. Однажды Антиох III вывел свою громадную армию в поле на манёвры и пригласил на них Ганнибала. Царь хотел продемонстрировать Ганнибалу всю мощь своей армии и её готовность к войне с Римом. Воины царя сверкали золотыми и серебряными украшениями, конница была украшена яркими попонами, сверкающими уздечками, фалерами и ожерельями. Вывел царь в поле и колесницы с блестящими смертоносными серпами и боевых слонов, на спинах которых возвышались богато украшенные башни. Антиох III был горд своим большим и богато украшенным войском. Он ожидал похвалы от Ганнибала и обратился к нему с вопросом: "Как ты считаешь, может ли все это сравниться с римлянами и достаточно ли для них [этого]?" Ганнибал же прекрасно видел всю слабость и небоеспособность сирийского войска и с едкой насмешкой ответил: "Достаточно. Я уверен, что всего этого вполне достаточно для римлян, хотя они и необычайно жадны". Ведь царь спрашивал про силу своего войска, а Ганнибал ответил о предстоящей добыче римлян.

“Ши” В древнем Китае право быть высшими судьями закрепилось за “учёными служилыми людьми”, вернее, они сделали всё возможное, чтобы присвоить себе такую репутацию. В древних источниках таких людей чаще всего называют “ши” или “шидафу”. Была широко распространена традиционная формула “ши юй шу” – “служилые люди и простонародье”. Такова была первая и грубая классификация китайского общества. Три категории Древний учёный и философ Хэ Сю (129-182) уже счёл возможным делить китайское общество на три категории: “высших ши” – к ним причислялись все “именитые роды”; “средних ши” – чиновников; “низших ши” – простых людей. Однако не все придерживались подобной классификации. Верхушка китайского общества династии Хань распространяла термин “ши” исключительно на себя, так что все китайцы прекрасно знали, кого можно называть “ши”, а кого нельзя. Ши и простолюдины Учёный Чжунчан Тун (180-220) так определял различие между “ши” и простолюдинами: "Тех, кто работает мускулами, называют людьми – люди берут за образец сильных мужчин. Тех, кто использует ум и талант, называют ши – ши ценят умудрённых старцев". Проблема выбора В центре идеологии и политической культуры “ши” лежали проблемы выбора службы, отношения к власти и уединения. Так в одном из комментариев к “Книге Перемен” говорится: "Путь благородного мужа – то выходить на службу, то скрываться в уединении, то молчать, то говорить". Путь “ши” В книге "Лунь юй" написано о людях “ши”: "Цзэн-цзы [ученик Конфуция] сказал:“Не бывает ши без широты ума и твердости духа. Его ноша тяжела, а путь его долог. Гуманизм – вот ноша, которую он считает своим долгом нести, – разве не тяжела она? Только смерть прерывает его путь – разве не долог он?”" Трансформация “ши” Через пару сотен лет ситуация значительно изменилась, так что философ Мэн-цзы (372-289 до н.э.) уже с полным правом мог написать: "Нынешние шидафу – все преступники, все они поступают по собственному произволу, потакая своим порокам". Тоска Лян Суна В эпоху поздней Хань царедворец Лян Сун был за какую-то оплошность отослан из столицы на службу в провинцию. Пребывая в глубокой тоске, Лян Сун писал: "Великому мужу подобает при жизни получить титул хоу, а после смерти получать подношения в храме предков. Если это не получается, можно, сидя взаперти, взращивать волю, наслаждаться чтением “Книги Песен” и “Книги Преданий”. А служба в провинции унизительна словно каторга". [Хоу – второй по знатности титул в древнем Китае. Вначале он был наследственным, но во времена династии Хань наследование титула было прекращено. Обычно этот титул сопровождался названием города или местности, которыми управлял хоу.] Появление “ши” Люди “ши” массово стали появляться в эпоху “Борющихся царств” (V-III вв. до н.э.). В обстановке политической раздробленности государства “ши”, странствующие учёные, стали предлагать свои услуги различным правителям. Так возникли учёные служилые люди, примкнувшие к правителям царств и даже уделов. Они находились на положении “гостей” своих хозяев, считались добровольно к ним примкнувшими, но всем им обязанными. Их положение первоначально определялось только службой. Кун Жун в детстве Известный поэт и философ Кун Жун (153-208) принадлежал к очень знатному семейству и был далёким потомком самого Конфуция. В своём клане он прославился с раннего детства. Однажды маленький Кун Жун вместе с шестью старшими братьями ел в саду сливы и выбирал себе самые маленькие плоды. Удивлённым родителям он пояснил: "Мне, младшему, полагается брать маленькие". Вот тогда его и выделили в клане. Положение “ши” Стоит заметить, что положение “ши” во времена династии Хань очень сильно зависело от поведения и отношения к ним связанных с ними людей. Часто случалось так, что “ши” был ни в чём не виноват, но не имел права защищать свою репутацию. Некий правитель уезда встречал проезжающего мимо его резиденции своего старого покровителя, который и рекомендовал его на государственную службу. Однако этот покровитель по каким-то причинам не стал останавливаться и поехал дальше своей дорогой. Правитель уезда в отчаянии воскликнул: "Теперь весь мир будет смеяться надо мной!" Он покинул свой пост [правитель уезда не мог оставлять свой пост без прямого приказания вышестоящего начальства] и помчался догонять проехавшего покровителя. Добившись у того аудиенции, правитель уезда с громадным облегчением смог уйти в отставку. Типичный “ши” Пример типичного представителя “ши” найдём в биографии учёного Чоу Ланя: "Когда [его] жена и дети поступали дурно, он снимал шапку (в знак публичного раскаяния) и обвинял себя. Когда же жена и дети приходили с извинениями, они не осмеливались войти в главную залу дома до тех пор, пока Чоу Лань не надевал шапку вновь. Домочадцы никогда не видели на его лице выражения радости или гнева". Спор двух “ши” В заключение рассмотрим характерный эпизод из жизни “ши”. Однажды Чэнь Фань и Ли Ин спорили о своих заслугах “в области добродетели” и никак не могли договориться о том, кому принадлежит первенство. Тогда они обратились к известному историку и музыканту Цай Юну (132-192), который рассудил их следующим образом: "Чэнь Чжунцзюй силён в критике вышестоящих. Ли Юаньли строг в управлении нижестоящими. Критиковать верхи трудно, управлять низами легко". После этого Цай Юн поставил Чэнь Фаня после “трёх правителей”, а Ли Ина – на первое место среди “восьми героев”. “Три правителя” – три мифических правителя древнего Китая, которые пришли на смену пяти первым императорам. После “трёх правителей” в Китае начинается отсчёт правивших династий Инь, Чжоу и т.д. “Восемь героев” считаются в Китае покровителями различных умений и ремёсел.

Учителя сочувствия "Мне кажется, что от лошадей я научился сочувствию существам не таким смышлёным и проворным, как человек, научился жалеть малых мира сего". Работа "По темпераменту я бродяга и бездельник. Я не настолько люблю деньги, чтобы ради них работать. Глупо, что в жизни приходится так много работать. И, что самое печальное, работа – это единственное занятие, которым можно заниматься восемь часов подряд, изо дня в день. Невозможно есть, пить или любить восемь часов подряд, а вот работать - можно. И по этой причине человек делает себя и других людей такими несчастными". Джойс "К “Улиссу” Джойса следует относиться так же, как относится к Ветхому Завету безграмотный баптист-проповедник, - с верой". Люди от 20 до 40 "Люди между двадцатью и сорока годами малопривлекательны. Ребёнок на многое способен. Но он многого и не понимает. Человек начинает многое понимать, когда уже мало что может сделать, - после сорока. Между двадцатью и сорока годами у человека крепнет воля, он становится опасным, но он ещё даже не приблизился к пониманию вещей. Под давлением среды и собственных влечений его стремление к деятельности может приобрести пагубные формы: человек становится сильным прежде, чем он становится нравственным. Страдания миру принесли люди в возрасте от двадцати до сорока... все эти Гитлеры и Наполеоны, то есть люди, имена которых стали символом человеческих мук и страданий, – все они были в возрасте между двадцатью и сорока годами". Память о Конфедерации Вопрос: "Вы слушали в детстве рассказы ветеранов армии Конфедерации?" Фолкнер: "Да, когда мне было пять-семь лет, в 1904-1907 годах, я был уже большой мальчик и мог слушать и понимать. Но они мало рассказывали об этой войне, о войне говорили мои тётки, старые девы. Они так и не сдались. Но я помню и стариков. В День памяти павших они надевали потрёпанную старую форму и вытаскивали старое знамя. Да, помню многих. Но не сдались именно женщины. Моя тётка любила ходить в кино, в местном театре показывали фильм “Унесённые ветром”, она ходила смотреть, но как только на экране появлялся Шерман, она вставала и уходила. Она заплатила деньги, но не станет же она платить за то, чтобы сидеть и смотреть на Шермана". Запахи Вопрос: "В “Сарторисе” и “Непокорённых” очень часто упоминаются разные запахи: запах мула, вербены. Игроки в теннис тоже издают сильный запах. Почему этот мотив так настойчиво повторяется в книгах?" Фолкнер: "Право, не знаю, возможно, потому, что у меня сильное обоняние, сильнее, чем слух. Здесь нет никакой серьёзной причины, никакого сознательного плана. Это просто один из элементов той среды, которую описывает художник. Та же слышишь обороты речи, чувствуешь разные запахи, просто, возможно, у меня сильнее развито обоняние, чем слух". Охота Вопрос: "Что для вас значит охота?" Фолкнер: "Для меня охота – символ стремления к цели. Большая часть человеческой жизни состоит из стремления к какой-то цели. В том смысле, что единственная альтернатива жизни – неподвижность, а значит, смерть. Охота – символ преследования, которое составляет естественное состояние человека, пока человек жив; и я высказал это с помощью средств, которые были мне хорошо знакомы и казались драматичными... нужно не только преследовать, но и догнать – и потом сжалиться и не уничтожить; поймать, потрогать и отпустить, потому что тогда можно будет завтра снова начать погоню. Если же уничтожить то, что поймал, всё пропадёт, погибнет". Шервуд Андерсон "В истории американской литературы его ещё пока не поставили на подобающее ему место. По моему мнению. Он отец всего нашего поколения: Эрнеста Хемингуэя, Эрскина Колдуэлла, Томаса Вулфа, Дос Пассоса. Ну, конечно, Марк Твен в этом смысле всем нам дедушка. Но Шервуд Андерсон, по моему мнению. Пока ещё не получил заслуженного признания". Шекспир "Шекспира лучше прочесть, чем смотреть, как играют Шекспира". Указатель имён Шервуд Андерсон (1876-1941). Томас Вулф (1900-1938). Джеймс Джойс (1882-1941). Эрскин Колдуэлл (1903-1987). Джон Дос Пассос (1896-1970). Марк Твен (Сэмюэл Клеменс, 1835-1910). Эрнест Хемингуэй (1899-1961, NP по литературе 1954). Уильям Шерман (1820-1891).